« — Ты как дырка от бублика — есть только когда ничего нет.»
Первое, что бросилось в глаза — причуды. Здесь их не прятали. Не стеснялись. Не боялись использовать. Мимо прошёл мужик с горящими глазами — буквально, из глазниц шёл дым. Он даже не взглянул на Изуку, просто прошёл, оставляя за собой запах палёного мяса, от которого вновь появились позывы опорожнить желудок, но подросток им сопротивлялся — ему нужна была та энергия, которую он мог получить от не самого приятного завтрака, и так просто прощаться с ним было бы глупо, хоть и неимоверно желательно в тот самый момент.
Когда Изуку отдышался и прошел дальше он увидел, как двое парней на углу играли в кости. У одного кожа переливалась, как жидкий металл. У второго из спины торчали шипы, которыми он жутковато шевелил. Из подворотни доносился запах — сладковатый, приторный. Изуку не сразу понял, что это наркота. Он никогда раньше не чувствовал этот запах, но теперь знал его. Центр помощи научил.
— Эй, пацан!
Изуку вздрогнул и обернулся. Из тени вышел мужик с причудой, превратившей всю его кожу в кору какого-то дерева. Выглядело пугающе. Он двигался медленно, но в каждом движении чувствовалась угроза.
— Ты чей?
— Я… я ничей. И-ищу работу.
Мужик окинул его взглядом. Хмыкнул.
— Работу. С такими руками? — он кивнул на тощие запястья Изуку. — Иди отсюда, пока цел.
И ушёл. Просто развернулся и ушёл. Изуку выдохнул, страх, который его сковал, когда к нему обратился этот человек немного отпустил его. Пошёл дальше.
Первое заведение, откуда слышались звуки работы руками пряталось в полуподвале. Снаружи — ржавая дверь и облупившаяся вывеска «Шиномонтаж». Внутри пахло маслом, бензином и чем-то ещё, от чего слезились глаза. Хозяин — здоровенный мужик непропорционально большими руками — даже не поднял головы, когда Изуку заговорил.
— Работа? — переспросил он, не оборачиваясь. — Убирать умеешь?
— Умею.
— Причуда?
— Нет.
Руки замерли на секунду. Потом мужик медленно повернулся. Посмотрел сверху вниз. Изуку почувствовал себя муравьём под лупой.
— Беспричудный? — голос стал другим. Не злым — скорее насмешливым. — Ты чё, пацан, с дуба рухнул? Сюда такие не ходят — им же хуже. В общем, не пизди лучше.
— Мне нужна работа. Любая.
— Любая? — мужик усмехнулся. Его руки увеличились ещё немного, стали размером с небольшие вёсла. — А если я скажу, что работа — чистить сортиры голыми руками?
— Буду. Ну, чистить буду.
Мужик уставился на него. Долго. Потом вдруг расхохотался. Громко, басовито, от этого смеха задрожали стёкла в подвале.
— Смелый, — сказал он, отсмеявшись. — Или дурак. Но мне что первые, что вторые как мертвому припарка. Иди, пацан, пока я добрый.
Изуку пошёл. У выхода его догнал звук — что-то тяжёлое врезалось в стену рядом с головой. Подросток посмотрел направо и почувствовал, как седеет. В стене на уровне его головы торчал болт, глубоко, почти по шляпку.
— Предупреждение, — крикнул мужик, даже не смотря на него. — Чтобы не вздумал вернуться.
Изуку вышел. Ноги дрожали. Он даже сполз по стеночке, стоило ему только отойти от страшного места и убедится, что в пределах его видимости никого нет. На месте той стены могла быть его голова.
Отдышавшись и придя в себя достаточно, Мидори поперся в другую сторону, смотря по сторонам и оглядываясь на любой шорох. Все же когда тот бугай метнул в него болт, Изуку был к нему спиной и даже не видел этого.
В следующее место — маленькая лавка, заваленная старыми телефонами, ноутбуками, дисками — Изуку зашел боком после предварительного стука и расположился к двери так, чтобы в случае чего было легче дать деру. Хозяин — тощий тип с причудой, позволяющей подключаться к любым экранам — сидел в кресле и смотрел сразу на дюжину мониторов.
— Работа? — переспросил он, не отрываясь от экранов. — А что умеешь?
— Могу убирать. Могу носить. Могу… анализировать.
