Часть 36. "Шина"

      Костя сидел в раздевалке, сжимал голову руками. Дверь открылась. Вошёл Влад. — Кость, ты чего? — спросил он. — Я тебя искал. Смена же ещё не кончилась, а ты... — он замолчал, увидел, как тот сидит. — Ты плачешь? — Нет, — Костя поднял голову. Глаза красные, но сухие. — Уходи. — Не уйду, — Влад сел рядом. — Рассказывай. — Нечего рассказывать. — Ага, — Влад усмехнулся. — Конечно. Ты весь на нервах, из-за какой-то бабы страдаешь. И ничего не рассказываешь. — Влад. — Что? — Ну не твоё дело, отстань. — Не отстану! — Влад откинулся на спинку стула. — Ты хороший. И Рыков хороший, но вы все какие-то... сломанные. Я хочу помочь!       Костя смотрел на него. На его наглое, но такое искреннее лицо. На его дорогие цветные кроссовки, которые уже запылились. — Не поможешь. — А если попробовать? — Я пробовал. Уже. Не получилось.       Влад замолчал. Сидел, смотрел на взволнованное лицо врача. — Тогда давай просто поработаем, — сказал он. — Я хочу научиться делать шину правильно! Пойдем?       Костя усмехнулся. Невольно. — Давай, — сказал он. — Покажу. А смена у нас, кстати, закончилась. — взглянул на наручные часы.       Они направились в комнату, где лежали манекены и всё необходимое для обучения.       В учебной комнате было тихо и пыльно. Манекены сидели в углу, как безмолвные ученики, дожидаясь своего часа. Костя включил свет, достал шину, бинты. Влад стоял рядом, смотрел внимательно, без обычной своей наглости. — Смотри, — сказал Костя. — Сначала фиксируем здесь, потом здесь. Не слишком туго, но и не слабо. Рыков тебе это показывал? — Показывал, — Влад кивнул. — Но я, наверное, не так понял. Он говорил — надо крепче, чтобы не болталось. А вы говорите — чтобы кровоток не нарушить, это не жгут же. — И то, и другое правильно. Всё зависит от ситуации. Если перелом открытый — одно. Если закрытый — другое. Если пациент в сознании — третье. Ты должен чувствовать, а не запоминать. В экстренной ситуации всё зависит только от тебя!       Влад молчал. Смотрел, как руки Кости двигаются быстро, уверенно, будто сами знают, что делать..       В восемь вечера Ольга вышла с подстанции. Села в ярко-красную иномарку и выехала со двора. Доехала домой, слушая музыку по радио. Ну... Точнее, проклиная тех, кто после хорошей спокойной песни ставит хард рок.       Доехала до дома. Прошла в квартиру. Разулась, сняла лёгкое пальто. В ванной шум воды. На диване в гостиной лежит Алина. Рядом с ней — игрушки, пелёнки, бутылочка. — Привет, маленькая... Папка кинул тебя и ушел мыться, да? Ничего, мама тут, с тобой.       Она посидела немного с ней. Подумала. И пошла в ванную. Шум воды заглушил звук открывающейся двери. Шторка задёрнута, за ней — он. Арефьева подошла ближе. — Пал Дмитрич, вы бросили ребёнка на диване одну.       Он испугался и чуть не поскользнулся. — Оля! Ты приехала! Что-то ты рано сегодня! — Не ждал? — усмехнулась брюнетка. — Ждал! — сказал он, перекрикивая шум воды. — Каждую минуту!       Она стояла у ванны, смотрела на него сквозь прозрачную шторку. Вода стекала по его лицу, по плечам, по груди. Он стоял, не решаясь двинуться, боясь, что если сделает шаг — она исчезнет.       Она отодвинула шторку. Пар окутал её лицо, стало трудно дышать. Он смотрел на неё сверху вниз. — Оль...       Она встала на цыпочки. Вода легко ударила ей в лицо. Она не отстранилась. Коснулась его губ своими. Он замер на секунду — не дышал, не верил. А потом ответил. Обхватил её лицо мокрыми руками, притянул к себе. Она перешагнула бортик ванной. Вода лилась на них обоих, горячая, почти обжигающая. Она не чувствовала. Он не чувствовал. Только её губы. Только его руки. Только то, что они здесь. — Я скучал, — прошептал он в её губы. — Я знаю, — ответила она.       