Часть 18. "Пусто-та"

      Она не может простить. Не сейчас. Слова "чтобы Алина росла без такого отца, как ты" — это не то, что можно забрать обратно через пять минут, даже молча. Если она сейчас подойдёт и возьмёт его за руку — это будет ложью. Слабостью. И она это знает.       В квартире душно, он рядом, она всё ещё чувствует его запах, слышит его дыхание. Если она останется — она сломается. Или начнёт снова кричать. Или сделает то, о чём потом пожалеет. Ей нужно выйти. Проветриться. Прийти в себя. Работа — единственное место, где она знает, что делать. Где она сильная.       Ей нужно время. Не час, не утро. Ей нужно переварить. Она кричала, плакала, ненавидела. Теперь нужно остыть. Понять, что она чувствует на самом деле.       Она замолкает. Смотрит на него. Потом идёт в спальню и, щёлкнув замком на двери, переодевается. Выходит — уже в форме, с собранными волосами, с лицом, которое ничего не выражает, с маской. Маской того, что всё хорошо. — Я на работу, — говорит она. — Ключи оставишь на столе. — Оль... — Не надо, — она берёт сумку, свои ключи. — Я не знаю, что будет. Но сейчас — мне нужно ехать.       Его ключи, оказывается, всё это время были дома, весь месяц, ждали его в прихожей.       Она уходит. Дверь закрывается. Он остаётся один в их, нет, уже в её квартире. Это теперь не его дом, его выгнали. Слышит, как лифт уезжает вниз. Как хлопает дверь подъезда. Как заводится её машина. Как она уезжает. А потом тишина. И ему нужно решить — уйти или ждать.       Он остаётся. В её квартире. С её вещами, с её запахом, с фотографиями. Он видит пустые пачки от успокоительных, гору грязных чашек, свитер, который она явно носила вместо него. Только сейчас до конца до него доходит масштаб того, что она пережила. И он остаётся ждать. Потому что обещал.       Идёт на кухню. Раковина полна чашек. Кофейные разводы засохли, на дне — коричневая гуща. Он открывает кран, берёт губку. Моет. Одну за одной. Медленно, тщательно. Не потому что надо — потому что это единственное, что он может сделать. Смыть с её посуды следы её одиночества. Ставит чашки на сушилку, вытирает раковину. Смотрит на холодильник — там висит фотография Алины. Маленькая, пухлая, улыбается беззубым ртом. Он смотрит на неё и не может оторваться.       Потом идёт в спальню. На кровати смятая простыня, одна подушка. Его подушку она закинула куда-то в угол комнаты, к его шкафу, наверное, со психу. Так и не подняла. Он садится на край кровати, проводит рукой по ткани. Пахнет ею. Закрывает глаза. Вспоминает, как она кричала: "Чтобы Алина росла без такого отца, как ты!" Слова всё ещё болят. Он знает, что она не хотела. Или хотела. В тот момент — хотела. И он это заслужил.       Он встаёт, идёт в ванную. Видит свою куртку — ту, что он носил, с надписью "Скорая помощь". Она постирала её, повесила сушиться. Потом не убрала. Так и висит. Он касается рукава, трогает нашивку. Потом снимает с плечиков, складывает и относит в прихожую. Кладёт на тумбочку. Потом возвращается на кухню, ставит чайник. Ждёт, пока закипит. Наливает себе чай, садится на её место — на тот стул, на котором она сидела каждое утро, глядя в окно, пока он готовит ей завтрак. Пьёт. Горько.       Затем открывает холодильник. Пусто. Полка детского питания, пара яиц, засохший сыр. Она сегодня не ела, да и вчера тоже. Он закрывает его, возвращается в спальню. Паша срывает простыню, пододеяльник, наволочки, те чуть ли не трещат по швам от резкости его действий. Относит в ванную, загружает стиральную машину. Сыплет порошок, не глядя — столько же, сколько всегда. Включает.       