Часть 26. "Модель"

      Утро началось с того, что в квартире было слишком тихо. Влад лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как отец ходит по коридору. Тот всегда вставал раньше. Всегда. Даже в выходные. Даже когда не надо было никуда ехать. Просто вставал, потому что привык. Потому что считал, что спать после шести — это слабость.       Влад сел, потёр лицо ладонями. За окном уже было светло, но солнце не пробивалось — плотные шторы, которые отец повесил ещё при переезде, не пропускали свет. В комнате царил полумрак, дорогая мебель стояла по струнке, на столе — ни одной лишней вещи. Как в гостинице. Как всегда.       Он натянул джинсы, футболку, вышел в коридор. На кухне пахло кофе — свежим, дорогим, таким, который отец привозил откуда-то из-за границы и никому не давал пробовать, потому что "ты и так не оценишь".       Отец сидел за столом, читал что-то в телефоне, затем увидел сына. — Ты сегодня на работу? — Да, — сказал Влад, садясь напротив. — Опять? — Отец усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Влад, сколько можно? Ты медик. Я дал тебе образование, как ты просил. Думал, перебесишься, пойдёшь в нормальную клинику, будешь зарабатывать нормальные деньги. А ты… копейки, грязь, ночные смены. Не благодарное это дело! — Мне нравится, — сказал Влад.       Отец посмотрел на него. Долго. Взгляд тяжёлый, усталый, такой, каким он смотрел на партнёров на переговорах, когда те начинали нести чушь. Влад знал этот взгляд. Раньше он заставлял его сжиматься, искать, где ошибся. Сейчас — нет. — Твоё право, — сказал отец, вставая. Поправил галстук, одёрнул пиджак. — Но машину я забрал. Квартиру снимешь сам, когда сможешь. А пока живёшь здесь — извини, без моей помощи. Хочешь быть взрослым — будь.       Он вышел, не оглядываясь. Влад сидел за столом, смотрел на пустую тарелку. Он думал о том, что отец прав — он мог бы работать в клинике. Нормальные деньги, нормальный график, форма, которую не надо стирать каждый день, потому что она не пахнет кровью и потом. Но там всё не по-настоящему. Там отчёты, спокойствие, порядок. Там не бывает так, чтобы сердце замирало, когда приходит вызов на заброшку в три ночи.       Он встал, взял сумку, вышел. Дорога на подстанцию заняла сорок минут. Влад шёл быстро, сворачивал во дворы, сокращал путь. Машину отец забрал в первый же день — сказал: "Будешь на свои копейки кататься". Сначала Влад злился, потом привык, ему даже нравилось. В машине он думал о чём попало, а пешком — о том, что важно. О вызовах. О том, как научиться быть таким же спокойным, как Рыков, когда вокруг кричат, когда кровь, когда счёт идёт на секунды.       На подстанции было шумно. Кто-то носился с папками, кто-то кричал в трубку, из диспетчерской доносился голос Евгения. Влад проскочил мимо, чуть не врезался в Ломагина, извинился на бегу и почти сразу увидел ЕЁ.       Ольга Кирилловна шла по коридору. Белый халат, волосы собраны в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. В руках — папка. Лицо сосредоточенное, строгое, но под глазами — круги, которые она старательно замазала.       Влад замер на секунду. Она всегда ему нравилась. С первого дня, когда он увидел её в кабинете, когда отец за него молвил словечко, — высокую, прямую, с этим голосом, который заставлял замолкать даже самых громких. Это было в тот день, когда она вышла первый раз на работу из декрета. Он знал, что она одинока. Кольца нет. Да и никто никогда не говорил о её муже. Может, разведена. Может, вдова. В любом случае — свободна. — Ольга Кирилловна! — окликнул он.       Она остановилась, повернулась. Взгляд тяжёлый, усталый. Влад на секунду растерялся, но потом выпалил: — Вы сегодня очень хорошо выглядите!       Она смотрела на него несколько секунд. Молча. Влад уже хотел извиниться, сказать, что это просто так, что он ничего такого, но она, осмотрев его с ног до головы, сказала: — Дробыш, ты фельдшер или модель? Работай.       Она просто заметила серёжку в его левом ухе, цветные дорогущие кроссовки, идеальную стрижку и укладку, лицо без единой морщинки или царапинки.       Пошла дальше по коридору, стуча каблуками. Влад смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью кабинета. Из соседнего помещения вышла Эвелина, посмотрела на него, на дверь, на него снова. — Ты нормальный? — спросила она. — А что? — Влад не понял. — Она красивая. И кольца нет!       Эвелина смотрела на него странно, будто он сказал что-то, что все знают, а он нет. Но ничего не объяснила. Только сказала: — Твоё дело.       