Часть 23. "Дурочка"

      Ольга зашла в квартиру, повесила ключи на место. В прихожей было темно, только свет с гостиной падал узкой полосой на пол. Она сняла куртку, поставила переноску с Алиной на пол. Девочка спала, даже не шевельнулась. Она разулась, прошла на кухню. Он сидел за столом. — Ты не спишь? — спросила она. — Жду, — сказал он.       Разобравшись с ребёнком, она подошла, села напротив. — У тебя чай остыл, — сказала она, отобрав у него кружку и сделав глоток. — Я не заметил...       Она взяла его кружку, вылила чай в раковину. Налила новый. Поставила перед ним. — Как Алина? — спросил он. — Спит. Уснула ещё на подстанции. Даже не проснулась, пока мы ехали, вся в тебя. — Хорошо, — он кивнул. — Ты поела? — Рыков, не начинай. Я взрослая девочка, сама разберусь, когда мне есть, когда мне пить... — Ничего не знаю. Пока ты моя супруга, я должен о тебе заботиться, я давал клятву.       Брюнетка вздохнула. Рыков встал с места и пошёл готовить для неё ужин. — Паш... Я...       Мужчина подумал, что она отказывается от ужина. — Ничего не знаю! В нашем общем рабочем доме у тебя всегда будет рабочий ужин. Обязательный рабочий ужин. От работы ты же не откажешься?       Она подошла к нему со спины. — Я тебя люблю, — сказала она. — Идиот.       Он замер. — Люблю, — повторила она. — Я всегда любила. И ненавидела. И ждала. И боялась. И не знаю, что с этим делать. Но я хочу... я хочу, чтобы ты был рядом... Рядом!       Он повернулся к ней. — Оль, — сказал он. Голос дрогнул. — Что? — Я... — он смотрел на неё, не решаясь протянуть руку. — Можно? — Можно, — она взяла его за руку. Его руку, исцарапанную, с кольцом, которое он никогда не снимал. Прижала к своей щеке. — Ты всегда мог. Просто был дураком.       Он притянул её к себе. Заключил в объятия. — Я думал, что ты не позволишь... Ты меня простила? — Нет, Паш, но я не могу без тебя!       Это было честно. Честно для него и для неё. И он это понимает, принимает. — Я больше никогда... — начал он. — Знаю, — перебила она.       Женщина отстранилась, посмотрела на супруга. На его серые глаза, уже мокрые. На его губы, которые дрожали.       Она пошла к спальне, потому что заплакала дочка. Он за ней. Взяв девочку в руки, она обернулась. — Ты будешь спать на диване? — Если так будет лучше... — Смотря в пол, говорил мужчина, опершись о дверной косяк. — А если я скажу, что не будет? — успокаивая дочку, шептнула Оля.       Он смотрел на неё. — Тогда — нет.       Она положила ребёнка, когда та успокоилась, взяла его за руку, завела в спальню. Он стоял, не зная, куда деть руки. Она подошла, обняла, прижалась. — Не уходи, — прошептала она. — Никогда, — ответил он. — Никогда.       Алина спала в кроватке, не зная, что её родители наконец-то вернулись друг к другу. Настоящие. Не те, которые ждали. А те, которые дождались!       Она стояла, прижавшись к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в такт её собственному. В спальне было темно, только свет фонарей с улицы падал на пол узкими редкими полосами, оставляя их лица в тени. Она подняла голову. — Паш, — шепнула она.       Он не ответил. Смотрел на неё. В темноте она не видела его глаз, но чувствовала — он смотрит. Ждёт. Как ждал весь этот месяц. Она протянула руку, коснулась его лица. Пальцы скользнули по щеке, по скуле, по губе, где ещё не зажила ссадина. Он вздрогнул, но не отстранился. — Больно? — спросила она. — Нет, — голос хриплый, тихий. — Уже нет.       