Часть 22. "Любит"

      Вызов закончился быстро. Он был последний на сегодня. Но Влад не затыкался. — Борь, — сказал вдруг Рыков. — Останови у магазина. — Какого? — Вон того, — Паша кивнул на небольшой продуктовый у обочины.       Борис припарковался. Паша вышел, хлопнул дверью. Влад высунулся в окно, проводил его взглядом, потом посмотрел на Агапова. — Он чего? — Я не знаю, — сказал водитель.       Паша вернулся через пять минут. С пакетом. Паша потратил часть своих оставшихся денег, рублей 500. Сел на пассажирское, бросил пакет на заднее сиденье. Влад поймал, заглянул внутрь. Там лежали чупа-чупсы. Много. Штук десять. И шоколадка. — Это мне? — удивился Влад. — Тебе, тебе, — Паша отвернулся к окну. — Чтобы рот был занят.       Влад смотрел на леденцы, на шоколадку, на затылок Паши. Потом улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — Дядь Павел. — Заткнись, — повторил Паша. Но голос уже не был жёстким. — А мне? — Засмеявшись, сказал водитель.       Борис выехал на дорогу. Влад развернул чупа-чупс, сунул в рот. Молчал. Целых три минуты!       Паша смотрел в окно, но краем глаза видел в зеркале, как Влад старательно воздерживается от вопросов. Как перекатывает леденец за щекой, как сжимает планшет, тыкает на нём что-то, как делает вид, что его очень интересует, что там за окном. И не выдерживает. — Дядь Павел, — сказал он. Паша молчал. — Дядь Павел, а вы мне завтра тоже чупа-чупс купите? — Нет. — Почему? — Потому что сегодня ты съел свой недельный запас сахара. — Но я же ещё ничего не... — Влад, — Паша повернулся к нему. — Рот открыл — значит, съел.       Влад захлопнул рот. Борис закашлялся — от смеха. Паша снова отвернулся к окну. В зеркале заднего вида он видел, как Влад переводит взгляд с него на Бориса, с Бориса на пакет с чупа-чупсами, который лежит рядом. Потом на шоколадку. Потом снова на Пашу. — А шоколадку можно сейчас? — Нельзя. — А когда? — Когда скажу. — А вы скажете? — Нет.       Влад спрятал шоколадку в карман, поняв, что ему повезло с бригадой.       Доехали до подстанции в тишине. — Дядь Павел, а завтра мы опять вместе? — Посмотрим. Не знаю, надеюсь, нет. — А вы придёте завтра? — Куда я денусь? С подводной лодки. — А Ольга Кирилловна будет?       Паша остановился. Посмотрел на него. Влад смотрел в ответ — с надеждой, с интересом, с той самой наглой улыбкой. — Будет, — сказал Паша. — Она всегда здесь. — Я понял, спасибо.       Расписались в журнале, передали смену. — Ну что, спасибо вам, дядь Павел! До завтра?       Фельдшер протянул руку врачу. Но тот её не пожал. — Ага, удачи. — фыркнул Рыков и ушёл переодеваться домой.       Арефьева осталась допоздна. Алине не важно, где есть, где спать, где плакать, где смеяться, так что она просто оставалась рядом с мамой, у неё не было выбора. — Оль, можно?       В кабинет зашёл Кулыгин. Она кивнула. Выдохнула, протёрла уставшие глаза руками. Сняла очки, положила их на стол перед собой. Отвела взгляд на малышку. — Ну как ты? — спросил Константин. — Устала, Кость. Надо домой ехать, а там он, я не хочу.       Ольга взяла Алину на руки, прижала к себе. Девочка заворочалась, всхлипнула, но не проснулась — только вцепилась пальцами в ворот маминой блузки. Костя смотрел на них, стоял у двери, не решаясь подойти ближе. — Может, останешься здесь? — спросил он. — На подстанции. Диван есть, одеяло принесу. — Не могу, — она покачала головой. — Алина привыкла к своей кроватке. И он... он будет ждать нас. — И что? — Костя шагнул в кабинет глубже. — Ничего. И всё, — она подняла голову. — Он ждёт, а я не знаю, хочу ли, чтобы он ждал. Или хочу, чтобы он перестал ждать. Или чтобы я перестала.       Костя сел на стул напротив. Смотрел на её руки, на её лицо, бледное, уставшее, без маски. — Люблю, — повторила она. — Сильно. И ненавижу за то, что люблю. И не знаю, что с этим делать.       