Он хотел сказать что-то ещё, но она не дала. Поцеловала снова. Дольше. Глубже. Так, как не целовала его очень давно. Вода текла по их лицам, по спинам, по рукам. Мокрая одежда прилипла к телу Арефьевой. Он прижал её к себе, и она не сопротивлялась. Не отстранилась. Не сказала "нет". Только обняла его за шею и прижалась ближе. — Олька... — выдохнул он, начал снимать с неё белую блузку, затем юбку...       Алина закричала из гостиной. Тонко, требовательно. — Она есть хочет, — тихо сказала Ольга. — Я сейчас, — грустно он хотел выключить воду, но она остановила. — Я сама.       Она вышла из ванной, мокрая, в одном промокшем белье. Остальную одежду уже сняла. Вода капала с волос, стекала по лицу.       Паша стоял под душем, смотрел ей вслед. Не верил, что это было. Не верил, что она сама подошла. Сама поцеловала. Не верил, что не оттолкнула. Ещё бы чуть-чуть и они бы слились в едино. Но дочка помешала этому. Рыков даже поймал себя на мысли, что Алина мешает их личной жизни. Но сразу прогнал эту мысль вон, он очень любит дочь. Возможно даже больше, чем Ольгу. Это отцовская любовь, самая искренняя и настоящая. Сильнее любой страсти.       Он выключил воду, вытерся, натянул штаны. Вышел в гостиную. Ольга сидела на диване, кормила Алину. Волосы мокрые, как и бельё. Он сел рядом, смотрел, как дочка ест, как морщит лоб, как пускает пузыри. — Оль, — сказал он. — М? — Ты... ты простудишься. Вымокла вся. — Ничего, — ответила она. — Я сейчас.       Алина наелась, икнула и заснула прямо на руках у матери. Ольга осторожно переложила её в кроватку, поправила одеяльце. Постояла секунду, глядя на маленькое личико. Потом повернулась к Паше. — Что? — спросила она, видя его взгляд. — Ничего, — он улыбнулся. — Смотрю на тебя. — Насмотрелся уже. — Нет, — сказал он. — Никогда не насмотрюсь.       Она усмехнулась, покачала головой. Пошла в спальню, переоделась в сухое. Он ждал в гостиной, сидел на диване, сжимал в руках кружку с чаем, который уже остыл. Она вышла, села рядом. — Паш, — сказала она. — М? — Завтра я уезжаю. В командировку. В Питер, разбираться. У меня там старая знакомая есть, однокурсница, которая знает, как нам помочь. В министерстве работает, а спит под... под важной шишкой, которая поможет. — Надолго? — Не знаю, но ты остаешься тут, с дочкой. И если что, то будешь помогать из Москвы.       Он кивнул. Помолчал. — Я тебя понял, ты только это, под эту шишку не ложись, хорошо? У тебя муж есть, очень ревнивый. — Рыков! — пихнула его в плечо. — Ты за кого меня принимаешь!? — Я перестраховываюсь!       Они посмеялись, после чего он чмокнул её в оголённое плечо. — Оль, ты мне на подстанции хотела что-то сказать. — Я хотела сказать, что тебе нужно немного потерпеть, пока всё устаканится. Я видела, как на тебя вся подстанция посмотрела, когда ты пришел... А потом на меня... Они боятся нас, Паш, двоих. — Они тебя боятся, а не нас. — Что я сделала такого? — Они там столько баек навыдумывали про тебя, про меня, а теперь боятся, что мы с тобой это узнаем и ты их уволишь, наверное. — Так и думала. Ну а как иначе-то? Хотя Лиза делает вид, что ничего не знает и не видит... — Взрослые люди, а ведут себя, как дети малые. — Ты с Костей помиришься? — Да что я ему сделал? Почему я должен с ним мириться? Я ему спасибо сказал, вроде даже извинялся, за всё. — А поговорить не пытался?       Ответа не поступило. Он лишь вздохнул и отвёл глаза. — Понятно, я пошла вещи собирать. С утра у меня самолёт. А вы с Костей — лучшие друзья и должны помириться!       