Она провела пальцами по его губам. Медленно, словно пробовала на вкус. Он замер, не дыша. Она встала на цыпочки, приблизилась. Так близко, что чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое. И остановилась. В миллиметре. — Оль, — выдохнул он. — Пожалуйста...       Она не знала, что он просит. Поцелуй? Прощение? Или чтобы она не останавливалась? Она коснулась его губ своими. Легко, как перышком. Он не двинулся. Она поцеловала ещё раз — дольше, медленнее, чувствуя, как его губы дрожат под её губами. Он обхватил её лицо руками, осторожно, будто она могла разбиться. И поцеловал сам. Не так, как целовал раньше — жадно, уверенно, по-хозяйски. А так, будто в первый раз. Будто боялся сделать больно. Брюнетка обняла его за шею, прижалась крепче. Брюнет взял её за талию, притянул к себе. Они стояли посреди спальни, в темноте, прижимаясь друг к другу, и целовались. Долго. Медленно. Так, как будто у них было всё время мира. Как будто не было этого месяца. Как будто он не уходил. Как будто она не ждала. Как будто они всегда были здесь. Вместе. — Я люблю тебя, — прошептала она в его губы. — Да ну? — ответил он, засмеявшись.       Она ударила его кулаком в грудь. Не сильно. Так, чтобы он почувствовал. — Дурак. — Знаю, — он поцеловал её в лоб, в щёку, в губы. — Твой дурак. — Мой, — она улыбнулась в темноте. — А я тогда... Твоя дурочка. — Моя!       Он подхватил её на руки, положил на кровать. Она не сопротивлялась. Лег рядом, та прижалась к нему, положила голову на плечо. Он обнял даму, укрыл одеялом. Это было не животное желание, это было желание души. Они не бросаются друг на друга. Они просто хотят быть рядом. Это взрослое, выстраданное желание. Не страсть, а покой. Желание просто быть. Быть теми, кем являются.       В спальне было тихо. Только Алина посапывала в кроватке, да часы тикали на стене. Она слушала его сердце. Ровно, спокойно. Не как раньше. — Спи, — сказал он. — Не хочу, — она провела пальцами по его груди, по ключице, по шее. — Я месяц спала без тебя. Дай мне просто побыть рядом. — Я никуда не денусь, — он поцеловал её в макушку. — Я здесь.       Закрыла глаза. И уснула. Впервые — спокойно, без страха, без ожидания. Он смотрел на неё. На её лицо, расслабленное, на губы, чуть приоткрытые, на волосы, разметавшиеся по подушке. Провёл рукой по её щеке. Она не проснулась. Только вздохнула глубже, прижалась к нему. — Я здесь, — прошептал он. — Я вернулся.       Брюнетка даже не успела переодеться, смыть макияж, но успела самое главное — снять маску, признаться себе в самом важном. Любит. Любит своего дурака, дурочка...              Следующее утро началось с того, что Алина заорала в пять часов. Ольга открыла глаза — он спал рядом, в её кровати. Она смотрела на него секунду, другую, потом встала, взяла дочку, покормила в другой комнате, чтобы дать Рыкову поспать ещё 15 минут. Вернулась в спальню, положила Алину рядом с отцом. Девочка смотрела в потолок, дрыгала ножками. Он проснулся от её возни, открыл глаза, увидел их рядом — и улыбнулся. Так, как не улыбался никогда. Или она просто забыла, как он улыбается. — Доброе утро, — сказал он. Голос хриплый, спросонья. — Доброе, — она провела пальцем по щеке Алины. — Это тебя будильник наш маленький разбудил. Не я. — Я не против, — он потянулся к дочке, взял её за ручку. Алина ухватилась за его палец, замерла, рассматривала. — Она тебя узнаёт? — спросила Ольга. — Не знаю, — он смотрел на дочь. — Может, по голосу. Или по запаху. Я всё-таки её отец. — Ты её отец, — повторила Арефьева, потом увидела своё отражение в зеркале. — РЫКОВ! — Что? — Почему я в этом? — покрутилась перед зеркалом — Почему ты меня не разбудил! Я косметикой всё запачкала за ночь! — Указала на свою уже не белую блузку, на наволочку. Всё в косметике. — Ужас-то какой! — Мне было так жалко тебя будить... Надо было во сне раздеть? — Кокетливо улыбнулся. — Паш!       