Часть 25. "Рядом"

      Ломагин приходил, но ничего по поводу Макса и Ники сказать не смог, также и про жалобу. Кулыгин заходил — тоже безуспешно, но ему про жалобу она не говорила, только по поводу Руднева и Соловьёвой.       К концу дня у Ольги уже слипались глаза. Она сидела над отчётами уже третий час, но цифры в графиках никак не хотели складываться. Она смотрела на одну строку уже минуту, наверное, и не понимала, что там написано. В голове была вата, мысли вязли, не двигались.       В кабинете горел только настольный светильник — верхний свет Ольга выключила, чтобы не мешать дочери. За окном давно стемнело. Брюнетка потёрла переносицу. Закрыла глаза на секунду. Открыла. Цифры не изменились. В дверь постучали. — Да, — негромко сказала она, даже не поднимая головы.       Лиза Васильева зашла тихо, почти неслышно. Папку прижимала к груди, лицо уставшее, под глазами круги. — Ольга Кирилловна, — сказала она, присаживаясь на стул напротив. — Я посмотрела всё. За три дня.       Ольга подняла голову. Ждала. — На подстанции и возле неё никого не было. Только наши. Сотрудники да машины. Никто посторонний не заходил. Камеры ничего не зафиксировали.       Ольга слушала, не перебивая. Лицо её не изменилось, но внутри что-то сжалось. — Значит, крыса точно среди нас, — сказала она тихо.       Лиза молчала. Кивнула. Ольга смотрела на неё несколько секунд. Потом отвела взгляд к окну, за которым темнело небо. — Спасибо, Лиза. Ты можешь идти домой.       Лиза не двинулась. Помялась, теребя край папки. — Оль Кирилловна… — начала она, но осеклась. — Что? — Вы бы домой шли.       Ольга посмотрела на неё. Лиза смотрела в ответ — не жалостливо, нет. С тревогой. Ольга знала этот взгляд. Она сама так смотрела на сотрудников, когда видела, что они на пределе. — Иди, Лиза, — сказала Ольга. — Завтра будет новый день.       Лиза кивнула, поднялась. Только выдохнула тихо и вышла. Дверь закрылась. Арефьева смотрела на закрытую дверь несколько секунд, потом перевела взгляд на листок, который лежал на столе с самого утра. Макс, Ника, Витя. Сверху, поверх имён, она приписала ручкой: "Сан Саныч" и рядом большой вопросительный знак.       Ответа не было. Только вопросы.       Она закрыла глаза. В голове гудело. Мысли путались, наскакивали друг на друга: Макс с его няней, Вероника, которая не выходит на связь, Витя с его авансом и Таней. И Паша, который где-то там ищет няню для Алины. И жалоба, крыса среди своих. И завтра, может быть, придут проверяющие. А она даже не помнит, когда ела в последний раз.       Вновь открыла глаза. Посмотрела на стопку отчётов, которые нужно было проверить, на экран с цифрами, которые всё ещё не складывались. Вздохнула. Попыталась снова вчитаться в строку, которая никак не поддавалась. Потёрла лицо ладонями. Посидела так минуту, другую.       В кабинете было тихо. Только часы на стене тикали мерно, отмеряя время, которого и так не хватало. Да Алина сопела в переноске — ровно, спокойно, по-младенчески.       Ольга опустила руки, посмотрела на дочь. На маленькое личико, которое даже во сне хмурилось, как у Рыкова. Поправила одеяльце, зачем-то поправила, хотя оно и так лежало ровно.       Следующий день.       Паша вернулся утром с суточной смены, когда Ольга уже собиралась. Алина спала в кроватке, накрытая пледом, жена стояла у зеркала в прихожей, поправляла воротник. — Я к Соловьёвой, — сказала она, даже не обернувшись. — Потом на работу. Ты с Алиной.       Он хотел сказать, что устал. Что после суток глаза слипаются, и единственное, о чём он мечтает — это упасть на диван и не двигаться. Но посмотрел на её лицо — бледное, с синяками под глазами, так качественно замазанными, сжатые губы — и промолчал. — Хорошо, — сказал он.       Ольга кивнула, взяла ключи, вышла, чмокнув мужа в щеку, тот не успел ничего даже понять. Дверь закрылась. Он сел на диван, прикрыл глаза. Тишина. Хорошо бы поспать час, другой. Но Алина может проснуться в любую минуту, а он... он справится. Он же врач. Он привык не спать.       