Часть 17. "Поздравляю с твоим праздником!"

— Паша? — Женщина в синей форме проходила мимо, остановилась, вгляделась. — Паш? — Привет, Том. — Вернулся, значит! — Она подошла ближе, увидела разбитую губу, синяки. — Пойдем, обработаю, — указала рукой на его лицо — Да не нужно. — Я сказала, пойдем!       Она развернулась и пошла к комнате отдыха, даже не оглядываясь. Паша вздохнул, поднялся, пошёл за ней. Спорить с Тимофеевой было бесполезно — он знал это ещё с тех пор, когда они только начинали работать вместе.       В комнате отдыха на диване сопел Камышов, укрытый старым пледом. Тимофеева усадила Рыкова за стол, кинула на него грозный взгляд. — Сиди, я сейчас, за ящиком схожу!       Она усадила Рыкова за стол, кинув на него грозный взгляд. — Ну Том, ну я что, маленький что-ли? — Паша попытался улыбнуться, но губа заболела. — Я сам врач, обработаю... — Сказал он вслед рыжей.       Она уже вышла. Камышов зашевелился на диване, приподнял голову, протёр глаза. Увидел Рыкова — и сел. — О, Пашка, привет! — голос сонный, но удивлённый. — Ты чего здесь? Вернулся? — Ага, — Паша опустил голову. — Привет.       Вернулась Тимофеева. В руках — оранжевый ящик, тот самый, с которым они выезжают на вызовы. Поставила на стол, открыла, достала перекись, вату, пластырь. — Повернись сюда. — скомандовала она, смачивая вату. — Ты к нам надолго? — Том, ну ты то не начинай! — Сказал Камышов. — Я думаю, он уже наказан. — Я то и не начинала! — Цыкнула на любимого. — Ты что, за него?       Коля лишь закатил глаза, цыкнув в ответ. Паша послушно повернулся. Она начала обрабатывать ссадину на скуле — перекись зашипела, защипало. — Не знаю, — сказал Рыков тихо в ответ на поставленный ему вопрос.       Тимофеева замерла на секунду, потом продолжила. Камышов сел прямо, смотрел на них, молчал. Она промолчала. Закончила обрабатывать скулу, взялась за разбитую губу. — Сейчас потерпи, — сказала она. — Здесь больно будет.       Она аккуратно приложила вату к губе. Паша зарычал, но не отстранился. Камышов встал, сделал кружку чая и достал свой бутерброд из контейнера. — Ешь, — сказал он, ставя еду перед Пашей. — Не спорь. — Спасибо, — Паша взял кружку, сделал глоток.       Чай был сладкий, горячий. Бутерброд — с колбасой, которую Камышов, наверное, припрятал на ночную смену. — Руки давай. — Том, не надо, они уже зажили. — Давай, сказала.       Он протянул руки. Она смочила новую ватку, начала обрабатывать царапины. Молчала. Камышов стоял рядом, смотрел. — Она ждала тебя месяц, — тихо сказала Тимофеева. — Я знаю, — Паша опустил голову. — Я знаю, Том. Что мне теперь делать? Как вернуться? Как посмотреть ей в глаза?       Тимофеева молчала. Камышов подошёл, положил руку на плечо Рыкову. — Иди, — сказал он. — Утром иди. Стучись, пока не откроет. Она откроет. Она ждала. — А если не откроет? — Откроет, — Тимофеева встала, взяла оранжевый ящик. — Она сильная. И она тебя любит. Даже если сейчас злится. Любит. — Возьми форму чистую у Саныча, всё лучше чем в этом. — Порекомендовал Николай. — Да Сан Саныч не даст. — Поспешила разочаровать рыжая. — Скоро Пётр Иванович придёт, он даст. — Посмотрев на свои наручные часы, сказала женщина. — Спасибо. — 309 бригада, вызов! — Донеслось из динамиков. — Мы поехали, Паш, давай. — Собирая ящик, вымолвила Тимофеева. — Ты это, — сказал Камышов. — Спать ложись. Завтра важный день.       