Потом идёт в гостиную. Собирает пустые пачки от успокоительных, упаковки от лекарств. Молча, методично. На кухне находит мусорный пакет, выбрасывает всё. Протирает стол. Складывает пелёнки, игрушки, убирает в корзину. Поправляет плед на диване.       Он двигается по квартире, как по знакомому маршруту — знает, где что лежит, куда что убирать. Только везде следы её одиночества. Она не мыла, не стирала, не убирала — у неё не было сил. Он делает это за неё. Молча. Потому что это всё, что он может сейчас сделать.       Стиралка заканчивает цикл. Он достаёт бельё, развешивает на сушилке. Простыня пахнет порошком. А её слова бьют в затылок. Он запомнил каждое.       В квартире теперь чисто. Он вымыл посуду, убрал мусор, перестелил постель, постирал бельё. Всё, что мог. Осталось только ждать.       Собирать вещи или нет? Будет развод? Я больше не увижу дочь? Эти мысли ударяют по лицу больнее, чем ударил его Костя там, на подстанции.       Ключ в замке повернулся, дверь открылась. Паша сидел на кухне, на её стуле, сжимая в руках чашку остывшего чая. На пороге стоял Костя. С двумя пакетами, с ключами в руке, с лицом, которое сначала было удивлённым, потом — мрачным. — Ты, — сказал Костя.       Не поздоровался, не спросил, как дела. Просто — ты. Вошёл, закрыл дверь, поставил пакеты на пол. Смотрел на Пашу, на квартиру — чистую, вымытую, чужую. Потом спросил: — Она знает, что ты здесь? — Знает. Она ушла на работу. Сказала, что не знает, что будет.       Костя усмехнулся. Безрадостно. — Не знает, что будет, — повторил он. — А ты, значит, решил тут порядок навести? Квартиру вылизать? Чтобы что?       Паша молчал. Смотрел на Костю, на его сжатые челюсти, на его руки, которые сжимались в кулаки. Потом спросил тихо: — У тебя с ней что-то было?       Костя замер. Посмотрел на него так, будто Паша только что ударил его чем-то острым. — Ты... — голос сел, потом набрал силу. — Ты что, ахуел? — Я спросил, — Паша не отводил взгляда. — Ты ей продукты возишь, посуду моешь, за ребёнком смотришь. Ты её уговаривал поесть, поспать, таблетки пить. Ты здесь как хозяин. Ключи у тебя свои даже. — Ключи у меня, потому что она меня попросила! — Костя шагнул к нему, голос сорвался на крик. — ПОТОМУ ЧТО ОНА НЕ МОГЛА ОДНА! Потому что у неё никого не было, кроме меня, меня и Нины Михайловны! А ты... ты там был, в своей деревне, а я... я её откачивал, когда у неё сердце остановилось! Я в реанимации сидел, держал её за руку, когда она приходила в себя! И первое слово, которое она сказала, придя в себя после остановки сердца, было не "Костя", не "Алина", а "Паша"! ТВОЁ, БЛЯТЬ, ИМЯ!       Он замолчал. Тяжело дышал. Рыков сидел, смотрел на него, и лицо его было белым. — Ты думаешь, — Костя продолжил уже тише, но не спокойнее, — ты думаешь, я бы посмотрел на неё и подумал: "О, муж пропал, можно подкатить"? Ты думаешь, я бы... Я бы так поступил!? Она — жена моего друга, Паша! ТВОЯ жена! А я... я просто помогал. Потому что ты её бросил.       