Часть 40. "Незваный гость"

      Ольга замерла на пороге, втянула носом воздух. Пахло едой. Горячей, сытной, домашней. Но она ничего не заказывала. Она вообще не заказывала еду в номер — экономила командировочные. И уж точно не заказывала свечи, которые горели на столе, и вино, которое стояло в ведёрке со льдом.       Она сделала шаг вперёд. На столе — две тарелки, столовые приборы, салфетки. Кровать аккуратно застелена. В воздухе витал запах мужского одеколона. Дорогого, чужого. Она не стала звать, не стала ждать, просто набрала номер Паши Рыкова. — Алло? — голос тихий, будто он только что проснулся. — Ты где? — спросила она. — Дома. А что? — голос напряжённый. — Ты точно дома? — Оль, ты чего? Что случилось?       Она молчала. Смотрела на кожаный ремень, который висел на спинке стула. На мужские ботинки, аккуратно поставленные у порога. На куртку, небрежно накинутую на вешалку. Не узнала вещи своего любимого из-за стресса. — Ничего, — сказала она.       Она сбросила вызов. Подошла к ванной. Дверь была приоткрыта, оттуда тянуло паром. Она толкнула дверь ногой, готовая к чему угодно.       Из ванной вышел Паша. В джинсах, в белой футболке, с влажными волосами и полотенцем через плечо. Увидел её — улыбнулся. Он немного обманул её по телефону, чтобы не выдать себя. — Сюрприз! — Сказал он.       Она не улыбнулась в ответ. — Рыков... ты...       Она побледнела, но сразу отпустило. Её лицо стало серьёзным. Это он, а не маньяк какой-нибудь. — Оль, ну чего ты злишься? Я приехал, хотел сделать приятно... — Приятно? — она усмехнулась. — Ты вломился в мой номер без предупреждения, без разрешения. Ты вообще понимаешь, что это не смешно? — Я не вломился. Я попросил ключ на ресепшене. — И тебе дали? — она не поверила. — Сказал, что я муж, — он пожал плечами. — Паспорт показал.       Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. — Паша, я здесь по работе, — сказала она, садясь на кровать. — У меня серьёзные переговоры. Важные встречи. Люди, от которых зависит судьба подстанции! А ты... ты устроил тут чёрт знает что! Свечи, вино, романтика. — Развела руками. — Ты хоть представляешь, что было бы, если бы я привела сюда кого-то из министерства? А я уже почти привела! — Ты бы предупредила... — Я не знала, что ты приедешь! — она повысила голос. — Ты не мог позвонить? Спросить? — А ты бы разрешила? — Нет, — сказала она. — Не разрешила бы. Потому что у меня работа. Потому что здесь не место для сюрпризов. Потому что я не могу отвлекаться! — А я, значит, отвлекающий фактор? — голос его стал жёстче. — Я тебе мешаю? — Не начинай, Паш. — Нет, давай начнём, — он шагнул к ней. — Ты уехала. Звонишь и говоришь только о работе. Ты даже не спросила, как я. Как Алина. Как мы без тебя. — Я спросила. — Ты спросила: "Всё нормально?" Я ответил: "Да". И ты успокоилась. А я... я не сплю, Оль. Я волнуюсь. Я хочу к тебе. И я приехал. А ты... ты даже не рада. — Я рада, — голос её дрогнул. — Но я не могу сейчас... — Не можешь что? — перебил он. — Переключиться? Быть женой, а не начальником? Посмотреть на меня не как на подчинённого, а как на мужа? — Это не так. — А как? — он повысил голос. — Ты ведёшь себя так, будто я тебе не нужен! Будто ты справишься и без меня! Будто я просто нянька для Алины, которую можно вызвать по звонку! — Не смей! — она закричала. — А что мне делать? — он тоже закричал. — Сидеть дома и ждать? Ходить по струнке? Бояться, что кто-то узнает, что мы не развелись? Что я — твой муж? Что у меня есть права на тебя? — У тебя есть права, Паш. — Тогда докажи! — он схватил её за плечи. — Докажи, что я тебе нужен! Не как отец Алины, не как коллега, а как мужчина! Как твой мужчина! МУЖ! — Я не умею, Паш! — она вырвалась. — Я не умею быть женой, когда вокруг всё рушится! Я не умею переключаться! Я не умею... я не умею быть с тобой, когда внутри всё горит! — А я? — он посмотрел на неё. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не боюсь? Не переживаю? Я тоже хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы ты смотрела на меня, а не в свои бумажки. Чтобы ты... — Чтобы я была дома, — закончила она. — Да? — Чтобы ты была со мной, — поправил он. — Не дома. А просто со мной.       