— Анализировать? — хозяин повернулся. Глаза бегали, зрачки то расширялись, то сужались — побочка от причуды, наверное. — Что именно?
— Причуды. Я… я веду… вел записи. С детства. Могу определить слабые места, сильные стороны, взаимодействия…
— Документы есть?
Изуку, не подумав, полез в карман. Достал своё временное удостоверение и протянул. Хозяин, не меняя выражение лица, взял документы, глянул на них и расхохотался.
— Мидори? Беспричудный? — он ткнул пальцем в бумагу, чуть не порвав. — Ты мне документы суёшь? В Серой зоне? Пацан, ты или самый глупый, или самый отчаянный.
Он швырнул бумажное удостоверение обратно. Изуку поймал на лету.
— Слушай, — хозяин наклонился ближе. От него пахло потом и старым железом. — Если ты такой умный, иди отсюда. Здесь таких, как ты, убивают за лишнюю болтовню или движение. Понял? Никому не нужны твои документы. Тут вообще ничего не нужно, кроме денег и силы. А у тебя нет ни того, ни другого.
— Я могу работать…
— Вали, — перебил хозяин. — Пока я не позвал тех, кто давно хочет беспричудных на вкус попробовать.
Изуку не понял имеет ли угроза сексуальный или гастрономический подтекст, но ушел быстро, решив, что оба варианта ничего хорошего лично ему не сулят ни в какой перспективе. Он прошел дальше и увидел странное здание. Яркая вывеска, розовый свет, девушки с причудами — у одной волосы жили сами по себе и обвивали прохожих, у другой кожа светилась в темноте. Изуку зашёл, думая, что это кафе.
Он понял ошибку через секунду, когда здоровенный вышибала с каменными кулаками преградил ему дальнейший путь.
— Тебе чего, мелкий?
— Я… работу ищу.
Вышибала окинул взглядом. Хмыкнул.
— Работу? Физические данные у тебя так себе. Ты на кого учился?
— Я… я могу убирать. Мыть полы. Выносить мусор.
— Уборщик? — вышибала задумался. — Ладно, есть работа. Только платим мало.
— Мне всё равно, — Изуку не дал себе слишком уж возрадоваться. Но его почти приняли хоть куда-то!
— Пошли.
Изуку прошёл внутрь. Везде был розовый свет, пахло духами и ещё чем-то, отчего кружилась голова. Девушки с причудами провожали его взглядами, кто-то хихикнул. В подсобке сидел управляющий — толстый мужик с причудой, превращающей пальцы в щупальца осьминога. Он перебирал деньги, не глядя.
— Новенький? — спросил, не поднимая головы.
— Уборщик, — ответил вышибала.
— Причуда?
— Никакой, — ответил Изуку.
Щупальца замерли. Хозяин медленно поднял голову. Посмотрел на Изуку. Долго. Очень долго.
— Беспричудный, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Убираться хочешь?
— Да.
— В сортирах? Где мои девочки клиентов водят?
— Да.
Хозяин улыбнулся. Улыбка была нехорошей.
— А если я скажу, что платить буду едой? И спать будешь в подвале?
Изуку сглотнул. Это немного не так, как он планировал, но, с другой стороны, даже лучше — не надо будет искать место для ночлега. В его ситуации
— Я согласен.
— Согласен он, — хозяин встал. Щупальца зашевелились, потянулись к Изуку. — А если я скажу, что ты мне как уборщик не особенно-то нужен, но ты уже здесь, и просто так уйти не дам? Все же за вход клиенты у меня платят, так что за тобой уже должок.
Изуку попятился. Щупальца обвили его запястье. Холодные, скользкие, сильные.
— Денег у тебя нет, нет и возможности отработать уборщиком. Увы, их штат заполнен. Да и неудачники из шлюх низкого качества всегда могут их подменить в случае чего. Даже несказанно рады это делать. Хм… Конечно, подобных мало, но и на тебя можно создать какой-никакой спрос. Все же беспричудный — игрушка редкая. Правда, скучная — ни рогов, ни хвостов. А уж с твоими данными, тем более. Но тем, кто по детям, скорее всего зайдет. О, у меня не так давно один клиент интересовался насчет беспричудных работниц. Хм-хм, не думаю, что его так уж смутит пол…
Управляющий крепко обвивал его руку, поднимаясь все выше, и рассуждал о том, как бы ему использовать такой не самый ликвидный товар, который пришел к нему сам, на своих собственных ножках, по своей собственной дурости.
