Часть 20. "Своё место"

      Дома Ольга сняла свою маску "железной леди". Но мысли о работе остались. Дочка уже спала в спальне. Уже перед сном, у взрослых состоялся такой диалог: — А ты на работу выходить собираешься? — спросила Ольга невзначай, чтобы разбавить обстановку. — Мне врачи нужны на подстанции. — Угу. — Славно, а то сидишь без дела. — А Алина с кем будет? — С тобой, со мной, как раньше. Только я теперь работаю, Рыков. На работе.       Паша замер. Переварил. Не переварил. — Не понял, — сказал он медленно. — Она со мной будет бомжей спасать? Или с тобой в кабинете бумажки заполнять? Шутка про "рабочую" дочь была шуткой, Оль. — Интересная мысль... — Арефьева, ты что, с ума сошла? — А что ты мне предлагаешь? Будет сидеть со мной в кабинете. Там и так почти никогда не бывает посторонних. Все свои. — Может, ещё няньку на подстанцию наймёшь? Будет сидеть со всеми детьми, пока мы работаем. А что, прекрасная идея! — Паша начал загибать пальцы. — У нас уже есть Алина, Глеб, Гриша... Сын Леры от Макса, кажется, Артём, да? У Сан Саныча и Петра Иваныча по одному... Потом, у Тани с Витей уже давно ребёнок должен быть! Наверное, скоро будет. У Светланы Ивановны нет детей, внуков? Я за столько лет так и не понял, в каком она статусе... Да и она сейчас с этим, Евгением, мутит что-то. У Бориса, который водитель, есть дети? И это я ещё не всех вспомнил! Томка с Камышовым! Ну а что, вдруг они на старости лет... — Не продолжай, лезть в чужие жизни! А Леру жалко... И Раю. — Согласен, уже достаточно, — он загнул последний палец и посмотрел на свою руку. — Можем открывать детский сад! Прямо при подстанции. И Соловьёва, вроде, на педиатра училась — болеть никто не будет! Тут же можно акушерское отделение, роды принимать умеем, во будет! — Показал "лайк" супруге. — Будешь вакансии открывать? А если ещё соседние подстанции подтянуть? Ух! Мы столько сэкономим на няньках, садиках! Че, зря по 10 лет в медицинском сидели?       Всё это он сказал в шутку. Смешную шутку... — Рыков, не рычи, — сказала Ольга.       Эти слова легли как мёд на душу. "Рыков, не рычи" — так она всегда говорила, когда он злился. Раньше бесило. А теперь, после всего, это было очень приятно слышать от неё. — Не смешно, — сказала она, но уголки губ дрогнули. — А что ты мне предлагаешь? — Я предлагаю, — он посмотрел на неё, — чтобы моя жена не таскала нашу дочь на работу в оранжевом чемоданчике. — Во-первых, я твоя жена пока, — выделив последнее слово, она подняла руку, безымянный палец которой без кольца. Это больно ударило в его сердце. — Во-вторых, она будет в переноске в моём кабинете. — Оль... — И вообще, — она встала, — я подумаю над твоим предложением насчёт детского сада. Надо будет список детей составить. И няньку найти. С педагогическим образованием. — Я пошутил! — А я нет, — она направилась в спальню. — Доброй ночи, Рыков. Ты у нас теперь заведующий дошкольным отделением. — Каким отделением?! Оля!       Дверь закрылась на замок. Ольга при ремонте квартиры ещё сомневалась, ставить в спальню замок или нет. Не ошиблась. Она боялась, что тот может вломиться, как бы случайно лечь спать с ней. — Ну, зашибись... Теперь в семье двое заведующих.       Он остался сидеть на диване с открытым ртом. Потом услышал, как она смеётся за дверью. Тихо, но смеётся. Он улыбнулся. Улыбнулся и лёг на диван, укрылся пледом. Завтра будет новый день. И он, кажется, будет работать в детском саду при подстанции скорой помощи.       Ночью Рыков проснулся от того, что Алина заплакала. Тонко, настойчиво, требовательно — она всегда так плакала, когда хотела есть. Он лежал на диване, смотрел в потолок, слушал. За дверью спальни возилась Арефьева, слышалось её тихое "тихо-тихо, маленькая", потом скрип кровати, шарканье тапок, звук открывающейся бутылочки.       Он лежал, сжимая край пледа, и не мог ничего сделать. Не мог войти, не мог помочь, не мог даже спросить, нужна ли ей помощь. А вдруг ей плохо? Дверь была закрыта. Он лёг обратно, натянул плед повыше. Слушал, как Алина ест, как чавкает, как потом икает. Слушал, как Ольга ходит по комнате, укачивая дочь, как поёт что-то тихое, без слов. Потом всё стихло. Он закрыл глаза.       