Остаться, чтоб защитить

Камилла открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Белый потолок, знакомая люстра, светлые стены. Своя комната. Своя кровать. Муна лежала рядом, положив голову ей на ноги, и тихо поскуливала, глядя на дверь. Из кухни доносились голоса. Негромкие, спокойные. Она села, и воспоминания накатили — рваные, липкие, тяжёлые. Парк. Пруд. Тот человек. Его руки на её затылке. Паника. Рвота. Как её выворачивало наизнанку. Как она кричала. Как Ваня держал её лицо и заставлял смотреть на себя. Ей стало стыдно. Господи, что он обо мне подумает? Что я психопатка. Что я ненормальная. Муна спрыгнула с кровати, подбежала к двери и начала скрести лапой, повизгивая. Камилла хотела остаться, зарыться лицом в подушку и никогда не выходить, но собака скулила всё громче, и пришлось встать. Она натянула его футболку — ту самую, бежевую, которая всё ещё пахла мятой, если принюхаться — и на ватных ногах пошла на кухню. Ваня стоял у плиты, без футболки, в одних спортивных штанах. Рядом на столешнице лежали нарезанные бутерброды. Он разбивал яйца в сковороду, и комната пахла жареным луком, беконом и помидорами. Когда она вошла, он быстро закрыл сковороду крышкой, обернулся, снял с вешалки футболку и натянул через голову. Она заметила. И почему-то смутилась. Муна тут же забегала под ногами, путаясь между стульями, виляя хвостом. На барной стойке стояли три кружки, тарелка с бутербродами. Саша сидел на табурете, пил кофе и что-то рассказывал про вчерашнюю игру — про счёт, про трёхочковый на последней секунде. Замолчал, когда увидел её. — Привет, — сказал он осторожно. — Выспалась? Камилла кивнула, не поднимая глаз. Села на табурет рядом с Ваней. Ваня наложил шакшуку на тарелку, и Саша тут же пододвинул её к ней. — Ешь, — сказал он. — Ванька старался. Она взяла вилку и начала есть, просто чтобы чем-то занять руки. Шакшука была вкусной — помидоры сладкие, яйца не пережарены, бекон хрустящий. Она не ожидала, что он умеет готовить. Саша болтал без остановки — про погоду, про новый фильм, про то, что Муну нужно выгулять. Камилла слушала вполуха, кивала, ковыряла еду. Ваня молчал, пил кофе и смотрел в окно. Когда тарелки опустели, Саша вдруг поднялся. — Ладно, мне пора. Дела. Он подмигнул Ване — Камилла не заметила, она как раз отставляла кружку — и вышел в коридор. Через минуту хлопнула дверь. На кухне стало тихо.

***Flashback***

Ваня сидел, сжимая кружку, и перед глазами всё ещё стояла та ночь. Как она упала на колени. Как её выворачивало наизнанку. Как она кричала — не узнавая его, отбиваясь. А потом, когда он наконец смог до неё достучаться, она сидела на траве, бледная, с красными полосами на руках. Она царапала себя. Ногтями, глубоко, не чувствуя боли. Он видел следы — на запястьях, на предплечьях. И в тот момент его накрыло. Не жалость. Злоба. Холодная, тягучая, как ртуть. Не на неё — на того, кто сделал с ней это. На того, кто довёл её до такого состояния, что она готова была раздирать собственную кожу в клочья. Он сидел на кухне всю ночь. Смотрел на закрытую дверь её спальни и сжимал кулаки. Думал о том, что если бы тот парень появился снова, он бы не стал сдерживаться. Не ударил бы — разорвал бы. И плевать на последствия. Ближе к полуночи на кухню заглянул Саша. Он не спрашивал, что случилось — просто посмотрел на Ваню, на его сжатые кулаки, на побелевшие костяшки. Коротко сказал: — Выдыхай. Похлопал по плечу, вышел и улёгся на диване в зале. Ваня остался один. Где-то под утро он задремал, положив голову на сложенные руки. Но спал плохо. Снилось что-то странное и жуткое — размытые лица, крики, он бежал куда-то, но не мог догнать. Он резко вскочил, разбивая тишину. Сердце колотилось. На кухне всё ещё было темно, только голубая подсветка гарнитура холодным светом резала глаза. Он включил кофемашину. Кофе — чёрный, горький — выпил залпом, не чувствуя вкуса. Потом решил приготовить завтрак. Нарезал хлеб на бутерброды, достал бекон, помидоры, лук. Поставил сковороду. Когда он раскладывал бутерброды по тарелкам, на кухню пришёл Саша — взъерошенный, сонный, но уже с телефоном в руке. — Счёт вчера был дикий, — сказал он, наливая себе кофе. — Сто два — девяносто восемь. Ты видел тот трёхочковый на последней секунде? Ваня не видел. Он не смотрел баскетбол вчера. Но кивнул. — Классный бросок, — сказал он, чтобы Саша отстал. Пока Саша рассказывал про игру, Ваня достал молоко, взбил пену, заварил для Камиллы латте. Поставил кружку рядом с её тарелкой. И сел ждать.