— Отпустите, — прошептал Изуку, с ужасом смотря на щупальца, его голос дрогнул.
— А то что? — хозяин приблизился. От него пахло перегаром и жадностью. — Ты беспричудный. Тебя никто не хватится. Ты здесь один. Я могу сделать с тобой что угодно, и никто даже не спросит, глупыш.
Изуку смотрел в его глаза и понимал, что это правда. Абсолютная, стопроцентная правда. Его же предупредили. Своеобразно — болтом в стену — но предупредили и даже несколько раз посоветовали валить. Прямо в лицо сказали. Он не услышал. И он нарвался.
— Дядя, — вдруг сказала одна из девушек, та, со светящейся кожей. — Оставь пацана. Он же зелёный совсем. Перемажется в нашем дерьме — сам не рад будет.
Хозяин обернулся. Посмотрел на неё. Потом снова на Изуку. Пожал плечами.
— Ладно, Ларин только потому, что мне влом его обучать, — он разжал щупальца. — Вали, зелёный. Пока я не передумал.
Изуку вылетел на улицу быстрее, чем думал, что умеет бегать. Долго стоял, прислонившись к стене, пытаясь отдышаться. В кармане брелок Всемогущего впивался в бедро, все еще напоминая о том, что все вокруг не чудовищный кошмарный сон, а реальность.
— Ты там где? — прошептал он в небо.
Небо молчало.
Очередная попытка найти работу вышла спонтанно. Изуку искал выход с Серой зоны и немного заплутал. А потом он услышал шум, заглянул в проулок, а там — вход. Ступени вниз, гул голосов, запах пота и крови. По-хорошему туда идти ему не стоило, тем более с таким запахом. Но он все же пошел, так как работу найти надо было.
Вариант с быстрой смертью он также подсознательно рассматривал.
Внутри было темно и тесно. Люди с причудами — самыми разными, от зубов-кинжалов до кожи-брони — толпились вокруг клетки, где двое мужиков месили друг друга в кровь. Изуку пробрался к стойке, где сидела женщина с причудой счёта — цифры бегали у нее перед глазами, она даже не смотрела на бумаги.
— Работа? — переспросил она, не оборачиваясь. — А что умеешь?
— Могу убирать. Могу носить. Могу…
— В клетку хочешь?
Изуку замер. Его опять хотели… Нет, он только сбежал. Не может же и это место быть борделем?
— Что?
— В клетку. Выйти против кого-нибудь. Если выживешь — получишь деньги. Много-много денег.
— Я… я беспричудный.
Цифры остановились. Женщина повернулась, натянуто улыбаясь. Посмотрела на Изуку. И очень резко расхохоталась, будто услышала разрывную шутку. Ее смех подхватили рядом стоящие люди — уж больно заразителен он был.
— Беспричудный! В клетку! — она утирал слёзы забинтованными пальцами. — Пацан, тебя порвут в первую же секунду. Там даже дети с причудами, и то не все выживают. А ты… — она махнул рукой. — Иди отсюда. Не позорься.
Изуку ушёл под смех. «Ну, хотя бы живой», — про себя подумал он. Через пару поворотов в надежде выйти из этой чертовой зоны он наткнулся на местную свалку. Гора мусора, в которой копошились люди. Без причуд, с причудами — всех мастей. Они искали что-то ценное. Медь, провода, старые телефоны, остатки еды. Изуку подошёл к человеку с головой и шеей жирафа, который сидел на ящике и смотрел за работой.
— Работа есть?
Мужик покосился. Сплюнул, едва не попав своим плевком в подростка.
— Беспричудный?
— Да.
— Тощий.
— Но сильный. И деятельный.
Мужик усмехнулся, то ли не веря, то ли забавляясь.
— Ладно. Ищи металл. Сдашь мне — получишь долю. Если найдешь что-то ценное — премия.
Изуку проработал там полдня. Рылся в мусоре, резал руки об острое железо, дышал вонью. Нашёл несколько медных проводов, старый чайник, пару банок.
Вечером мужик посмотрел на его находку, покачал головой и дал… ничего.
— Мало, — сказал он. — Приходи завтра.
— А сегодня?
— Сегодня ничего. Ты новенький, сначала покажи, что умеешь.
