Часть 37. "Примирение"

      Глеб побежал играть. Костя подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Посмотрел на Алину. Красивая, милая. — Подросла, — сказал он. — Подросла. — Ответил Павел. — На Ольгу похожа, и на тебя. — Мои девочки... Люблю безумно.       Десять секунд молчания длились вечно. — Она уехала, — сказал Паша. — Знаю. — В Питер, к однокурснице. — Знаю. — Ты откуда знаешь? — Она сказала, — Костя помолчал. — Перед отъездом, сказала, чтобы я не дурил, чтобы подстанцию не подставлял... — И что ты? — А что я? — Костя усмехнулся. — Дурак, как и ты. — Это да, — Паша кивнул. — Дурак.       Глеб подбежал, мокрый, счастливый. — Пап, я лужу измерил! Там глубоко! — Молодец, — сказал Костя. — Иди ещё поиграй, только не лезь на проезжую часть!       Глеб убежал. Костя и Паша остались. — Она просила, чтобы мы помирились, — сказал Костя. — И меня... — И что ты думаешь? — Я думаю, — Паша помолчал. — Что она права.       Рыков смотрел на него. Потом протянул руку, взглянув в глаза лысого. — Может, поговорим? — Спросил брюнет.       Костя не решался пожать руку, но пожал. Крепко. Потом шагнул вперёд, обнял, не отпуская рук. Паша обнял в ответ, ударил по спине, как раньше, Костя ударил в ответ. Они стояли посреди парка, под серым апрельским небом, и молчали. Потому что слова были не нужны, потому что всё, что нужно было сказать, они сказали друг другу за эти годы. Потому что иногда простое объятие — сильнее любых извинений. — Дурак, — сказал Костя.       Они посмотрели друг на друга. Костя кивнул в сторону детской площадки. — Пойдём. Глеб всё равно не уйдёт, пока не устанет прыгать по лазалкам.       Паша подхватил коляску. Они пошли к скамейке у площадки. Сели, Алина заворочалась, закряхтела. Паша наклонился, поправил одеяльце, сунул соску. — Слушай, — сказал Костя. — Я должен тебе кое-что сказать. — Что? — Я... — Костя помолчал. — Я признался ей, извини.       Паша выдохнул. Тот самый выдох, который он держал в груди несколько секунд, пока Костя собирался с мыслями. Посмотрел на него. Костя смотрел на свои ботинки, на мокрый асфальт, на Глеба — куда угодно, только не на Пашу. — Оля мне рассказала, — сказал Паша тихо. — Я тебя понимаю. Сам бы, наверное, влюбился. — Я только потом понял, что сделал, — Костя поднял голову. В глазах — боль и облегчение одновременно. — Это было глупо. — Знаешь, а я заревновал даже, — Паша усмехнулся, уголки его губ дрогнули. — Когда она сказала. Сначала злился на тебя, на себя, на неё. А потом подумал — а я бы на твоём месте? Тоже бы, наверное...       Костя усмехнулся в ответ. Невесело, но усмехнулся. — Дураки, — сказал он. — Дураки, — согласился Паша.       Они посмеялись. Тихо, коротко, без надрыва. И в этом смехе было всё — и боль, и облегчение, и то, что они снова могут смеяться вместе. — Паш, — Костя повернулся к нему, положил руку на спинку скамейки. — Я вспомнил тут, как мне однажды пришлось резко уехать куда-то в Магнитогорск, чтобы спасти жизнь дочке Камчатки. Это же был мой первый рабочий день в качестве врача на нашей подстанции, а я взял и не пришёл! — Помню-помню, было такое! — Паша рассмеялся уже громче, запрокинул голову, и Костя заметил, как его глаза блеснули по-настоящему. — Меня тогда работать заставили сверх суток. — Райка тогда беременная была! А я пропал... — Костя покачал головой. — Конечно, в тот же день я нашёл способ позвонить, но она была обижена. — Вот и Ольга обижена была долго. — Паша провёл рукой по лицу, вздохнул. — Ты бы знал, как я переживал! Я думал, что если она не простит, то повешусь где-нибудь в уголке. — Ты серьёзно? — Костя посмотрел на него. — Серьёзно, — Паша кивнул, не отводя взгляда. — Я без неё не могу вообще. Не могу дышать, не могу жить, не могу... ничего. А она взяла и простила. Дурёха! — Дурёха, — согласился Костя. Помолчал, потом сказал тихо: — Я очень рад за тебя. Действительно, рад, — сказал Костя, и голос его дрогнул.       