***end flashback***

Муна забралась под стол и легла у ног Вани. Камилла сидела, сжимая в руках пустую кружку, и смотрела в столешницу. Свет на кухне был мягким, естественным — сквозь закрытые шторы пробивалось утро, но основной свет давала голубая подсветка на кухонном гарнитуре. Холодная, чуть синеватая, как лёд. — Прости, — сказала она наконец. — За вчерашнее. Ваня поставил кружку и повернулся к ней. — За что именно? — За всё, блять. — Она комкала край футболки. — За то, что ты это видел. За то, что накричала на тебя. За то, что ты тащил меня на себе... — Камилла. — Он сказал это спокойно, но твёрдо. — Всё хорошо. Со всеми бывает. Она подняла глаза. Он смотрел на неё серьёзно, без жалости — но не холодно. — Но ты слишком резко отреагировала на то, что произошло, — добавил он. — Ты сталкивалась с похожим раньше? Она замерла. Пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки. — Да, — выдохнула она. — В первый раз, когда мне было шесть. Ваня не шелохнулся. Просто ждал. — Дядя пришёл к папе в гости. Они братья. Сидели, болтали... — Она сглотнула. — А потом дядя пошёл мыть руки. И увидел меня в ванной. Я играла с игрушками в воде, маленькая ещё... Он подошёл, начал играть со мной. А потом начал гладить. Сначала по голове, по плечам, по животу, а потом... блять... — голос сорвался. Она судорожно вздохнула. — Я не понимала, что он делает. Не понимала, что это плохо. Я ничего не сказала взрослым. Когда папа с мамой пришли проверить, почему его так долго нет, он сказал: «Ой, я с ней заигрался». И ушёл. Голос у неё дрожал, но она продолжала. — В десять лет я уже спала. Проснулась от того, что меня кто-то трогает. Я была уже раздета, понимаешь? — Она посмотрела на него, и в глазах была боль. — Он одной рукой пытался... — она запнулась, сжала пальцы в кулак. — Пытался вставить пальцы внутрь. А другой рукой гладил моё лицо. Я пискнула, и он мгновенно закрыл мне рот ладонью. Но папа услышал. Она перевела дыхание. Голос стал громче. — Папа пришёл, увидел, ударил дядю. Началась суматоха. А дядя, сука... — её голос сорвался на хрип. — Он схватил папу и ударил его об стену. Раз. Второй. Третий. Папа упал без сознания. И больше не встал... Блять, он убил его. — Вот урод, — сказал Ваня тихо. Она заметила, как его кулаки сжались на коленях. Как пульсирует венка на лбу. Она всхлипнула, но продолжила. — Забежала мама. Увидела папу, закричала, начала вызывать скорую. Я вжалась в кровать, не могла пошевелиться. Дядя побежал за мамой, она закрылась в коридоре. Его потом посадили. А мать... мать начала пить. Каждый месяц новый мужик. Я не знала, где она ночует, с кем она, что она делает. Она говорила всё быстрее, вздрагивая на некоторых словах. — Один из её мужиков был наркоманом. Подсадил её. А в один день я пришла домой, а там... там толпа мужиков. Они насиловали её. По очереди. А потом просто встали и ушли. И тот мужик, сука этот мудак, сказал мне... — её голос сорвалась, она сжала голову руками. — Сказал: «Она теперь сдохла. Теперь тебе придётся продавать свою пизду, чтобы выжить». — Всё, — сказал Ваня. Его голос был ровным, но она видела, как он сдерживается. — Тише. Не продолжай. Вижу, что тебе тяжело. Она замолчала. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. — Ей ввели слишком много. Через шприц, — прошептала она. — Мама умерла. Мне было четырнадцать. Ваня молчал несколько секунд. Потом протянул руку и начал гладить её по голове — медленно, тяжело. — Ты не должна была проходить через это одна, — сказал он. — Я никому не рассказывала, — её голос был едва слышен. — Даже подругам. — Спасибо, что рассказала мне. Она всхлипнула, но уже тише. Потом подняла глаза и спросила: — У тебя, надеюсь, всё было не так плохо? Он убрал руку, откинулся на спинку стула. — Не настолько, — сказал он. — Но тоже не сахар. — У меня отца не было. Мать работала круглосуточно. Я сам по себе рос. Потом влюбился в одну девочку. Думал, всё серьёзно. Носил её на руках, блять... — он усмехнулся горько. — А однажды мы гуляли, я наклонился её поцеловать. Просто чмокнуть. А она... она скривилась и отстранилась, будто я был ей мерзок. Он помолчал. — А потом она при всех поцеловалась с другим. Я тогда напился, пошёл с Сашей в клуб и переспал с какой-то девушкой, даже имени её не помню. Лишился девственности так, по пьяни. Потом в школе меня за это стыдили. Мама узнала, решила переехать — ей по работе предложили, но она отказывалась, думала, у меня всё хорошо. А тут поняла, что держать меня там не за что. Камилла смотрела на него, не перебивая. — А Саша? — спросила она тихо. — Я вижу, что он весёлый, но иногда... будто маска. Ваня кивнул. — Саша... — он помолчал. — У него девушка разбилась в авиакатастрофе. Летала с подругой в Турцию на две недели. Через неделю соскучилась, взяла билет на ближайший рейс, чтобы быстрее увидеться. В этом полёте её и не стало. Всего два человека погибло в том крушении — она и ещё кто-то. Он говорил тихо, с грустью. — Он до сих пор себя винит. Думает, если бы он сказал ей остаться, или прилетел сам, или... — Ваня замолчал, прочистил горло. — Он делает из себя клоуна, который всегда смеётся. Но ему ужасно больно. Периодически он приходит ко мне и просто... еле держась на ногах, говорит: «Вань, блять, я не могу, мне так хуёво». Камилла вытерла щёки тыльной стороной ладони. — Мне жаль Сашу, — сказала она. — Я понимаю, каково это — терять близкого. Ваня кивнул. На кухне снова стало тихо. За окном ездили машины, где-то кричали дети, чирикали птицы, ветер шелестел листвой. Голубая подсветка на гарнитуре делала утро прохладным и спокойным. Камилла отодвинула пустую кружку и подвинулась на стуле ближе к Ване. Он сидел рядом, и между ними было всего несколько сантиметров. Она подняла глаза, посмотрела вопросительно. — Можно я... — начала она, не договорив. — Можно, — ответил он сразу, не дожидаясь конца фразы. Она чуть склонила голову. Он протянул руку и начал гладить её по волосам — медленно, невесомо. Секунд десять, не больше. Потом его ладонь соскользнула вниз, коснулась шеи. Камилла замерла. Перестала дышать. Мурашки побежали по спине, и он почувствовал их — лёгкую дрожь под пальцами. Он тут же убрал руку. Они молчали. Слышно было только её дыхание — частое, сбитое — и как Муна ворочалась под столом. — Спасибо, — сказала Камилла тихо, не глядя на него. — Что помог. И что выслушал. Я никому такого не говорила. Ваня чуть улыбнулся, откинул голову назад, глядя в потолок. — Всегда пожалуйста, — сказал он. Камилла сидела рядом, сжимая в руках пустую кружку, и чувствовала, как что-то тяжёлое, годами давившее на грудь, медленно отпускает. Ваня смотрел на неё краем глаза. На её растрёпанные волосы, спутанные после сна. На его футболку, которая висела на ней мешком. На бледное лицо, на котором ещё не высохли следы от слёз.

Какая же она нежная и беззащитная, — подумал он.

И впервые за долгое время ему захотелось не просто защищать кого-то. Ему захотелось остаться.