Кулыгин хотел ударить его, но отошёл. — Кость, — начал он. Голос сел, пришлось прокашляться. — Я не... я не должен был спрашивать. — Не должен был, — Костя не обернулся. — Но спросил. — Я просто... я не знаю, что теперь. Я не знаю, что будет. Я не знаю, есть ли у меня право здесь находиться. И я увидел, что ты... тут... что вы с ней... я подумал... — Что я её увёл? — Костя повернулся. — Пока ты там, в своей деревне, детей спасал, я тихонечко подкатил к твоей жене? — Нет, — Паша опустил голову. — Я не так подумал. Я просто... испугался. — Испугался, — Костя усмехнулся. — А она, думаешь, не боялась? Она каждый день боялась, что ты не вернёшься. Каждую ночь. А ты... спрашиваешь, не спал ли я с ней. Ну, Рыков, ты и дурак. — Я не про то спросил, — Паша поднял голову. — Ты был рядом, ты помогал, ты... ты её спас. Я это ценю. Я просто... я испугался, что она... что она могла... — Что она могла меня полюбить? — Костя подошёл ближе. — Могла, Паша. Могла. Она была одна, напуганная, с больным ребёнком. А я был рядом. Я готовил ей, я возил продукты, я сидел с Алиной, чтобы она могла поспать. Я был тем, кто не ушёл! И она могла меня полюбить! Но она не полюбила. Потому что она ждала тебя! ТЕБЯ, МРАЗЬ! — Я не знал, что она... я не знал. — Не знал, — Костя сел напротив, устало, тяжело. — А теперь знаешь. И что ты будешь делать? — Ждать. — Ждать, — Костя повторил, глядя на него. — А если она не вернётся? Если скажет, что не хочет тебя видеть? — Буду ждать. — А если развод?       Паша замолчал. Чувствовал боль, чувствовал пластырь на губе. Потом тихо сказал: — Я не хочу развода. Но если она... если она решит, что так лучше для Алины... я подпишу. Но я буду рядом. Я буду ждать. Я найду способ быть рядом с дочерью. Я не брошу их. Больше никогда.       Костя смотрел на него долго, тяжело. — Ты идиот, фантастический идиот. — Знаю. — Я продукты привёз. — Кивнул на пакеты. — Я приготовлю, — сказал Паша. — Приготовь. — Костя взял свои ключи. — Я пойду. Скажу ей, что продукты привёз, что всё нормально. А ты... — Махнул рукой.       Он пошёл к двери. Но на пороге обернулся. — И ещё, — сказал он. — Если ты снова уйдёшь — я тебя найду. И убью. Это не шутка. — Извини, Кость...       В ответ тишина.       Она вернулась в час ночи. Ключ повернулся в замке тихо, будто она боялась разбудить кого-то. Или себя. В прихожей горел торшер. Разделась, повесила куртку. Вдохнула. Квартира пахла едой. Она прошла на кухню. На столе стояла тарелка с ужином, накрытая другой тарелкой, чтобы не остыл. Взяла тарелку, убрала в холодильник. Не могла есть. Не сейчас. Потом прошла в гостиную.       Он спал на диване. Плед сполз на пол, он не укрывался — просто лежал в своих синих форменных штанах, в белой форменной футболке. Лицо бледное, под глазами синяки, пластырь на губе сбился. И в руках — простынка Алины. Та, в которую она заворачивала дочку после купания. Он прижимал её к груди, как самое дорогое, что у него осталось.       Ольга смотрела на него. Стояла в дверях, не двигаясь, боялась дышать. Он был здесь. Он вернулся. Он помыл посуду, убрал квартиру, постирал бельё, приготовил ужин. А потом взял простынку их дочери и уснул с ней, потому что не мог уснуть без запаха дома.       Она подошла ближе. Присела на корточки перед ним, смотрела на его лицо. Спокойное, наконец-то. Без вины, без боли, без страха. Просто спит. Её Пашка. Она протянула руку, коснулась его волос. Мягкие, тёплые. Он не проснулся. Только вздохнул глубже, прижал простынку к лицу. — Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак.       Слёзы снова текли по щекам, она не вытирала. Тушь стекала с глаз который раз за день, она уже устала её отмывать. Плевать. Сидела рядом, гладила его по голове, смотрела на его исцарапанные руки. И чувствовала, как внутри неё просыпается что-то, что она думала, умерло навсегда. Не сразу, не легко, но просыпается.       