Он посмотрел на неё. Хотел что-то сказать, но передумал. — Ладно, я завтрак сделаю. Посидишь с Алиной? — Спросила Арефьева. — А что мне за это будет? — Рыков! — Да шучу я, Оль, что за вопрос?       Она вышла. Он остался с дочкой. Лежал, смотрел на неё, держал за руку. Малышка смотрела на него, хмурилась. Потом улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Девочка засмеялась. Отец чуть не заплакал от счастья. Всё налаживается!       Брюнетка вошла через полчаса, макияж уже успела смыть, блузку — застирать. Павел сидел на кровати, держал Алину на руках, что-то шептал ей. Девочка слушала, открыв рот. — Завтрак готов, — сказала Ольга. — Идём, — он встал, пошёл за ней. Алина на руках, уютная, тёплая.       На кухне пахло кофе и оладьями. Он сел за стол. Алинка спала в гостиной, на диване. — Ты оладьи напекла, — сказал он. — Ты мне сделал блины, а я сегодня тебе сделала оладьи... У нас просто молоко скисло, в нашем рабочем доме. Рабочие отношения, — она усмехнулась. — Рабочие, — повторил он с ноткой грусти.       Она села напротив, налила кофе. Он взял оладушек и закинул в рот. Вкусно. — Оль, — сказал он, пережевывая. — Нам надо поговорить. — О чём? — она подняла глаза. — О нас. О том, как теперь жить. — Жить, — она поставила чашку. — Как раньше. Ты на работу, я на работу. Алина со мной, пока маленькая, потом в садик пойдет. — Как раньше? — он посмотрел на неё. — Как до того, как я ушёл? — Как до того, как ты ушёл, — она кивнула. — Только я теперь работаю. И ты работаешь. И мы вместе, Рыков. — Вместе, — он повторил. — А на работе? Мы с тобой как? Как коллеги? Или как... — он не договорил. — Как начальник и подчинённый, — сказала она. Голос ровный, спокойный. — Я — заведующая. Ты — врач. На работе — субординация. Дома — семья.       Он молчал. Смотрел на неё. — Ты этого хочешь? — спросил он. — Я хочу, чтобы нас не обсуждали. Чтобы не шептались за спиной. Чтобы не спрашивали, как мы, что мы, помирились или нет. Чтобы работа была работой. А дом — домом. — А если я не смогу? — он отложил очередной оладушек. — Если я буду смотреть на тебя в коридоре и не смогу делать вид, что ты мне просто начальник? — Сможешь, — она посмотрела на него. — Ты сильный. Ты справишься. — Это не сила, Оль. Это притворство. — Это необходимость, — она встала, подошла к окну. — Ты думаешь, мне легко? Смотреть на тебя в форме, знать, что ты мой муж, и говорить тебе "Павел Дмитриевич"? Это тоже притворство. Но так надо. Для нас, для дочки, для подстанции.       Он молчал. Смотрел на её спину, на волосы, которые она не собрала. На её руки, которые сжимали подоконник. — Ты боишься, — сказал он, сделав глоток кофе, который встал в горле и не опускался ниже. Поперхнулся. — Боюсь, — она обернулась, постучала ему по спине. — Боюсь, что если мы начнём на работе быть мужем и женой, то перестанем быть мужем и женой дома. Боюсь, что ты снова уйдёшь. Боюсь, что я снова останусь одна. — Я не уйду, — он встал, подошёл к ней. — Я обещал. — Ты уже обещал, — она подняла голову. — В загсе, а потом ушёл. — Я вернулся. — Вернулся, — она кивнула. — И я хочу, чтобы мы были вместе. Но я не хочу, чтобы наша личная жизнь была у всех на виду. Я не хочу, чтобы коллеги обсуждали, спим мы вместе или нет! Я не хочу, чтобы Кулыгин смотрел на нас и мучился. Я хочу, чтобы на работе была работа. — Что Кулыгин, не понял? — Пришёл вчера ко мне, в любви признался.       