Паша допил чай, доел бутерброд. Посмотрел на дверь, за которой был длинный коридор подстанции, на графики на стенах, на расписание смен, которое он знал наизусть. Встал, взял плед, который Коля оставил, устроился на том же диване. Он закрыл глаза. Завтра будет первый день апреля. Новый месяц. Новая жизнь. Или попытка её начать. Он пойдёт к ней. Будет стоять на пороге, пока она не откроет. Будет ждать, сколько понадобится. Потому что он вернулся. Потому что она — его дом. Даже если он сам разрушил этот дом, он его отстроит. Кирпичик за кирпичиком. День за днём.       Утро. Паша уже не спал. Он лежал на диване в комнате отдыха, укрытый старым пледом, смотрел в потолок и слушал, как просыпается подстанция. Где-то хлопнула дверь, заговорили голоса, зазвонил телефон в диспетчерской. За окном светало — серая, мокрая Москва, но светлело. Новый день. Первый день апреля. Он сел, провёл рукой по лицу. Пластырь на губе приклеился намертво, под ним всё ещё ныло. Он встал, сложил плед, повесил на спинку дивана. Вышел в коридор.       Пётр Иванович уже был на месте. Сидел в своей каморке, пил чай, перебирал бумаги. Увидел Пашу — поднял голову, но ничего не сказал. Только кивнул. Паша кивнул в ответ. — Форма там, — аптекарь указал на шкаф. — Возьми, твоя, сменная. — Спасибо, — Паша открыл шкаф, достал форму. Куртка оказалась великовата, штаны — впору. Всё-таки, он похудел за этот месяц. Он переоделся. Посмотрел на себя в зеркало — чужой, худой, но в форме. Своей форме. Будто вернулся.       Он вышел на крыльцо. Двор подстанции был пуст, только скорая у ворот прогревала двигатель. Паша посмотрел на небо — серое, но высокое, чистое. Вчерашний дождь кончился. Он глубоко вдохнул и пошёл. К ней.       Ольга проснулась от того, что за окном было светло. Она не помнила, когда уснула — то ли в час, то ли в три. В голове тяжесть, во рту горечь, на душе — пустота. Она лежала, смотрела в потолок, слушала, как в соседней квартире кто-то собирается на работу, как внизу, под окнами, проехала машина, как запели птицы. Апрель.       Она встала, прошла на кухню. Свитер Паши всё ещё висел на стуле. Она посмотрела на него, прошла мимо. Налила воды, выпила. Поставила чайник, достала чашку. Ждала. Сама не знала, чего. Звонка? Сообщения? Стука в дверь?       Чайник закипел. Она заварила чай, села за стол. Смотрела на окно, на серое небо, на крыши домов. Думала о том, что сегодня нужно забрать Алину. Что нужно ехать на подстанцию. Что нужно жить дальше. А он... Он сказал, что придёт. Сказал вчера Косте? Или ей? Она не помнила. В голове всё перемешалось.       Она допила чай, поставила чашку в раковину. Подошла к окну. Двор пустой. И он. Стоит у подъезда. В голубой форме скорой, которая висит на нём, он смотрит на её окна. Паша.       Ольга замерла. Он стоял, не двигаясь, смотрел вверх. Но не видел её, солнечный свет бликовал от окон ему прямо в глаза. Она видела его лицо — бледное, с пластырем на губе, с синяками. Он ждал. Не звонил, не стучал, просто стоял и ждал.       Она отошла от окна. Сердце колотилось. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Что делать? Открыть? Не открывать? Позвонить Косте? Спуститься? Она не знала. Простояла так минуту, другую. Потом открыла глаза, посмотрела на дверь. На ключи, которые висели в прихожей. На свои вещи. На Пашин свитер, который всё ещё висел на стуле.       Она опустила руки. Потом взяла ключи, надела куртку и вышла. Прям так, в пижаме, а сверху в куртке. На ногах мягкие сапожки.       Лифт спускался медленно, как назло. Она смотрела на цифры, которые предательски двигались со скоростью черепахи, ну, ей так казалось на тот момент. Двери открылись. Она вышла в подъезд, толкнула тяжёлую дверь на улицу.       Он стоял в трёх метрах. Увидел её — шагнул вперёд, остановился. Смотрел, не дыша. — Оль, — сказал он. Голос хриплый, чужой.       