Она замолчала. Смотрела на него. На его глаза, в которых стояли слёзы. На его руки, которые он сжал в кулаки. На его лицо, которое она сейчас любила и ненавидела одновременно. — Я не могу, Паш, — сказала она тихо. — Не сейчас. — А когда? — спросил он. — Когда подстанцию закроют? Когда меня уволят? Сама же уволишь? Когда Алина вырастет? Когда мы разведёмся? — Не говори так. — А что мне говорить? — он шагнул к двери. — Я устал, Оль! Я устал быть вторым планом! Устал ждать, пока ты вспомнишь, что я существую! Я мужик, в конце концов. Я не могу всю жизнь ходить по струнке.       Он взял куртку, накинул на плечи. Она смотрела на него, не двигаясь. — Ты уходишь? — спросила она. — Выхожу подышать, — сказал он. — Или ты запретишь?       Она молчала. Он открыл дверь. — Паш, — сказала она.       Он обернулся. — Не уходи. Не делай это снова. — Тогда скажи, что я тебе нужен, — сказал он. — Не как нянька. Не как коллега. Как муж, как человек, который тебя реально любит. Скажи, и я останусь.       Она смотрела на него. Открыла рот, закрыла. Не могла вымолвить ни слова. Он кивнул, сжав губы, опустив взгляд. Вышел. Дверь закрылась.       Арефьева осталась одна. Среди свечей, остывшего ужина и чужого запаха, который оказался своим. Она села на кровать, обхватила колени руками. Слёзы текли по щекам, а она не вытирала их. За окном шумел Питер.       Он не ушёл далеко. Стоял в гостиничном коридоре, прислонившись к стене. Ждал, потому что не мог уйти, обещал же ей. Потому что она была там, за дверью.       Он стоял в коридоре, прислонившись к стене. В голове гудело, в груди ныло. Он смотрел на дверь. На ту самую, за которой она осталась одна. Среди свечей, остывшего ужина и его слов, которые он уже не мог забрать.       "Я устал, Оль. Я устал быть вторым планом".       Он не хотел этого говорить. Не хотел кричать. Не хотел видеть её слёзы. Но внутри всё кипело, и он не мог молчать.       Потом ноги подкосились. Он сполз по стене вниз, сел на пол. Голова закружилась, перед глазами поплыло. Он зажмурился, открыл — не помогло. Воздух вдруг стал тяжёлым, вязким, он не мог вдохнуть полной грудью. Грудную клетку сдавило, будто кто-то поставил на неё бетонную плиту. Он схватился за горло, попытался вдохнуть — не получилось. Только короткий, судорожный выдох, а потом ещё один.       Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в пальцах. Он слышал, как кровь стучит в ушах — громко, оглушающе. Вдох — пустота. Выдох — пустота. Он не мог дышать. Он задыхался. В глазах потемнело, но он не закрыл их — смотрел на дверь, на жёлтую полоску света под ней. Там она была, там, где он не мог сейчас быть. — Оля... Помоги... — прохрипел он. Голос не слушался.       Он сжал голову руками, раскачивался вперёд-назад, пытался поймать воздух ртом, но лёгкие не слушались. Страх накатил холодной волной. Он уже знал это чувство, как родное. Тот самый приступ, во время которого ему кажется, что он вот-вот умрёт. — Не надо... не надо... — шептал он. — Пожалуйста... только не сейчас...       Он не знал, кому это говорил. Ей? Себе? А может, Богу? Он просто не мог снова упасть. Не мог снова оказаться на полу без воздуха, без сил, без надежды. Но тело не слушалось. Он задыхался.       Потом вдруг — выдох. Длинный, шумный. Воздух вошёл в лёгкие, обжёг горло. Он закашлялся, сжался, обхватил себя руками. Дышал — часто, тяжело, но дышал. Сердце постепенно успокаивалось, темнота отступала.       Он сидел на полу, мокрый от пота, с красными глазами, и смотрел на дверь. — Оля, — сказал он тихо.       Он не договорил. Кое-как встал. Взялся за ручку, дёрнул, дверь поддалась — она не была заперта. Он открыл и шагнул внутрь.       Она стояла в двух шагах от него. Не переодетая, в том же, в чём была, растрёпанная. Она собиралась выйти. Она хотела пойти за ним. В прошлый раз она этого не сделала и пожалела. Месяц жалела, ждала, не знала, жив он или нет. И теперь, когда он снова ушёл, она не могла позволить себе повторить ту же ошибку!       Она уже взялась за ручку с другой стороны. Они стояли друг напротив друга. В дверном проёме. Слёзы на его щеках, слёзы на её глазах. Он тяжело дышал, она — тоже. — Оль, я идиот. — Я хотела пойти за тобой, — она выдохнула, развернулась, чтобы не видеть его лица. — Я не хотела, чтобы ты ушёл. Я не хотела... я не хотела снова тебя потерять... Я устала, Рыков. — Девочка моя...       Он подошёл к ней со спины, положил свои руки к ней на плечи. — Я испугалась, Паш... Очень... Зачем ты приехал...       Она развернулась, он увидел слёзы. За всю жизнь она будто не плакала столько, сколько за эти два месяца, и всё это из-за него. — Не плачь, Олька, не плачь...       