И ушла. Влад пожал плечами. Она просто строгая. Такие женщины любят настойчивых. Он ещё покажет ей, какой он серьёзный.       Ольга сидела в кабинете, смотрела на спящую Алину и чувствовала, как внутри всё сжимается. На столе — телефон, блокнот с именами, список контактов, которые она уже все обзвонила. Вера Игоревна в отъезде. Нина Михайловна ответила мягко, но твёрдо: — С Алиной, Оленька, не могу... Костя против, сама знаешь, он упёртый.       Это всё из-за того, что Алина — дочь Рыкова. А Рыков сейчас — злейший враг Кулыгина? Похоже, что да. Костя не простил его... Или её? — А с Артёмом — пожалуйста, пусть Макс позвонит мне.       Ольга не стала спорить. Поняла, сообщила Рудневу. Но легче не стало. Алина спала, вытянув ручки, маленькие пальцы сжаты в кулачки. Личико спокойное, безмятежное. Она не знает, что её мать уже час не может найти, куда её деть. Не знает, что завтра проверка, а няни нет. Не знает, что брюнетка сидит и чувствует себя последней дрянью, потому что не может сделать самое главное — обеспечить собственному ребёнку нормальную жизнь. — Я плохая мать, — подумала она.       Эта мысль пришла сама собой, холодная, тяжёлая. Она знала, что это не так. Но в голову лезло другое: как она будет смотреть в глаза проверяющим, когда те спросят, почему в кабинете начальника спит младенец. Как будет объяснять, что няни нет, что некому, что она не успела. Что она вообще не успевает — нигде, ничего. Работа валится из рук, дочь на руках, муж… муж есть, но его помощь — это "я ищу". А время то идёт.       Она закрыла глаза. В голове гудело. Жалоба, крыса среди своих, проверка, которая может нагрянуть в любую минуту. Алина даже не знает, что её мать — бездарная заведующая и бездарная мать.       В дверь постучали. Ольга открыла глаза — всё как всегда, всё под контролем... — Войдите.       Вошел Сан Саныч. С папкой, с бумагами. Лицо спокойное, но что-то в нём было не так — будто он хотел сказать что-то, но не решался. — Ольга Кирилловна, я отчёты подготовил. По аптеке, по учёту. Всё в порядке, гарантирую.       Он положил папку на стол, но не ушёл. Стоял, смотрел на Алину, потом на Ольгу. — Выглядите неважно, — дерзко выдал он. Его брови выгнулись от жалости к ней. Та действительно выглядела не очень. — Что-то случилось?       Ольга подняла голову. Сказать, что всё нормально? Не стала. — Алину не с кем оставить, — сказала она. — Завтра проверка.       Щербинин помолчал несколько секунд. Потом сказал: — Моя Тоня дома сидит с ребёнком. Если хотите… она может помочь.       Ольга посмотрела на него. В голове щёлкнуло: он — тот, кто написал жалобу. Или нет? Лиза смотрела камеры, ничего не нашла. Но письмо написано грамотно, юридически выверено. Сан Саныч так может, наверное. Не могла знать. А сил подозревать уже не осталось. — Тоня хорошая, — добавил он. — Детей обожает, есть медицинское образование. Она справится.       Ольга хотела спросить: "Зачем вы помогаете, если написали жалобу?", но не спросила. Не было сил. И потом — если он, то зачем помогает? Если не он — тем более.       На самом деле, Антонина хороший кандидат, Ольге понравилось данное резюме. Человек, который каждый день терпит Сан Саныча, точно вытерпит ребёнка Арефьевой и Рыкова. — Спасибо, Саш. — Легко улыбнулась. — Я позвоню.       Он кивнул, вышел. Ольга взяла телефон. Набрала номер, она уже не помнила откуда у неё номер. Тоня ответила сразу, будто ждала. Ольга объяснила, Тоня сказала: — Конечно, привозите, я с удовольствием!       Ольга положила трубку. Выдохнула. Не облегчение, а, скорее, напряжение чуть-чуть спало. Теперь можно думать о проверке, о документах, о том, что завтра с утра нужно быть на подстанции раньше всех, потому что проверяющие, если придут, то придут рано. — Ничего, маленькая, — сказала она тихо. — Всё будет хорошо.       Из динамиков раздался голос Светланы Ивановны: — Бригада 313, бригада 309, ДТП на трассе, обе бригады, срочно!       313 — бригада Рыкова, 309 — бригада Кулыгина, в которой сегодня была и Эвелина Гончарова.       На вызове было страшно: две машины — одна вмята в отбойник, вторая лежит на боку. Осколки стекла на асфальте, капот первой машины смят гармошкой, из-под него что-то капает на асфальт. Пахнет бензином и кровью.       Паша выпрыгнул первым, сразу побежал к машине, которая лежала на боку. Кулыгин — к той, что в отбойнике. Влад и Эвелина остались с теми, кто сидел на обочине — трое, все в ссадинах, у одного рука поцарапана, кровь течёт по пальцам, но он сидит, сам зажимает рану. Живые. — Давай, — сказала Эвелина, кивнула на мужчину с рукой. — Перевязывай.       