Она молчала. Смотрела на него — худого, чужого, в голубой форме, с пластырем на губе. Смотрела и не могла вымолвить ни слова. — Я пришёл, — сказал он. — Ты говорила — завтра. Я пришёл.       Внутри всё кипело — злость, боль, облегчение, надежда. Но наружу ничего не выходило. Она просто стояла и смотрела на него. Облокотилась на перила возле ступенек. — Я вижу, что пришёл.       Вытащила из кармана куртки пачку сигарет. Закурила. Тот не шевелился, хотя ему очень захотелось отобрать сигарету и выкинуть её к чёрту. Хотелось отругать её за это, но не мог себе этого позволить. — Ты поел? — спросила она максимально холодно, ей было плевать на самом деле.       Затянулась противным дымом. Выдохнула. Он смотрел на неё так, будто видит в последний раз. — Да, — он соврал. Она знала, что тот врёт. — Заходи, — сказала она и развернулась к подъезду. — Яичницу сделаю.       Он стоял, не двигаясь. — Оль, я... — начал он. — Заходи, — повторила она, не оборачиваясь. — Не на пороге же стоять! — Психанув, потушила сигарету и потянулась за ключами.       Дверь пиликнула. Мужчина хотел было открыть её для неё, но Оля сделала это быстрее. Они находились в пяти сантиметрах друг от друга. Ему казалось, что он чувствует запах её волос, но нет, это был запах только что потушенной сигареты. Не запах Ольги.       В лифте они молчали. Она смотрела на цифры, он — на неё. Цифры вновь бесконечно долго менялись. Потом двери открылись. Она вышла, достала ключи, открыла входную. Он переступил порог.       Квартира пахла ею, дочкой, чем-то ещё — домом, а также болью. Он остановился в прихожей, не решаясь идти дальше. Он не знал, что делать. Она быстро разулась, скинула куртку, оголив плечи, оставшись в тонкой домашней сорочке. Прошла на кухню, взяла сковородку, поставила на плиту. Разбила два яйца.       Тот наконец-то решился разуться, скинуть рабочую куртку. Зашёл в ванную, там до сих пор висела его вторая куртка, с надписью "Скорая помощь" на спине. Она так и не убрала её с тех пор, как постирала. Умылся, не трогая пластырь на губе. Вытерся своим полотенцем, которое лежало там же, где он его бросил в последний раз. Будто и не уходил. Прошёл в гостиную. На столике лежали упаковки от лекарств, много. Также там появились пустые пачки от успокоительных, а ещё лекарств от сердца. Она курила, пила кофе, закидывалась успокоительными, при этом лечила сердце... Пыталась. Её заставлял Кулыгин.       На диване лежали пелёнки, игрушки. Он прошёл на кухню. Женщина уже приготовила ему яичницу, без соли, без перца. Стояла к нему спиной. По лицу предательски стекали слёзы. — Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Ешь.       Он сел за стол. Она поставила перед ним тарелку с яичницей, хлеб, чай. — Ты плачешь, Оль? — Посмотрел на неё, как она повернулась. — Нет. — Ответила сухо, сразу вытерев слёзы. — Ешь, — сказала она. — Потом поговорим.       Она ушла с кухни. Пошла в ванную, закрылась там. Включила воду. Он знал, что она плачет, что ей больно. Понимал всё. Эта пресная, чуть сыроватая яичница казалась ему произведением кулинарного искусства. Доел до конца, пытаясь сформулировать, что он будет говорить ей. Встал, помыл свою тарелку, а в раковине лежали почти все чашки, что были в доме. На них остались разводы от кофе. Решил их пока не трогать. Она не могла убираться, только иногда приезжал Костя и мыл ей посуду, готовил поесть.       Рыков вышел с кухни, прошёл в гостиную, слыша, как в ванной течёт вода, как Ольга всхлипывает, пытаясь прийти в себя. Сел на диван, немного прибрав вещи Алины на нём. Вдруг вода выключается. Дверь открывается. Выходит она, белки глаз красные, но при этом выглядела шикарно для него. Нет, она не накрасилась, не переоделась, ничего не сделала такого, просто смыла с себя слёзы и напряжение. — Давай поговорим, Оль?...       