Телефон завибрировал. Ольга написала: "Покорми в 11, смесь в шкафу". Он ответил: "Понял".       Алина проснулась ровно в одиннадцать. Заплакала тонко, требовательно. Паша встал, пошёл на кухню, нашёл смесь, бутылочку. Пока грел воду, чуть не уронил банку — руки дрожали. Усталость накатывала волнами. Он зажмурился, постоял секунду, открыл. Вроде отпустило.       Покормил дочь, сменил подгузник, укачал. Алина смотрела на него своими глазками, потом снова уснула. Павел положил её в кроватку, сел за стол, открыл ноутбук. Няня. Нужна няня.       Он листал сайты с объявлениями, звонил по номерам. Везде одно и то же: слишком дорого, не подходят по графику, либо голоса такие, что доверия не вызывают. Одна тётка на том конце провода спросила: "А вы кто? Отец?" Он ответил: "Да". Та помолчала и сказала: "Перезвоните, когда мама будет дома". И бросила трубку. Паша выругался сквозь зубы.       Потом обзванивал знакомых. Ни у кого не было знакомой няни.       Алина заплакала снова. Паша взял её на руки, покачал. Ходил по комнате, смотрел, как за окном светлеет небо, и думал о том, что он не может даже няню найти. Врач. Спасает людей на вызовах. А с собственной дочерью справиться не может.       Алина уснула у него на плече. Он осторожно положил её назад, сел на кровать рядом. Глаза закрывались сами. Он боролся с этим, но тело не слушалось. Усталость навалилась тяжелой волной, раздавила. Он провалился в сон.       Ольга поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь не открывали. Она позвонила ещё раз. За дверью послышались шаркающие шаги, потом щёлкнул замок. Ника стояла на пороге. В пижамных шортах и футболке, волосы нечесаные, лицо бледное, под глазами круги. За её спиной в квартире царил полумрак — шторы задёрнуты, свет не горит. — Ольга Кирилловна... — голос сел, будто она давно не говорила. — Вы чего здесь? — Привет, — Ольга шагнула внутрь. — Можно?       Ника отошла, пропустив начальницу внутрь, потом закрыла дверь, попятилась в комнату. Ольга прошла за ней, села на диван, осмотрелась. Запустение. Пыль на полках, немытая посуда на столе, в воздухе запах спёртости. На полу стояли пустые бутылки из-под алкоголя. — Садись, — указала Ольга.       Ника села. Руки сложила на коленях, сжала. Арефьева взяла её за руку. — Рассказывай.       Ника молчала секунду, другую. Потом её прорвало. Сначала сбивчиво, потом быстрее, злее. — Я не могу, — говорила она, глотая слёзы. — Я выйти не могу. Все смотрят. Шепчутся. Думают, я убийца. Я слышу, как они за спиной... Я... я не могу... — Кто шепчется? — спросила Ольга. — Все! — Ника выдернула руку, вскочила. — А Макс... — голос её дрогнул. — Макс сначала звонил. Спрашивал, как я. А потом перестал. Я думала... я думала, он... а он теперь с сыном, у него своя жизнь, а я...       Она закрыла лицо руками, зарыдала. Ольга сидела, не двигалась, ждала. — Он козёл, — выкрикнула Ника сквозь рыдания. — Я из-за него... я думала, что... а он... — Выговорилась? — спросила Ольга, когда плач стих.       Ника подняла голову, посмотрела на неё. Глаза красные, опухшие. Ольга встала, подошла к окну, раздвинула шторы. Свет хлынул в комнату, Ника зажмурилась, отшатнулась. — Сядь, — сказала Ольга.       Ника села обратно. — Слушай теперь меня. Ты — врач. Хороший врач. Люди ждут. Я не уговаривать пришла. Я тебя вытаскивать буду. Сегодня идёшь к психиатру, у меня есть знакомый. Но сидеть дома и гнить не будешь. Поняла?       Ника смотрела на неё, растерянная. — А если я не смогу? — Сможешь. Ты через суд прошла, через всё прошла. А через мужика тем более пройдёшь. Макс — козёл, да. От него и так сейчас одни проблемы. Но ты не из-за него должна жить.       