Утро. Брюнетка уже ходила по квартире. За окном только начинало светать, а она уже была на ногах — он слышал её шаги рядом, потом на кухне, потом снова рядом. Диван был мягким, но спать на нём оказалось неудобно — ноги свисали, диванная подушка сползала, плед сбивался. Он ворочался всю ночь, привыкая, и теперь уже чувствовал, как затекла шея, как ноет спина. Но он не жаловался. Не имел права. — Рыков! — Крикнула женщина. — Мм... Да, Оль?       Он открыл глаза, сел. Шея затёкшая, хрустнула. — Я понимаю, что у нас общий рабочий дом, но забери, пожалуйста, всю форму на подстанцию! Нечего ей здесь валяться. — Хорошо, Олечка... — Не Олечка, — перебила она. — Ольга Кирилловна. — Оль, ну мы же не чужие люди? Ну это смешно! — Ты меня не понял? Мы не чужие, мы коллеги. Всё, Рыков, точка.       Он сглотнул. Кивнул. — Хорошо, Ольга Кирилловна.       Это выглядело тупо, может, смешно в какой-то степени. Но иначе никак. — А ты вставать собираешься вообще? — она посмотрела на часы на руке. — У тебя смена через час. Или ты решил, что имеешь право опаздывать?       Он резко подорвался. Плед сполз на пол, подушка упала следом. Он стоял посреди гостиной в своей старой футболке, небритый, сонный, и смотрел на неё. Она смотрела на него. Молчала. — Я быстро, — сказал он. — Угу, — она развернулась, вышла. — Алина уже готова. Мы с ней уходим через пять минут. Опоздаешь — поедешь отдельно.       Она скрылась в спальне. Спальня стала "домиком" против Рыкова, тем местом защиты, куда он не мог попасть, пока внутри она, таким же местом, как и ванная комната, только более комфортным. Он слышал, как супруга возится с дочкой, как застёгивает ремни, как шуршит одеяльцем. Он пошёл в ванную, умылся, натянул приличную одежду. Посмотрел на себя в зеркало. Выдохнул. Вышел. — Я поеду отдельно, — сказал он.       Ну конечно он хотел ехать с ней, разумеется. Но она не хотела... — Как хочешь, — она открыла дверь. — ...Рыков. — Да? — Форму не забудь. Всю. Чтобы я больше её здесь не видела. — Я помню.       Как только дверь за ней захлопнулась, он заскулил, как щенок... Он сел на диван, закрыл лицо руками. Тело болело, хотя синяки почти зажили. Самое страшное, что болело там, где до этого болело всего несколько периодов в его жизни. Например, когда он перестал общаться с матерью, когда он впервые понял, что не сможет спасти пациента, когда Оля лежала в коме после аварии.       Это чувство невозможно создать искусственно, невозможно описать, невозможно объяснить тому, кто не испытывал. И не нужно это никому испытывать. Это была адская боль в груди. Она сжимала рёбра, не давала дышать, выжимала из глаз слёзы, которые он не мог остановить. Он сидел, сжимая голову руками, и не слышал, как за окном проезжают машины, как где-то лает собака, как город живёт своей жизнью. Не слышал. В ушах стоял звон, громкий, оглушающий. Голова гудела дико, виски будто сдавило тисками.       Этот "приступ боли" продлился ещё несколько минут. Потом отпустило также резко, как и нахлынуло. Он собрал рабочую форму в пакет, положил в сумку документы, телефон, ключи, всё как обычно. Подошёл к книжному шкафу, достал оттуда "Большой атлас анатомии человека". Листнул до страницы со строением голеностопа, где лежала пятитысячная купюра. Это была его заначка, на чёрный день, который наступил сегодня. Наличные закончились ещё позавчера.       Банковскую карту кто-то нашёл ещё две недели назад, разумеется, денег на счету не осталось, ведь в приложении показывало несколько денежных операций, которые совершил не он. Наверное, какие-то школьники спустили последние деньги с карты на чипсики.       Он не переживал за деньги, сейчас было не до этого. Заказал такси, поехал на работу.       