Она наклонилась, поцеловала его в лоб. Губы коснулись тёплой кожи, он шевельнулся, вздохнул, но не проснулся. Она убрала руку, встала, подошла к окну. За стеклом — ночная Москва, огни, тишина. Первое апреля закончилось. Началось второе. — Зачем? — спросила она шёпотом, не оборачиваясь. — Зачем ты ушёл, Паша?       Он не ответил. Спал, прижимая к груди простынку дочери. А она стояла у окна и плакала. Впервые за сегодня — не от злости, не от боли, а от того, что он вернулся. От того, что он здесь. От того, что она, кажется, готова его простить. Не сразу. Не сегодня. Но готова. Она хочет этого!       Арефьева вернулась к дивану, поправила плед, укрыла его. Постояла секунду, глядя на его лицо. Потом взяла простынку из его рук. Он заворочался, забормотал что-то, но не проснулся. Она свернула простынку, положила рядом — чтобы чувствовал. Не поняла, зачем так сделала, но это, наверное, было необходимо. Потом выключила торшер и ушла в спальню, закрыв дверь в неё на замок. Легла на кровать, где сегодня утром он перестелил бельё. Свежее, чистое, не пахнущее болью. Закрыла глаза. За стеной спал он. Ждал, когда она вернётся. И она вернулась.       Ольга улыбнулась в темноте. Завтра будет новый день. Второе апреля. И она, кажется, знает, что скажет ему утром.       Утром она проснулась от того, что в квартире пахло кофе. Настоящий, свежий, тот самый, который он всегда варил по утрам. Она лежала, смотрела в потолок, слушала, как он гремит на кухне посудой, как открывается холодильник, как закипает чайник. И не могла поверить, что это не сон.       Она встала, надела халат. Осторожно щёлкнула замком из комнаты. Прошла в ванную, умылась. Посмотрела на себя в зеркало — красные глаза, опухшие веки, но внутри — тишина. Такая, какая бывает после бури. Когда всё отгремело, всё выплакано, всё выкричано. И осталась только усталость и смутное, робкое тепло где-то в груди.       Она вышла на кухню. Он стоял у плиты, переворачивал блины. В его синей форме, он боялся подходить к шкафу со своей одеждой, боялся увидеть, что там пусто, хотя знал, что это не так. Услышал шаги — обернулся. Замер. Смотрел на неё, не дыша. Немного прикусил нижнюю губу. Она смотрела на него — на его исцарапанные руки, на свежий пластырь, на синяки, которые уже пожелтели. На его глаза — виноватые, надеющиеся. — Я блинов напёк, — сказал он. — Ты любишь... И варенье есть.       Она подошла, села за стол. Он поставил перед ней тарелку с блинами, масло, варенье. Налил свежий кофе из турки. Сел напротив. Ждал. Она взяла блин, откусила. Вкусно. Всё как раньше, но в то же время — нет. Она жевала, смотрела в окно, за которым вставало солнце. — Вкусно, — сказала она.       Он выдохнул. Не понял — облегчение это или что-то ещё. — Оль, я... — Не надо, — перебила она. Положила блин, посмотрела на него. — Я знаю. Я всё знаю. Ты мне вчера всё рассказал. Я знаю, что ты не мог иначе. Я знаю, что ты вернулся. Я знаю, что ты... что ты любишь.       Он молчал. Смотрел на неё, боясь пропустить каждое слово. — Но я не знаю, — продолжила она, — что теперь с этим делать. Я не знаю, как снова начать. Как перестать бояться, что ты уйдёшь. Как перестать злиться на тебя за то, что ты... что ты был там, а я была здесь. Одна. — Оль... — Дай закончить, — она вытерла глаза. — Я не прощаю тебя. Не сейчас. Я не могу. Ты был там месяц, а я... я чуть не умерла. Я лежала на каталке и не знала, увижу ли Алину ещё раз.       