Он спрашивает. Не требует, не оправдывается. Спрашивает. Просто спрашивает, потому что она решает. Смотрит на её голые плечи, ключицу, шею.       Ольга села напротив, скрестила руки на груди. Смотрела на него. Он сидел, опустив голову, и молчал. Ждал. — Ну? — сказала она. — Говори.       Он поднял глаза. Теперь тоже красные, мокрые. — Я не знаю, с чего начать. — С начала, — она откинулась на спинку дивана. — С того утра. Когда ты ушёл.       Паша выдохнул. И начал говорить. Дрожащим голосом, сбивчиво, иногда замолкая, будто проглатывая слова вместе с болью. Рассказывал, как сел в чужую машину, как очнулся за Рязанью, как его выбросили в поле. Как дети нашли его, как он лечил Клаву, как помогал им по хозяйству, чуть ли не заменяя сиротам отца, как жил на печи, смотрел на звёзды и думал о ней. Как шёл пешком через всю центральную Россию, потому что не мог не вернуться.       Ольга слушала молча. Не перебивала, не задавала вопросов. Сидела, сцепив пальцы, смотрела на его исцарапанные руки, на пластырь на губе, на синяки, которые уже начинали желтеть. Слушала и чувствовала, как дрожит его голос.       Когда он замолчал, в квартире стало тихо. Только часы на стене тикали да за окном шумел город. — Сегодня первое апреля, — сказала она.       Он поднял голову, не понял. — Твой профессиональный праздник, — она усмехнулась уголками губ. — День дурака.       Он смотрел на неё, не зная, что сказать. — Я с ума сходила, — она встала, подошла к окну. — Думала, ты мёртв. Или жив, но не хочешь возвращаться. А ты...       Она отвернулась от него. — А ты дурак, Паша. — Знаю, — сказал он. Голос хриплый. — Самый большой дурак, которого я знаю. — Знаю, Ольчик... — А я не хочу тебя знать. Я не хочу тебя знать, Паша. Ты меня бросил. Ты меня бросил с больным ребёнком, ты не брал трубку, ты не звонил, ты не искал способ вернуться! Ты лечил чужую, ЧУЖУЮ девочку, а я тут... я тут чуть не умерла. — Оль... — Не перебивай! — она встала, отошла к окну. — Ты знаешь, что я чувствовала, когда поняла, что ты пропал? Я думала — он меня не любит. Он ушёл, потому что я плохая жена, плохая мать, потому что я не давала ему покоя, потому что я... потому что я заслужила этого... — Это не так. — А как? — она повернулась. — Как, Паша? Объясни мне, как? Ты ушёл, не сказав ни слова.       Она замолчала. Он сидел, опустив голову, и молчал. — Я ненавижу тебя, — сказала она. — Я так тебя ненавижу... — Я знаю, — он поднял глаза. — Я тоже себя ненавижу. — Ненавидь, — она вытерла вновь подступившие слёзы. — Ненавидь сколько хочешь. Но ты здесь. Ты вернулся. И я... я не знаю, что с этим делать... Можешь собирать свои вещи и уходить. Я вижу, что ты жив, что с тобой всё в порядке, можешь идти! За ребёнка не переживай, может, суд разрешит тебе с ней видеться, не хочу лишать Алину отца. Но я не хочу тебя видеть, по крайней мере, сейчас.       Паша встал. Лицо его побелело, глаза сильнее сузились. — Какой суд? — голос сорвался. — Ты о чём, Оль? — А ты думал, что мы сейчас будем жить, как раньше? Как будто ничего не случилось? Я открылась тебе, Рыков, открыла всю себя, всю свою душу! Знаешь, как больно, когда в сердце нож? — Олечка, не нужно нам развода... Извини меня... — Мне нужно ехать на работу, — Она отвернулась. — Собирай вещи и вали отсюда. — Опять эта проклятая работа! — Он не выдержал. — Она тебя спасла, да? Ты в ней спряталась, в этих бумажках, в этих отчётах, в проверках! Ты туда сбежала, вместо того чтобы... — Вместо чего?! — она развернулась, глаза горели от боли. — Вместо того чтобы