Он вошёл на подстанцию во второй раз за три дня, и запах ударил в нос. Не тот, который помнил — лекарства, кофе, хлорка, жизнь. Сегодня здесь пахло иначе. Страхом. Своим собственным. Он выдохнул, заставил себя сделать шаг. В коридоре было тихо — утренняя пересменка почти закончилась, почти все уехали на вызовы. Он шёл медленно, чувствуя, как взгляды скользят по нему, как воздух становится плотнее, когда он проходит мимо.       Светлана Ивановна выглянула из диспетчерской, увидела его — и спряталась обратно. Он услышал, как она сказала кому-то: "Пришёл". Не "вернулся", а "пришёл". Как будто он был уволен и теперь пришёл устраиваться. Он не обиделся.       Кто-то из врачей вышел покурить, столкнулся с ним в дверях. Молодой парень из 302 бригады, кажется, Курагин, чёрт его знает. Кивнул и тут же отвернулся, будто увидел то, что видеть не положено. Сан Саныч протопал мимо с папкой, посмотрел, хотел что-то сказать, но передумал. Только головой покачал. Паша заметил, что в папке у него были цветные разделители — новые. Раньше Сан Саныч не заморачивался с разделителями. Значит, пока его не было, тут что-то изменилось. Многое изменилось.       Никто не подходил. Никто не спрашивал. Они смотрели на него, как на чужого, который почему-то надел ИХ форму и зачем-то пришёл на ИХ работу. Он заметил, как уборщица, которую он всегда называл по имени, проходя мимо, сделала вид, что поправляет воротник. Просто чтобы не смотреть на него. Он бы тоже так делал. Он бы тоже не знал, что сказать человеку, который ушёл, а вернулся, когда в душе его уже похоронили.       Он прошёл к расписанию. Лист бумаги, распечатанный на старом принтере, висел на доске, приколотый магнитом. Магнит был новый — красный, в виде сердечка. Кто-то принёс после Восьмого марта, повесил и забыл.       Павел водил пальцем по строчкам, вдруг что-то поменялось? Хлынин с Любой, Тимофеева опять без фельдшера, Ломагин с Ушаковым. И его фамилия. Рыков П. — бригада № 313. В графе "фельдшер" стояло: Дробыш В. — он никогда не слышал этой фамилии. В графе "водитель": Агапов Б. Борис. Это хорошо. Борис не будет задавать вопросов. Борис — это тот, кто всегда умеет держать язык за зубами (почти всегда) и всегда всё знает, но делает вид, что не знает ничего. — Вы Рыков? — голос сзади, молодой, но слишком уверенный для того, кто только пришёл.       Он обернулся. Парень, лет двадцати трёх, в новой форме, которая ещё не обмялась по фигуре, стоял, слегка расставив ноги, будто на параде. Планшет держал под мышкой, как футболист мяч. Нашивка на рукаве блестела — новенькая, даже уголки не загнулись. Яркие цветастые кроссовки, шнурки завязаны кривыми бантиками. Паша вспомнил себя в таком же возрасте — таким же выскочкой, который лезет без спроса и не знает, где границы. Вспомнил и усмехнулся про себя. — Дробыш? — спросил Паша. — Да, — парень выдохнул, но уверенность не пропала. — Влад. Меня к вам в бригаду поставили. Я сегодня первый день... ну, не первый, но с вами первый. Я вас знаю, вы... — Ну? Кто я? — Паша скрестил руки на груди, смотрел сверху вниз. Хотя парень не был намного ниже, но это его не смущало. — Вы тот мужик, который ушёл и не вернулся!       Прямо в глаза. Ни тени смущения. Паша почувствовал, как что-то дёрнулось в груди. Не боль, что-то другое. Злость? Интерес? — Вернулся, как видишь. — А где вы были?       Скромности ему не занимать. Парень смотрел на него, как на загадку, которую нужно разгадать прямо сейчас, не отходя от кассы. — Тебя это не касается. — А как вас зовут-то? — Павел Дмитриевич. — Давайте сразу на "ты" перейдем? — Не заслужил ты ещё. — Какой вы, дядя Павел, грозный. — Влад улыбнулся.       Лицо идеально гладкое, без единого прыщечка или шрамика. Улыбка у него была широкая, открытая, с ямочками на щеках. Такие улыбки бывают у людей, которые никогда не видели настоящей беды. Паша вдруг остро, до рези в глазах, позавидовал этой улыбке. — Но я вас не боюсь! — Слышь, школьник, ты кто такой? Что ты себе позволяешь? — Влад Дробыш.       Влад протянул руку для пожатия. Паша посмотрел на неё. Ладонь чистая, пальцы длинные. Он не пожал. — О Господи, да ты ещё и тупой. Ну спасибо нашему начальству за такой подарок... — прорычал Рыков.       