Влад опустился на корточки, открыл чемоданчик. У них с Эвелиной был один ящик на двоих, как и у Кулыгина с Рыковым. Руки тряслись — он злился на себя за это, но ничего не мог сделать. Вдохнул, выдохнул. Оглянулся, посмотреть на врачей, там всё-таки интереснее, чем просто царапины. Нащупал бинт. — Не смотри туда, — сказала Гончарова, не оборачиваясь. Она возилась с женщиной, которая сидела, обхватив себя руками, и мелко тряслась. — Я не смотрю, — соврал Влад.       Он смотрел. Паша и Костя работали в паре метров. Паша уже вытащил водителя из перевёрнутой машины, тот лежал на земле, Паша делал что-то с его шеей. Кулыгин возился со второй машиной — там была женщина, она кричала, и этот крик резал уши. Достают что-то из одного ящика, кладут обратно. — Они даже не разговаривают, — сказал Влад, наматывая бинт на чужую руку. — А работают как… — Как друзья, которые всё ещё друг друга чувствуют, — закончила Эвелина. Она подняла голову, посмотрела на него. — Да, это так.       Влад хотел спросить, что случилось. Фельдшер опередила: — Они друзьями были, не разлей вода. А потом Рыков ушёл куда-то. Просто ушёл и через месяц вернулся. — Куда? — Никто не знает. — Гончарова пожала плечами. — Спроси у него, если хочешь. Только он не скажет. Да и с ним никто не разговаривает теперь. А Кулыгин — тем более. — Из-за чего? — Не спрашивала. — Она вернулась к своей пациентке, взяла её за руку, заставила смотреть в глаза. — Не моё дело да и не твоё.       Влад замолчал. Закончил перевязку, проверил пульс, записал что-то. Но смотреть не переставал.       В какой-то момент Паша протянул руку куда-то влево. Влад замер — подумал, ему нужно что-то сделать. Но Паша смотрел не на него. Влад обернулся. Кулыгин работал в полуметре, но уже закончил. Паша протянул руку, Кулыгин посмотрел на неё, потом достал из ящика ножницы, молча протянул. Паша взял, не глядя, сделал дело, вернул. Кулыгин убрал в ящик.       Ни слова. Ни взгляда.       Влад смотрел на это, сжимая в руках бинт, и думал о том, что хочет быть таким же. Спокойным. Сильным. Нужным. Чтобы даже когда всё рухнуло — работать, не сдаваться.       По дороге обратно в машине было тихо. Паша сидел на пассажирском, смотрел в окно. Борис вёл, молчал. Влад сидел на заднем сиденье, сжимал планшет, смотрел на затылок Паши и думал о том, что тот пережил явно что-то плохое. О том, что у него, Влада, всё есть, вообще всё. Владу скорая не необходимость, он может уйти в любой момент в контору отца, если вдруг закончатся деньги или начнутся другие проблемы. Рыкову же так не поступить, как и всей подстанции. Им скорая — работа, которая даёт возможность жить.       Дома было темно. Влад вернулся после смены. Отец ещё не вернулся — наверное, очередная встреча, очередные переговоры. Влад прошёл на кухню, налил чай. Сел за стол, смотрел в окно. За стеклом — город, который он знал с детства, но который сейчас казался чужим. Слишком чистым. Слишком спокойным.       Он думал о ней. О том, как она шла по коридору — прямая, строгая. Как халат сидел на ней, подчёркивая талию. Как она смотрела на него — устало, но с достоинством. Как сказала: "Дробыш, ты фельдшер или модель?".       Голос у неё низкий, спокойный. И глаза — голубые, глубокие. Влад не знал, сколько ей лет. Может, тридцать. Может, чуть больше. Ему было всё равно. Он думал о том, как она улыбнётся. Улыбалась ли она вообще? Он хотел бы увидеть.       Она одинока. Это видно. Кольца нет. Никто никогда не говорит о муже. Может, развелась. Может, он умер. В любом случае — она свободна. И он ещё покажет ей, что он серьёзно. Что он не просто так эти комплименты говорит. Что он может быть настойчивым. Что он умеет добиваться своего.       Она оценит. Такие женщины любят, когда за ними ухаживают. Любят упорство. Любят, когда не сдаются после первого отказа.       Он допил чай, поставил кружку в раковину. Проходя мимо зеркала в коридоре, взъерошил волосы. Так он выглядел ещё лучше, ну, он так считал. Улыбнулся своему отражению. Завтра он снова сделает ей комплимент. Может, в другой форме. Не так глупо, как сегодня. Она посмотрит на него по-другому. Обязательно.       В комнате было темно. Он лёг, закрыл глаза. Перед ними всё ещё стояла она — в белом халате, с усталыми глазами, с голосом, который заставлял замирать. Завтра он всё сделает правильно.