сидеть в четырёх стенах и ждать, когда ты соизволишь вернуться? Ждать, как собака у двери? Я, знаешь ли, жить хотела! Ради дочери! Ради себя! Ради того, чтобы не сойти с ума! — А я?! — он шагнул к ней. — Я каждый день думал о вас! Я каждую ночь не спал, потому что боялся, что ты меня забыла! Что ты нашла кого-то другого, что ты... — Кого-то другого?! — она засмеялась, но в смехе не было ничего весёлого. — Ты меня месяц не видел, а я тем временем нашла кого-то другого! Да я на работе от людей шарахалась, Рыков! Я в зеркало на себя смотреть не могла, потому что видела там ту, которую бросил муж! Какую-то жалкую, никчёмную... — Не говори так! — Он схватил её за плечи. — Не смей так говорить! — Тряс за плечи. — А ты не смей меня трогать! — Она вырвалась. Отошла к стене. — Не имеешь права! Ты ушёл! Ты меня бросил! А теперь пришёл, и всё, я должна радоваться? Прыгать от счастья? Простить? Забыть? — Я не прошу забыть! — он ударил кулаком по стене. — Я прошу дать мне шанс! ОДИН ШАНС! — А ТЫ ДАЛ МНЕ ШАНС?! — она закричала в ответ. — Ты дал мне шанс, когда уходил? Когда я звонила, а ты молчал? Когда я думала, что ты мёртв, а ты... ты, оказывается, на печи лежал да звёзды считал! — Я не мог! — он почти кричал. — Я НЕ МОГ вернуться! У меня не было денег, не было ничего! Я бы умер по дороге, и ты бы никогда не узнала, что я мёртв! — А ты узнал бы, что я умерла?! — она подошла вплотную. — Узнал бы, что у меня сердце остановилось? Что меня в реанимацию увезли? Что Костя меня откачивал? Ты бы узнал, что я умирала, пока ты там... детей чужих спасал?!       Паша сжал кулаки, лицо перекошено. — А что я должен был сделать? Бросить их? Уйти и сказать — извините, у меня свои проблемы, вы тут как хотите? Я врач, Оль! Я клятву давал! — А мне ты клятву давал?! — она ткнула пальцем ему в грудь. — В загсе! Перед людьми! Перед Богом! Любить, уважать, в горе и в радости! А ты... ты выбрал чужих! Ты выбрал их, а не меня! Не Алину! — Я не выбирал! — он схватил её за руку. — Я не выбирал, слышишь? Я просто не мог иначе! Если бы ты видела её, эту девочку... она умирала, Оль! И если бы я ушёл, её бы разлучили с братом, отправили бы в детдом, и она бы... — А Алина?! — она вырвала руку. — Алина в детдоме не оказалась бы? Если бы я умерла? Если бы моё сердце не выдержало? Кто бы её растил? Костя? Нина Михайловна? Они бы взяли, да, но это не мать! Это не отец! Ты её отец, Паша! Ты! А не какой-нибудь левый мужик.       Он замер. Смотрел на неё, тяжело дышал. В глазах — боль, злость, отчаяние. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, Оль. Я знаю, что ты права. Я знаю, что я всё испортил, что ты меня ненавидишь. И я... я заслужил это. — Заслужил, — она выдохнула, голос сорвался. — Заслужил!       Она отошла, встала к нему спиной, опершись руками о стол. В комнате было тихо. Только их дыхание — частое, сбитое. Только слёзы, которые она не могла остановить. — Уходи, — сказала она. — Пожалуйста, уходи, Паша. — Я не уйду, — он стоял, не двигаясь. — Я не уйду, пока ты меня не выгонишь. Физически. — Я выгоню! — она развернулась. — Я полицию вызову! — Вызывай, — Павел смотрел на неё спокойно, устало. — Вызывай, Оль. Я подожду. Я буду ждать, ждать, сколько понадобится. Я тебя больше не брошу. Даже если ты меня прогонишь. Даже если ненавидишь. Я буду рядом. — А я не хочу, чтобы ты был рядом! — она закричала. — Я не хочу тебя видеть! Не хочу знать! Не хочу чувствовать! Я хочу, чтобы ты исчез! Чтобы тебя никогда не было! Чтобы я тебя никогда не встречала! Чтобы Алина росла без такого отца, как ты!       Она замолчала. Эти слова повисли в воздухе. Он стоял, опустив голову, и молчал...