Костя молчал. Сидел, смотрел на её руки, которые гладили Алину по спинке. — А он знает? — спросил он. — Что я его люблю? Знает. — она усмехнулась. — Он всегда знал. Даже когда уходил, знал. А я знала, что он вернётся. Идиотка. — Не идиотка, — Костя покачал головой. — Просто... вы оба упрямые. — Спасибо? — Она подняла бровь. — На здоровье, — он улыбнулся. Невесело, но улыбнулся.       Она смотрела на него. Долго. Потом сказала: — Кость, а ты? Что с тобой, Кулыгин? — Что я? — Ты... — она запнулась, не веря в то, до чего сейчас додумалась. — Ты поэтому всё время рядом? Поэтому помогал? Поэтому продукты возил, за Алиной смотрел?       Костя отвернулся к окну. Смотрел на тёмный двор, на фонари у подстанции. Молчал. Она ждала. — Оль, — сказал он. — Не надо. — Что не надо? Ты о чём? — Она всё ещё не верила в то, что происходит.       Костя смотрел на неё. На её усталые глаза, на губы, которые слегка дрожали, на малышку, которая спала, не понимая, о чём говорят взрослые. — Я люблю тебя, — сказал он.       Она замерла. Алина всхлипнула во сне, повернулась, уткнулась носом в мамину шею. — Я люблю тебя, Оль, — повторил он. — Я это позавчера понял только, когда поговорил с этим... С предателем этим.       Она молчала. Смотрела на него. Он смотрел на неё. Арефьева не верила своим ушам. — Я не жду ничего, — сказал он. — Я знаю, что ты его любишь. Я знаю, что он тебя любит. Я знаю, что вы будете вместе. Я просто... я не могу больше молчать. Не могу смотреть, как ты мучаешься, и делать вид, что мне всё равно. — Кость... — Не надо, — он поднял руку. — Не надо меня жалеть. Я сам разберусь.       Он пошёл к двери. Она села в своё кресло, Алина всхлипнула, но не проснулась. — Кость, подожди.       Он остановился. Не обернулся. — Сел, сюда, быстро! — Распорядилась начальница, указав на стул напротив.       Он сел. Медленно, будто нехотя. Ольга смотрела на него, не отрываясь, будто уже знала, чем закончится их беседа. Алина спала, и в кабинете было тихо. — Ты говоришь, что любишь меня, — сказала она. — А сам в это веришь? — Верю, Оль. — Тогда ответь. Что ты чувствовал, когда я была в реанимации?       Он сжал челюсти. — Страх. — А когда я пришла в себя? Когда назвала его имя.       Молчание. Она ждала. — Обиду, — сказал он. — Злость. Я думал, что... — Что я должна была сказать твоё? — перебила она. — Что ты заслужил? — Я не имею... — Имеешь, — она кивнула. — Ты имеешь право на всё. Ты был рядом. А он нет. Но ты не любишь меня, Кость. Ты боишься.       Он поднял голову. — Ты боишься, — повторила она. — Что он снова уйдёт. Что я останусь одна. Что я не справлюсь. Что ты не сможешь помочь. И ты решил, что если будешь меня любить — сможешь меня защитить. — Нет, Оль, это не так. — А как? — она подалась вперёд. — Что ты чувствуешь сейчас? Когда я сижу перед тобой, живая, здоровая. Когда он вернулся. Когда тебе больше не нужно меня спасать. Что ты чувствуешь?       Он молчал. Она ждала. — Пустоту, — сказал он, сам того не ожидая. — Потому что тебе больше не нужно меня спасать. Не нужно быть героем. Не нужно доказывать, что ты лучше него. А любовь — она не про пустоту, Кость. Любовь — это когда есть что терять. Ты меня не потеряешь, потому что никогда не имел.       Он сидел, смотрел на неё. Она смотрела на него. Ждала. — Я не знаю, что теперь делать, — сказал он. — Жить, — она улыбнулась. — Сына растить. Найти себе кого-нибудь. Настоящую любовь. Не придуманную. — А если не найду? — Найдёшь. Ты хороший, Кость. Но любовь не заслужить. Она просто приходит. Или не приходит.       Он встал. Подошёл к двери. Обернулся. — Ты злишься на меня? — Нет, — она покачала головой. — Я благодарна тебе. — Я понял, спасибо, Оль, я теперь всё понял.       Она кивнула. Тот вышел. Ольга осталась одна. Посмотрела на Алину, которая спала, свернувшись калачиком. Улыбнулась. Потом встала, начала собираться домой.       В этом разговоре с Кулыгиным она поняла самое главное, что любит Пашу, окончательно, бесповоротно! Ей хотелось жить, как раньше, она устала от этого всего.