Женщина ушла собираться, оставив мужа с дочкой.       На следующее утро он проснулся один. Ольгу не успел проводить, но хотел. — Странная эта командировка. Из ниоткуда образовалась... Да, Алинка? Может, это она так ушла от нас? Пфу, что ты несёшь, Паша. — сказал через плечо себе.       Подстанция осталась без Арефьевой на день или два... Или сколько там, непонятно. Понятно только то, что то дело с подписями закрыто, но всё это временно. Кто-то желает зла подстанции, Оля решила разобраться с этим, подключив свои связи в Петербурге. Только вот ехать зачем нужно было?       Он позавтракал, поухаживал за малышкой. Потом поиграл с ней, попытался заставить сказать её слово "мама" или "папа". Потом решил прогуляться с ней. Оделся, одел её, собрался и вышел.       Улица середины апреля — это обещание. Ничего ещё не сбылось, но уже дышится иначе. Небо высокое, серое, но с просветами, будто кто-то протёр грязное стекло. Солнце не греет по-летнему, но уже не обжигает холодом — просто светит, и этого достаточно.       Снег исчез окончательно. Только в самых тёмных углах дворов, у мусорных баков, где солнце не заглядывало, ещё можно найти грязные, слежавшиеся остатки, похожие на прошлогоднюю вату. Но они уже не белые, не серые — чёрные. И они последние.       Всё остальное — вода. Лужи на асфальте, капель с крыш. Вода течёт, звенит, отражает небо, облака, голые ветки. Где-то воробьи уже начали галдёж, но ещё неуверенно, будто боятся, что зиму позвали обратно. Деревья голые, но почки набухли — твёрдые, липкие, почти готовые лопнуть. Ещё неделя, другая — и они взорвутся зеленью.       Воздух сырой, тяжёлый, пахнет оттепелью и землёй, которая наконец показалась из-под снега. И чем-то ещё — может быть, свободой. Потому что зима кончилась. Надоела, вымотала, истаяла. И теперь можно дышать полной грудью, не боясь, что мороз схватит за горло.       Люди на улицах тоже другие. Не те сгорбленные фигуры в капюшонах, которые бегут от дома до работы, сжавшись в комок. Теперь они идут медленнее, поднимают головы, оглядываются по сторонам. Кто-то уже снял шапку, кто-то расстегнул куртку.       Паша шёл, катил коляску, смотрел по сторонам. Алина вертела головой, разглядывала мир. Ей всё было в новинку — и лужи, и воробьи, и яркие цветы. Он думал о том, что сегодня всё хорошо.       Он свернул в парк. Деревья стоят, как часовые, ждут своего часа. Где-то в кустах чирикал воробей, второй ему отвечал. Пахло сыростью. — Смотри, Алинка, — сказал он. — Весна.       Девочка дёрнула ручкой. Ей было всё равно, что весна. Ей было интересно, почему в небе летают птицы, а по земле бегают люди. Он улыбнулся, поправил одеяльце и пошёл дальше. И вдруг увидел Костю.       Тот стоял у скамейки, смотрел на уже такого большого Глеба, который бегал по лужам. Не видел Пашу. Не ждал его. Просто стоял, смотрел на сына, и лицо у него было спокойное, почти уставшее.       Паша остановился. Алина закряхтела. Он наклонился, сунул ей соску. — Тише, маленькая. Давай посмотрим...       Костя поднял голову. Увидел. Замер. Глеб тоже заметил Пашу, но не побежал. Остановился, посмотрел на отца, потом на Пашу, потом снова на отца. Ждал. Костя смотрел на Пашу. Паша — на него. Ветер шевелил ветки. — Привет, — сказал Рыков.       Костя молчал. Потом кивнул. — Привет.       Глеб выдохнул, побежал к коляске. — Дядя Паса! А я тебя узнал! А вы гуляете? А мы тозе гуляем!       Костя не остановил сына. Паша не отстранился. Глеб вцепился в ногу Рыкова, обнимая его. Костя подошёл ближе. Остановился в двух шагах...