Он сидел, опустив голову. Слёзы предательски капали на стол. — И я не знаю, — сказала она, — сколько времени мне понадобится, чтобы перестать чувствовать это. Боль. Злость. Страх. Может, месяц. Может, год. Может, никогда. — Я подожду, — сказал он. Голос дрожал. — Я буду ждать, сколько нужно. — Знаю, — она взяла его за руку. Он вздрогнул, поднял голову. — Ты вчера ждал. И сегодня ждёшь. И будешь ждать. Потому что ты дурак, Паша. Самый большой дурак, которого я знаю. — Знаю, — он сжал её пальцы. — И я тебя люблю, — сказала она. — Я тебя очень люблю. И я хочу, чтобы ты был здесь. Чтобы ты видел, как растёт Алина. Чтобы мы снова... Чтобы были мы. Но я не могу сделать вид, что ничего не случилось. Я не смогу просто забыть... Прости, Паш.       Она смотрела на него. На его руки, которые сжимали её пальцы. На его лицо, которое она не узнавала и которое было единственным её домом. На его глаза — красные, мокрые, свои. — Дай мне время, — сказала она. — Просто будь рядом. И жди. Я не знаю, когда смогу сказать, что простила. Но я хочу попробовать.       Он кивнул. Не отпускал её руку. — Я буду ждать, — сказал он. — Сколько понадобится.       Она встала, подошла к нему. Обняла. Он прижался лицом к её животу, обхватил руками её талию, замер. Она гладила его по голове, по волосам, по шее. Чувствовала, как он дрожит. Как неровно дышит. Она обхватила его спину своими руками, сев к нему на колени. Это было такое долгожданное объятье. Он плакал, как мальчик. А внутри неё уже не осталось слёз. — Ты когда Алину увидишь? — сухо спросила она. — Когда ты разрешишь... — Сегодня, — она заглянула ему в лицо. — Поедем вместе. Заберём её. Она должна знать, что её папа вернулся.       Он смотрел на неё, не веря. — Ты... ты правда? — Правда, — она улыбнулась, сквозь всё, что чувствовала. — Но если ты снова пропадёшь — я тебя убью! — Я знаю, — он обнял её сильнее, прижал к себе. — Я не пропаду. Никогда.       Она обняла его в ответ, уткнулась носом в его плечо. Пахло от него блинами, кофе и домом. Наконец-то, домом. — Ешь блины, — сказала она. — Остынут. — Я их и холодными съем. — Сядь и ешь. Я в душ.       Она пошла в ванную, у двери обернулась. Он стоял посреди комнаты, смотрел на неё, улыбался. Как раньше. Как до того, пока всё не сломалось. И она улыбнулась в ответ.

***

      Стой! Срочное сообщение!       А вообще, это всё.. Стойте! СТОЙТЕ! Да, тут планировался конец фанфика. Но я так влюбилась в эту историю, что не смогла её закончить вот так вот сразу. Но! Если вам хватило этой точки в истории, то всё, выключаем экранчики и идём спать. Конец. Отписываемся от этого фф. А если вы, как и я, хотите продолжения, хотите узнать, как Рыков впервые после отсутствия взял дочку на руки, как Оля с Пашей налаживают (или нет) отношения, что происходит в их жизни и в жизни подстанции в пределах этого мирка, то добро пожаловать! Проде быть! Такой же, наполненной стекла, болью, местами юмором (чуть побольше юмора). Насколько длинной, не знаю, пока думаю над сюжетом (на момент написания данного сообщения выложено 10 частей из всех прочитанных вами 18, хыхых). Может, парочка глав, а может и все десять, сорок? Честно, всё зависит от вас, от того, что вы хотите. Напишите?       А я вас люблю, всем спасибо за прочтение!❤️❤️❤️❤️

***