Он развернулся и пошёл к выходу. Влад — за ним. Паша слышал, как стучат его новые кроссовки по кафелю — быстрее, чем нужно, громче, чем нужно. Как он дышит — часто, взволнованно, но молчит. Влад умел молчать? Это было открытие. На секунду Паша подумал, что, может быть, они сработаются. — Я пришёл на место какой-то девушки, которая то ли уволилась, то ли умерла, я так и не понял. Полякова, кажется.       Паша остановился. Резко, так что Влад чуть не врезался ему в спину. Он обернулся, посмотрел на парня. В глазах у того не было злого умысла. Только любопытство. Дурацкое, мальчишеское любопытство. — Не говори такие слова на подстанции. Никогда. — А что я сказал? Я с вами поделился просто. — Валерия Владимировна трагически погибла в аварии. — Голос Паши стал тихим, но Влад, кажется, только сейчас понял, что перешёл какую-то черту. Его лицо вытянулось, улыбка исчезла. — Больше никогда не говори о ней в таком тоне. Ты меня понял? — Дядь, вы чё такой злой? Нам работать вместе ещё.       Паша заметил, как еле-еле задрожал голос у парня. Не от страха. От непонимания. Он действительно не понимал, что сделал не так. И от этого Паше стало ещё тяжелее. "Ну и тупица". Он вспомнил, как сам когда-то не понимал. Как задавал такие же вопросы. Как ему отвечали так же жёстко. И как он потом благодарил за это. — По этому поводу не беспокойся. Сегодня я сам отработаю смену, ты будешь смотреть, молчать и кивать. — Ага, щас! — Влад снова улыбнулся. Упрямство вернулось к нему быстрее, чем следовало бы. — Я буду участвовать! — Что за зумер у меня в бригаде? Нормального человека не нашли? Почему ты? — Я бы вам ответил, но боюсь получить себе такой же подарок на губе, как у вас.       Влад кивнул на разбитую губу Паши. Пластырь он снял утром, но ссадина ещё не зажила, темнела корочкой в углу рта. — Вот и бойся.       Он вышел на крыльцо. Борис уже сидел в машине, ждал. Увидел их, опустил стекло, высунулся. — Пал Дмитрич, — сказал он. Ни "здравствуйте", ни "как дела". Просто — Пал Дмитрич. Как всегда. Как до того, как всё случилось. Паша почувствовал благодарность, такую острую, что на секунду перехватило дыхание. — Здорово, Борь. — Пожал водителю руку. — Это кто с тобой? — Агапов кивнул на Влада. — Ай! — Махнул рукой вниз, посмотрев на фельдшера, как бы говоря "забей". — Влад, — парень шагнул вперёд, протянул руку. — Влад Дробыш. Фельдшер.       Борис посмотрел на руку, потом на Пашу. Паша едва заметно покачал головой. Борис не понял, пожал, почему не пожать? — Садитесь, — сказал он и отвернулся.       Влад хотел было сесть на переднее сиденье, но Паша кивнул на заднюю дверь. — Сзади. Будешь смотреть. — Я умею водить, между прочим! — Сзади, — повторил Паша.       Влад фыркнул, но полез назад. В зеркале заднего вида мелькнуло окно кабинета. Она стояла у стекла, смотрела им вслед. — Куда? — спросил Борис. — На Строителей, 15. Давление. — Понял.       Они выехали со двора. В машине пахло чистотой и чем-то ещё. Чтобы всё было как раньше. Или чтобы показать, что для него всё как раньше.       Влад смотрел в окно, сжимал планшет, молчал. Целых три минуты. Потом не выдержал. — А на Строителях — это какой дом? Там же старый фонд, лифтов нет, на какой-нибудь пятый этаж пешком... — Слушай, Дробыш, — Паша посмотрел на него в зеркало. — Ты когда научишься молчать? — А вы когда научитесь отвечать на вопросы?       Борис хмыкнул. И Паша почувствовал, как уголок его собственного рта дёрнулся. Не улыбка. Но что-то близкое. — Если пятый этаж, — сказал он. — Будешь считать ступеньки. — Зачем? — Чтобы рот был занят!       Влад открыл рот, закрыл. Потом опять открыл и сказал: — Там тридцать шесть ступенек. Если считать через одну.       Паша посмотрел на него в зеркало. Влад улыбался. Уже не нагло, а как-то по-своему. Рыков понял, что этот парень не отстанет. Боря выжал газ. Машина рванула вперёд. Первый рабочий день. Он вернулся. И этот мальчишка, который считает ступеньки через одну, будет его бесить. Бесить — значит, будет заставлять чувствовать. А чувствовать — значит, жить.