Он отвернулся, смотрел на Глеба, который уже карабкался на горку. — Ты не представляешь, как я боялся, что она не простит. Что вы разведётесь, что я останусь между вами. Что всё будет как... как тогда... — А что было в тот месяц? — тихо спросил Паша.       Костя молчал. Потом сказал: — Она не жила. Она существовала. Она не ела, не спала, не разговаривала...       Паша сжал челюсти. Смотрел на свои руки. — Я боялся, что она умрёт, — сказал Костя. — Буквально, я каждую ночь думал — а вдруг завтра её не станет? И что я тогда? Что я скажу Глебу? Что скажу тебе, когда ты вернёшься? — А ты верил, что я вернусь? — спросил Паша.       Костя посмотрел на него. В глаза. — Нет, — сказал он. — Я не верил, я думал, что ты умер.       Паша опустил голову. — Прости, — сказал он. — Я не знал, что так выйдет. Я не хотел. Я просто... я не мог больше. Не мог смотреть на неё, на Алину, на себя. Я думал, что так будет лучше. Что она без меня справится, вы все без меня справитесь. — А сам? — спросил Костя. — Ты справился?       Паша поднял голову. Посмотрел на него. Усмехнулся. — Нет, — сказал он. — Не справился. — Я знаю, — Костя положил руку ему на плечо. — Ты вернулся, это главное. — А ты? — спросил Паша.       Костя посмотрел на Глеба, который уже сполз с горки и бежал к качелям. Посмотрел на Алину, которая спала в коляске. Затем — на Пашу. — Не знаю, — сказал он. — Наверное, да. У меня Глеб, работа. У меня... у меня была она. — Была она? — переспросил Паша. — Была, — Костя кивнул. — Как друг, как начальник, как женщина, которую я... которую я не имел права любить, но я любил и люблю до сих пор, как друга, она твоя, Пашка. — Она ничья, — сказал Паша. — Она сама по себе, сама выбирает. И она выбрала меня, хотя могла бы выбрать тебя. — Не могла, — Костя покачал головой. — Она всегда выбирала тебя. Даже когда думала, что ты умер, даже когда я был рядом! Она смотрела на меня и видела тебя... Я был... я был тенью. Твоей тенью.       Паша посмотрел на него. — Ты не тень, — сказал он. — Ты — Костя Кулыгин. И ты заслуживаешь большего, чем быть чьей-то тенью.       Костя усмехнулся. — Это ты сейчас кому говоришь? Себе? — Всем нам, — Паша пожал плечами.       Они помолчали, Глеб подбежал, запыхавшийся, красный. — Пап, а можно я на тот турник залезу? — Не упадёшь? — Не упаду! — Иди.       Глеб убежал. Костя и Паша остались на скамейке, а Алина засопела, уснула.       Кулыгин простил его. Рыков почувствовал это с помощью каких-то неосязаемых товарищеских связей. — Пойдём, — сказал Костя, вставая. — Глеб уже замучил турник там! — Пойдём, — Паша повёл коляску.       Они пошли к турнику. Глеб висел, красный от напряжения, Костя подхватил его, поставил на землю. — Хватит. Пошли домой. — Ну па-па! — Пошли, — повторил Костя.       Глеб радостно подпрыгнул, схватил Пашу за руку, а коляску покатил Костя. Они вышли из парка. Солнце выглянуло из-за туч, заиграло в лужах.       Самолёт приземлился в Пулково в половине одиннадцатого утра. Ольга вышла из здания аэропорта, зажмурилась от яркого солнца — здесь оно было совсем не таким, как в Москве. Северное, холодное, но светило так, что глазам было больно. Она поймала такси, назвала адрес гостиницы.       