Рыков ударил по столу. Дочка заплакала. — Паша! — Испугавшись, взвизгнула. — Прости-прости-прости! — Тихонечко обнял даму — Что он сделал? — Вновь поднял голос. — С ума сошёл твой дружок, вот и всё. Не беспокойся, я только твоя. — Пошла успокаивать малышку. — Я ревную, Олька, — сказал он тихо. Так тихо, что она почти не услышала.       Она обернулась, держа Алину на руках. Девочка всхлипывала, уткнувшись лицом в мамину шею. Ольга качала её, гладила по спинке, смотрела на мужа. — Ревнуешь? — переспросила она. — Ревную, — он провёл рукой по лицу. — К нему. К тем, кто смотрел на тебя, пока меня не было. Ко всем! Я знаю, что не имею права. Я ушёл. Я пропал. Я... но я ревную. — Имеешь право, — она подошла, встала рядом. — Ты мой муж. Ты имеешь право ревновать. — А Кулыгин? — он смотрел на неё. — Что он тебе сказал? — Сказал, что любит, — она говорила спокойно, без утайки. — Сказал, что понял это, когда говорил с тобой. Сказал, что ничего не ждёт. Я ему объяснила, что он не любит. Что это страх. Что это привычка спасать. Он ушёл. Сказал, что понял... Он хороший. Он всегда был хорошим. Но он не ты.       Рыков молчал. Смотрел на неё, на дочку. — Я испугался, — сказал Рыков. — Когда ты сказала, что он признался. Я испугался, что ты... — Что я? — она подняла бровь. — Уйду к нему? — Не знаю, — он усмехнулся. — Я вообще ничего не знаю последнее время. — Зато я знаю, — она взяла его за руку, прижала к своей груди, туда, где сердце. — Чувствуешь? Оно твоё. — Моё... — И если ты хочешь, чтобы оно всегда оставалось твоим, ты согласишься на мои требования.       Он смотрел на неё. Долго. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — На работе — работа. Дома — семья. — Ты согласен? — она не поверила своим ушам. — Согласен, — он взял её за руку. — Но если я в коридоре назову тебя Олей, а не Ольгой Кирилловной — не убивай. — Убью, — она улыбнулась. — Но не сразу. Позову в кабинет, привяжу к стулу и начну пытать. — Договорились, — он притянул её к себе, поцеловал в лоб. — Моя начальница. — Мой подчинённый, — она уткнулась носом в его плечо. — Какой позор. — Какой позор, — повторил он. — Жена — начальник. Муж — подчинённый. Что скажут люди? — Ничего не скажут, — она отстранилась. — Потому что на работе я для тебя Оль Кириллна, а ты для меня Пал Дмитрич. И никак иначе. — А дома? — Дома ты Паша, — она провела пальцем по его щеке. — А я Оля. И мы будем жить долго и счастливо. Как в сказке. — В сказке, — он усмехнулся. — Только в сказках не бывает начальников и подчинённых. — А у нас бывает, — она взяла его за руку, повела к столу. — Ешь оладьи. Остынут. — И дома никакой работы! — Добавил к своим словам Паша. — Ну это как получится...       Он сел, взял оладью. Она села напротив, подлила ещё кофе. Алина смотрела на них, улыбалась. Он смотрел на дочку, на жену, на кухню, где всё было как раньше...              Собрались, поехали на работу. Ольга высадила его за 200 метров до подстанции. Сама припарковалась и зашла с дочкой в здание...