Ника заплакала снова. Ольга обняла её, прижала к себе, гладила по голове, как свою дочь. — Всё, — сказала она. — Всё, Соловьёва! Завтра начинаем новую жизнь.       Ольга вернулась на подстанцию ближе к обеду. Лиза забежала в кабинет, доложила, что проверяющие не звонили, но это не значит, что не приедут. Ольга кивнула, взялась за отчёты. В голове всё перемешалось: Ника, жалоба, Макс, Витя, Паша... Она смотрела в цифры, переставляла их, но мысли были далеко.       Паша очнулся от того, что в прихожей щёлкнул замок. Он сел на диване, моргнул. В голове тяжесть, во рту сухо. Он посмотрел на часы — семь вечера. Проспал минут пятнадцать, не больше. Или больше?       Арефьева посмотрела на него, на кроватку, где спала дочь. — Олечка пришла... А я... — он хотел сказать, что не спал, но она же видела. — Паш, — Ольга подошла. — Я знаю.       Она смотрела на него. На бледное лицо, на красные глаза, на руки, которые он сжимал в кулаки. — Иди, поспи. — Я потом, — он покачал головой. — Ты как? Съездила?       Ольга села рядом. Рассказала про Нику: как плакала, как ругала Макса, как она её уговаривала. Паша слушал, кивал. Глаза слипались, он боролся с этим, но каждое моргание давалось тяжело. — Я ей сказала, чтобы к психиатру шла, — говорила Ольга. — Потом на линию выйдет. — Правильно, — сказал Паша. Голос его звучал глухо, будто издалека. — Ты чего? — Ольга посмотрела на него. — Нормально... — Врёшь?       Он хотел ответить, но слова не шли. Веки тяжелели, голова клонилась. Он тряхнул головой, открыл глаза. — Я няню не нашёл, — сказал он. — Завтра найдёшь. — А если не найду?       Она смотрела на него. Потом сказала тихо: — Найдёшь.       Он кивнул, хотел встать, но тело не слушалось. Ольга взяла его за руку. — Паш, иди поспи. — Я с вами посижу, — сказал он. — Я потом...       Она не спорила, прошла на кухню, поставила чайник. Глаза Рыкова закрывались. Он заставлял себя не спать, но тело не слушалось. Веки тяжелели, голова клонилась, и он опять проваливался в липкую темноту, из которой выныривал через секунду, через минуту — он не знал.       Ольга вышла с кухни, поставила перед ним кружку. — На, пей.       Он взял, сделал глоток, чай, вкусный. Он пил, чувствовал, как тепло разливается по телу, но глаза всё равно слипались. Ольга села рядом. Молчала. Смотрела, как он борется со сном, как веки тяжелеют, как он трясёт головой, чтобы не заснуть. — Паш, — сказала она. — Мм? — Иди ложись. — Я потом... Оль, по поводу няни. Хотел попросить Нину Михайловну сидеть с Алиной за деньги, но не смог позвонить. Я не хочу оставлять свою единственную дочь в доме, в котором живёт Кулыгин. — Рыков, тебе нужно помириться с Костей! — Как? Он меня видеть не хочет, вся подстанция тоже. — Охх...       Она не настаивала. Сидела рядом, смотрела на него. На его руки, которые сжимали кружку, на лицо, бледное, уставшее, но упрямое. Он всегда был таким — не умел сдаваться, даже когда сил уже не было.       Чайник остыл. За окном окончательно стемнело. Паша сидел, закрывал глаза, открывал снова. Держался. Потому что она рядом. Потому что не мог уйти спать, когда она здесь, когда ей тяжело. Потому что хотел быть опорой.       Ольга смотрела на него и думала о том, что он, наверное, всегда был таким. Просто она раньше не замечала. — Паш... — Что? — Спасибо.       Он открыл глаза, посмотрел на неё. Взгляд мутный, усталый, но что-то в нём дрогнуло. — За что? — За то, что ты здесь. Не ушёл, не сдался.       Он хотел ответить, но не нашёл слов. Алина заворочалась в кроватке, всхлипнула. Ольга встала, взяла её на руки. Паша смотрел на них — на жену, которая качала дочь, на маленькое личико, которое хмурилось во сне. И думал о том, что ради этого стоило жить. Ради этого стоило вернуться. — Иди спать, — сказала Ольга.       Паша сидел, смотрел на них и чувствовал, как усталость отступает. Не уходит — просто перестаёт быть главной. Потому что есть что-то важнее. И это что-то — здесь, рядом.