Часть 28. "Плохая начальница"

      Борис сидел за рулём, смотрел на дорогу и делал вид, что ничего не происходит. Он уже давно научился не лезть не в своё дело. Особенно когда дело касалось начальства. Особенно когда коллеги смотрели так, будто готовы кого-то придушить. А Рыков сегодня смотрел именно так.       Влад на заднем сиденье возился с планшетом, что-то отмечал, записывал в картах вызовов. Молчал. Это было подозрительно долго. Павел сидел на пассажирском, смотрел в окно. Он не пускал Дробыша вперёд, не заслужил ещё. Боковым зрением видел в зеркальце, как Влад натягивает куртку — ту самую, которую он давал Ольге. Он надел её с каким-то вызовом, будто это был трофей. — Дробыш, — сказал Паша. — М? — Влад поднял голову. — У тебя девушка есть?       Борис покосился на Пашу, но промолчал. Вопрос был странный. Рыков обычно не интересовался личной жизнью подчинённых. Влад удивился, но быстро взял себя в руки. Улыбнулся, откинулся на сиденье. — Нет, Павел Дмитриевич. Разошлись недавно. — Из-за чего? — Из-за денег, — Влад пожал плечами. — Вернее, из-за их отсутствия. Она сказала, что я не смогу её обеспечить. Что у отца моего денег много, а у меня — нет. А я, знаете, не хочу жить на папины. Я сам хочу!       Паша молчал, смотрел в окно. Агапов вёл машину, не вмешивался, а лишь поглядывал на коллег. — И много таких было? — спросил Паша.       Влад усмехнулся. — Достаточно. Все они сначала смотрели на меня, потом на отца. А когда понимали, что я не буду просить у него — уходили. Им нужны были не я, а его деньги. — А сейчас? — Сейчас я занят, — Влад снова улыбнулся. — Работой. Учусь у вас, быть хорошим фельдшером... Да и, по секрету могу сказать вам, — сделал голос тише, приблизился к коллегам, — влюбился я! — Улыбнулся во все зубы. — В Арефьеву что-ли? — Подал голос водитель. — Ага! — Счастливо воскликнул фельдшер.       Паша повернулся к нему. Посмотрел в глаза. — Зачем? — Сухо спросил врач. — А что? — Влад немного смутился. — Она красивая, боевая такая. Вы согласны же со мной?       Паша смотрел на него. Долго. Влад выдержал взгляд, но что-то в этом взгляде было не так. Слишком тяжело. Слишком лично. — Что? — спросил Влад, уже не так уверенно.       Паша молчал. Отвернулся к окну. — Она не одинока, — сказал он.       Влад нахмурился. — Да не правда! Если бы был кто-то, то подстанция знала бы. А так все молчат!       Рыков смотрел на дорогу, на серое московское небо, на встречные машины. Борис ждал реакции, всё-таки ему интересны такие диалоги. Для Агапова это уже многосерийный фильм. Попкорна не хватает! Быть водителем на этой подстанции очень интересно, на семидесятой такого экстрима не было. — Влад, — Грубо сказал Паша. — Что? — Заткнись.       Паша отвернулся к окну. В машине стало тихо. Влад смотрел на него, на его профиль, жёсткий, застывший. Ничего не понимал. Пожал плечами, откинулся на сиденье, уставился в планшет. Борис вёл машину. Смотрел на дорогу. Думал о том, что хорошо бы им в конце концов не убить друг друга. Потому что Влад ничего не понял, опять. А Рыков ничего не сказал, опять...       Поздно вечером Арефьева поехала за дочкой. Тоня Щербинина сказала, что девочка вела себя хорошо, не капризничала, уснула сразу после кормления. Ольга поблагодарила, договорилась на завтра. И только выйдя с ребёнком на лестницу, поняла, что Сан Саныч так и не появился. Не вышел попрощаться, не спросил, как прошёл день, как проверка, даже не выглянул из комнаты. Тоня говорила тихо, быстро, чтобы её ребёнок не проснулся, поэтому Ольга не стала спрашивать про Сашу.       Арефьева вернулась домой почти ночью. Алина спала в переноске, даже не проснулась, когда её заносили в квартиру. Теперь она сидела на кухне, смотрела на остывший ужин и чувствовала, как внутри всё затягивается тугим узлом. Паша вышел из спальни, сел напротив. Молчал. — Он даже не вышел, — сказала Ольга. — Я была у них, забирала дочь, а он даже не вышел.       