Водитель попался молчаливый. Не задавал вопросов, не лез в душу, только включил радио, и оттуда полилась тихая, спокойная музыка. Ольга смотрела в окно. Питер встретил её широкими проспектами, гранитными набережными, водой — она была везде: в каналах, в реках, в воздухе. Город дышал как-то по-своему.       Гостиница оказалась непопулярной, маленькой, при этом все равно очень дорогой, в центре. Старое здание, высоченные потолки, лепнина на стенах. Ольга заселилась быстро, поднялась на третий этаж, открыла дверь номера. Там было всё просто: кровать, стол, шкаф, окно во двор. Она поставила сумку, подошла к окну. Было так тихо и мирно, что она почти поверила — никаких проблем нет.       Она переоделась: строгие брюки, белая блузка, пиджак. Волосы собрала в пучок. Посмотрела на себя в зеркало — как перед боем. Якобы всё под контролем.       Ольга пошла пешком, смотрела по сторонам, дышала питерским воздухом. Вот Казанский собор, вот Русский музей, вот канал Грибоедова. Люди спешили по своим делам, никто не обращал на неё внимания. Она была одна в этом городе, и это было странное чувство — свобода и тревога одновременно. Не доходя до Фонтанки, она нашла то самое место, здание министерства.       Оно оказалось серым, массивным, с колоннами и высокими дверями. Ольга толкнула тяжёлую дверь, вошла внутрь. В холле пахло казёнщиной — пылью, бумагой, чем-то ещё неуловимым. Охранник на входе попросил паспорт, что-то проверил по компьютеру, кивнул. — Вам на четвёртый этаж, кабинет 407.       Ольга поднялась на лифте. Коридоры длинные, бесконечные... Она нашла нужную, постучала. — Войдите!       Голос знакомый, но изменившийся за годы. Она открыла дверь. За столом сидела женщина лет сорока, тёмные волосы собраны в хвост, лицо спокойное, но глаза острые. Смотрела на Ольгу изучающе, с лёгкой усмешкой. — Олька, — сказала она, вставая. — Сколько лет, сколько зим! — Здравствуй, Таня, — ответила Ольга. — Спасибо, что приняла. — Проходи, садись, рассказывай!       Ольга села напротив. Татьяна смотрела на неё, не отводя взгляда. — Ты похудела, — сказала она. — Неважно выглядишь. — Спасибо, — усмехнулась Ольга. — Ты тоже не изменилась. — Льстишь. — Нет, правду говорю.       Татьяна кивнула, откинулась на спинку стула. — Рассказывай, что случилось? Твоё письмо я прочитала. Поддельные подписи, шантаж, проверки. Ты думаешь, это связано? — Я не знаю, — Ольга покачала головой. — Но кто-то хочет нас подставить и я хочу понять — кто и почему.       Таня помолчала. Потом сказала: — У меня есть кое-какая информация, но она неофициальная. И если всплывёт, что это я тебе сказала... — Не всплывёт, — перебила Ольга. — Ты меня знаешь. — Знаю, — Татьяна кивнула. — Поэтому и согласилась встретиться...       Через час Ольга вышла из кабинета. Коридоры всё такие же — длинные, бесконечные, с табличками на дверях. Лифт спускался медленно, как назло. Она вышла на улицу, зажмурилась от солнца, какого тут нечасто можно увидеть. Питер встретил её ветром и криками чаек.       Она пошла к Невскому. Без цели, без плана. Просто шла, смотрела по сторонам. Вот Казанский собор — она вспомнила, как была здесь с первым своим парнем. Он тогда купил ей мороженое, и она вымазалась, а он смеялся над ней, потому и расстались. Она улыбнулась, вспомнив эти яркие моменты молодости.       Вот канал Грибоедова — вода тёмная, спокойная, отражает облака. Она остановилась, посмотрела вниз... Красота! Потом пошла по Невскому к Мойке. Затем завернула на Дворцовую площадь. Людей было слишком много, развернулась, пошла дальше, к Неве... Прогулка была ей необходима!