Он прижал её к себе, Оля даже не сомневалась. — Ты приехал за семьсот километров... — К тебе. — Я тут работать должна, а я... я сейчас вообще ни о чём думать не могу, кроме тебя. — Ударила его кулаком, несильно. — Рыков, я тебя ненавижу просто. — Вот и правильно, пришёл тут какой-то Рыков, слёзы лить пришлось из-за него. — Погладил даму по голове. — Но я же никуда не уйду, Арефьева, понимаешь?       Она кивнула, он услышал тихое "угу". — Ты на поезде приехал? — Тихо спросила женщина, вдыхая его запах. — На Сапсане... Ненавижу род людской... — грустно хмыкнул — Пока ехал, жизнь какой-то тётке спас... Как обычно всё. — Ты мой герой... — Поцеловала мужчину в щеку. Кратко. — Не герой, — он покачал головой. — Просто обычный врач обычной скорой помощи. И дурак, который без жены жить не может. А жена? — А что жена? — Обняла его крепче. — А жена без меня может? — Спроси у неё... — Улыбнулась, смахнув слезу. — Оль, а ты без меня сможешь? — аккуратно посадил супругу на постель. — Не смогу...       Они продолжили обниматься. За три дня очень соскучились друг по другу. — Поэтому я и приехал. Я тоже не могу. Мы же с тобой не расставались ни на сутки за столько лет... А за последние полгода у нас с тобой столько всего случилось... — Это всё из-за меня, Паш... — Нет, Олечка, ты чего?... Просто ты теперь не только моя жена и начальница, но ещё и мать. Тебе нужен отпуск, Олька. Нормальный отпуск, без работы и, главное, без больниц. "Без больниц" — столько правды в этих двух словах. Тут нельзя не согласиться. — Я сейчас не могу взять отпуск, подстанции грозит опасность. — истерично выдала Арефьева, чувствуя новую подступающую волну слёз. — Наверное, мне не стоит расспрашивать. — Верно заметил брюнет, на что получил "угу" куда-то себе в шею. — Оль, поужинай со мной? Я старался, доставку выбирал долго. — Попытался пошутить, но получилось не очень смешно. Эту атмосферу разрядить трудно. — Угу...       Она отстранилась из его объятий и села за стол напротив кровати. Поджала колени к животу и взяла в руки вилку. — Вино, — показал на бутылку красного, сухого, как она любит, — будешь? — Налей немного... Совсем каплю.       Не пила она с того дня, как узнала, что беременна. И до сих пор не могла, поскольку кормила дочь. А сейчас вроде как можно? Он налил чуть меньше стопки в бокал. Ольга взяла стекло в руку, покрутила его, поднесла к лицу. Вдохнула тот самый терпкий запах. Запах, который спасал в трудные моменты жизни. И поставила бокал обратно. Глоток сделать не смогла. — Паста, с креветками. — перевёл взгляд дамы на тарелку, которая стояла прямо возле неё.       Она не смогла начать есть. Может, она не голодна? Вроде поужинала недавно, с Таней. Но живот твердит обратное. Запах еды попал в слегка заложенный от слез нос и не хочет оттуда уходить. А слёзы уже высохли на щеках. Глаза немного щиплет, но присутствует ощущение лёгкости в теле. Она отложила вилку. — Не хочешь? — услышала голос мужа будто из-под воды. Помотала головой. — А я слышу, как урчит у тебя в животе. — Тепло улыбнулся супруге, но она смотрела куда-то в пол. — Давай, я тебя покормлю.       Он аккуратно присел рядом с ней. Взял вилку и насадил на неё немного пасты с креветкой. Посмотрел ей в глаза и поднёс вилку к ее губам. Смотрел на неё умоляюще. То ли для того, чтобы она поела, то ли для того, чтобы она все простила и перестала беспокоиться, то ли он просто любовался ей. Его брови выгнулись, будто просили прощения.       Она приоткрыла рот и сделала "кусь". Вкусно... Правда, еда совсем немного остыла, но ничего. Сливочный соус приятно ощущался на губах. Паста была не переварена, немного твердовата, как Оля любит. Он заулыбался, показав свои ямочки на щеках. Продолжил её кормить и поить гостиничной минералкой. Говорил, что они сильные, что вместе они со всем справятся, что скоро всё страшное пройдёт. Говорил, левой рукой подавал ей вилку с пастой, а правой гладил её по коленке.       К вину она больше не притронулась.       Закончив с ужином, Паша ещё немного утешал любимую: — Ты самый мой родной человек, Арефьева.       Не любил разбрасываться словами. Для них обоих это не было пустым звуком. Ольга мысленно благодарила его за вечер, за ужин, а он словно это слышал и в душе становилось тепло. Так тепло, что не хотелось прерываться ни на что в этой жизни. Только она и он.