Паша молчал. — Тоня сказала, он сам не свой. Ходит, молчит, на вопросы не отвечает. — Ты думаешь, он? — спросил Паша.       Ольга подняла голову. Посмотрела на него. — Не знаю. Но кто ещё?       Паша молчал, не знал что ответить. Перевёл тему, сказав: — Я видел, как ты курила.       Она усмехнулась. Невесело. — Видел... — Ты бросила же. — Бросила, — кивнула она. — А теперь снова.       Он ждал. Она молчала. — Там было письмо, — сказала она. — И сегодня пришла проверка. Внеплановая.       Паша сжал губы. Смотрел куда-то вниз. — Нашли подделку, Паш.       Тот не понял. — Заявку на списание наркотиков. С моей подписью! Которую я не ставила! — Подпись подделали? — спросил Паша. — Подделали, — она посмотрела на него. — Меня вызовут на проверку. Скажут, что я не уследила, что я допустила. Меня уволят, Рыков... — Не уволят! Ты чего? Найдут гадёныша! — Уволят, — она говорила спокойно, будто не о себе. — Штраф уже есть. Жалоба про Алину есть. Подделку сделали, им нужен был повод и не один. Они их нашли.       Паша смотрел на неё. Она сидела прямая, руки сжимали кружку, лицо бледное, уставшее. — Я устала, — сказала она. — Я не знаю, что мне делать.       Она смотрела на него, и в голове витали страшные мысли: он ничем не может помочь. Он ищет няню, он пытается, но это не то! Не то, что нужно! Я одна! Даже когда он рядом! Паша опустил голову. Она видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Он понял. Понял, что она думает. Это была какая-то магическая связь, по которой мысли из её головы дошли к нему. И загрустил, потому что это правда, он реально ничем не помогает. Ищет няню, но не находит. Находится рядом, когда ей тяжело, но не трогает. Молчит, когда нужно говорить. Ничего не может. Ничего. — Я плохая мать, — сказала Ольга. — Я не могу обеспечить дочери нормальный день. Не могу найти няню. Не могу быть рядом, когда она плачет! Чужие люди воспитывают нашу дочь, Паш. Чужие!       Рыков поднял голову. — Это не правда. Ты хорошая мать, Олечка, просто сейчас такое время, тяжелое... — Правда, — она не смотрела на него. — И заведующая из меня плохая. Жалобы, проверки, подделки. Я не справляюсь. Я никогда не справлялась. — Оль… — И самое главное, — она подняла глаза. — Я плохая жена.       Он замер. — Я не удержала тебя. Ты же ушёл тогда из-за меня... — Оль… — Я не могу больше, — сказала она. Голос ровный, спокойный, будто она не о своей жизни говорила. — Я ужасный человек, зачем вы меня вытащили? Я же могла умереть, это же была судьба, я должна была умереть.       Она говорила про кому. Про то долгое время, когда Рыков не видел ничего, кроме её бледного лица и пиканья аппаратов жизнеобеспечения. Сказала и поняла, что сказала лишнее. Это было очень больно, он не заслужил этих слов сейчас. — Может, нам нужно развестись? — сказала она тихо.       Секунда.       "Что? Развод? Оля? Ты с ума сошла?"       Вторая секунда.       Он смотрит на неё. Лицо бледное, руки сжимают кружку, глаза пустые. Сердце опускается куда-то вниз, в груди становится пусто и холодно. В голове — звон.       "Она не шутит. Она правда это сказала. Правда думает это! Оля! Она не может. Нет! Не сейчас. После всего, что мы пережили. После того как я вернулся, после того как она сказала, что любит, после того как мы снова стали семьёй. Она не может это забрать. НЕТ."       Третья.       Он хочет ударить по столу. Крикнуть: "Ты что, рехнулась?". Схватить её за плечи, трясти, заставить очнуться. Но она сидит, и в глазах у неё такая усталость, что он не может двинуться. Ком в горле размером с кулак. Она правда так думает.       "Правда считаешь, что так будет лучше? Для кого? Для тебя? Для Алины? Для меня? Или для этой чёртовой работы!?"       Он не знает. Ничего не знает. Вопросов в сто раз больше, чем ответов.       Четвёртая секунда.       Он смотрит на её пальцы, сжатые вокруг кружки. На месте, где должно быть кольцо. Пусто. Она сняла его, когда он вернулся. Не надела обратно. Всё это время он ждал, думал, что она наденет, когда будет готова. А она не надела. И сейчас говорит о разводе.       Пятая.       Он смотрит ей в глаза. Медленно, очень медленно, кладёт руки на стол. Пальцы разжаты, ладони вверх. Пустые. Паша хватается за голову. Оглушающий звон, который будто заполняет всю эту планету со скоростью света, однако этот звон только в его голове. — Не смей так говорить. — Наконец выдаёт Рыков, кое-как проглотив этот ком.       Крик души. Она молчит. Потом он замолкает. Звон становится сильнее. Она что-то говорит, но он не слышит. Тяжело дышать. Она замечает, как у него подскочило давление. — Паш? Паша?       Не слышит. Держится за голову. — Рыков? Тебе плохо?       Подрывается с места и подходит к нему. Хочет убрать его руки, чтобы взглянуть на него. Он не даёт. Дышит быстро, но не полной грудью. Лицо красное. — Рыков! — она хватает его за запястья, пытается оторвать руки от лица. — Дыши!       Не может. Воздух есть, но он не попадает в лёгкие. Грудная клетка сжалась, будто кто-то поставил на неё бетонную плиту. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в пальцах — везде. Мир сузился до точки, всё плывёт, рассыпается на осколки. Звон в ушах такой, что она кричит, а он слышит будто сквозь воду, или вовсе не слышит.       Она тянет его руки вниз, заставляет смотреть на себя, но он не видит её лица. Страх. Он не понимает чего. Страх, что сейчас умрёт. Прямо здесь, на этой кухне, за столом, где минуту назад она сказала...       "Это инфаркт? Опять?"       Мысли рвутся, не складываются. Не хватает воздуха. Не хватает. — Смотри на меня! Паша!       Он хватает ртом воздух, но лёгкие не слушаются. Пальцы ледяные, он их не чувствует. Тело чужое, непослушное. Сердце выскакивает из груди, он чувствует каждый удар — слишком быстро, слишком сильно, сейчас остановится. Сейчас.       Как будто не училась столько лет в медицинском. Она не понимает, что делать, что происходит с её Пашей. Она обхватывает его лицо ладонями, прижимается лбом к его лбу. Он чувствует её тепло, её дыхание. Медленно, очень медленно, звон отступает. Он справляется с этой атакой.       Всё это произошло меньше чем за минуту. Наконец, он смог вдохнуть до конца, выдох. Приступ ушёл почти полностью. — Оль, ты меня выслушаешь? — Прокашлялся и прорычал Рыков. — Господи, я чуть не родила! Дурак! — Отстранилась от него и открыла шкаф с медикаментами. — Что тебе дать!? — Перебирая пластинки с таблетками, спросила дама. — Нитроглицерин? — Нет, Оль, всё хорошо... — Давай я тебе давление измерю! — Достала откуда-то из ящика пульсоксиметр и манометр — Ты устала, Арефьева, ты не думаешь, что говоришь...       Слова о разводе пульсируют в висках. — Ты меня не слышишь? Руку давай! — быстро натянула синий рукав на руку мужчины, а на палец надела маленький приборчик. — Да ничего страшного, с сердцем всё хорошо, точно тебе говорю! Я же врач! — А я не врач! Я начальник! — Вот по этому поводу мы тоже поговорить должны... — Ничего мы не должны, — она смотрит на приборы. — Давление сто сорок на девяносто. Пульс сто. Сатурация — 96. Это не "всё хорошо", Рыков. — Это от того, что ты меня напугала.       Она замирает. Снимает манжету, убирает пульсоксиметр, движения резкие, нервные. — Я напугала? — голос тихий, опасный. — Ты сейчас чуть сознание не потерял, а я напугала? — Оль... — Молчи, — она ставит таблетки обратно в шкаф, закрывает дверцу. Спина прямая, руки дрожат. — Молчи, Рыков...