Изуку понял, что его просто используют. Но выбора не было. Ему показали выход из зоны и самый короткий путь до свалки. И он пришёл на следующий день. И снова. На третий день мужик сказал: «Ты мне не нужен. Ты слишком медленный. Беспричудные вообще тормоза, но ты самый тормозной из них». И выгнал. Без денег. Без еды. Без ничего.
Парень хотел рвать себе волосы на голове. У него оставалось всего-то 4 дня. А эту рожу он запомнил. Если выживет, если подвернется возможность — обязательно отплатит сполна.
Последние четыре дня перед выселением из центра Изуку провёл в Серой зоне как на иголках. Он приходил туда рано утром, бродил до вечера, заходил в каждую дверь, которая не была заперта и не выглядела как место, из которого он не вернется, спрашивал работу у каждого, кто не посылал сразу. Иногда ему везло — давали поднос ящиков за разовую плату, позволяли подмести пол за миску еды. Чаще — нет.
После свалки, где его использовали три дня и выкинули, Изуку понял одну важную вещь: честность здесь не работает. Он перестал говорить без необходимости, скупо отвечая на любые вопросы. И старался по возможности не говорить правду о своем большом минусе.
— Причуда есть? — спрашивали его в очередной мастерской, в очередном подвале, в очередной страшной норе.
— Есть, — сказал Изуку, глядя в глаза полуголому мужчине с причудой, превращающей пот в кислоту (он видел, как мужчина как бы невзначай плавит камень в руке). — Слабая. Аналитическая, — мужик выжидающе приподнял бровь, показывая, что ни за что не поверит, что кто-то из аналитиков будет искать работу не по профилю. Изуку скривился будто вспоминал что-то неприятное (на самом же деле все было в необходимости врать прямо в лицо). — Работает только в спокойной обстановке и если я достаточно долго наблюдаю.
Мужик посмотрел на него с сомнением.
— А сам чего тощий такой?
— Причуда энергию жрёт, — соврал Изуку. — Я мало ем.
— Хм, — мужик почесал затылок. — Аналитик, значит. Ну иди, проанализируй, где мне взять бабла, и приходи.
И выставил за дверь. Другое место. Третье. Четвёртое. Его всё равно не брали. Тощий, молодой, без опыта, без связей. Даже с придуманной причудой он оставался тем, кого можно пнуть и забыть. К вечеру третьего дня Изуку сидел в подворотне, прижимая к животу колени, и смотрел, как мимо проходят люди с причудами. У одного из ушей росла шерсть, у другого кожа переливалась чешуёй, у третьего из спины торчали крылья — маленькие, не для полёта, просто для вида.
У него не было ничего. Только брелок в кармане и справка, которая ничего не стоила.
— Может, вернуться туда, — прошептал он.
В бордель.
Там давали одежду — несмотря на то, что сотрудники были больше раздеты, чем одеты, одежда на них все же была неплохого качества, да и явно лучше той, которую Изуку носит, не снимая, вот уже третью неделю. Там кормили — он видел, что работники и работницы не кожа да кости. Да и в целом там работники выглядели сытыми. Не счастливыми, но сытыми.
Да, там его едва не превратили в товар. Да, там его могли… Изуку даже думать не хотел, что там с ним могли сделать. Но после сегодняшнего дня, после очередных отказов, после того, как миловидная женщина едва ли не оторвала ему руку, — у него все еще наливались синяки после ее хватки — после того, как какой-то мужик едва не задушил его просто за то, что он зашёл не в ту дверь — после всего этого бордель уже не казался таким страшным.
Он уже почти встал, чтобы пойти обратно, как вдруг заметил кое-что. Обычная, металлическая, без вывески дверь. Только надпись от руки на куске картона, приклеенном скотчем: «Склад. Не входить». Изуку уже видел такие надписи. Обычно за ними было либо пусто, либо опасно (он проверял, один-единственный раз и ему хватило), поэтому он проходил мимо десятков таких дверей.
Но в этот раз что-то заставило его остановиться. Может, интуиция. Может, отчаяние. Может, просто то, что идти больше было некуда. Он толкнул дверь. В самом худшем случае его просто убьют и ему не придется идти в бордель и впоследствии раздвигать ноги и не только перед тем, кем скажут, за еду и крышу. Изуку не обманывался, еще в школе до предложений убить себя, ему предлагали пойти и торговать собой. И как-то ни у кого из тех ребят не возникло и мысли, что его клиентками могут быть женщины. Да и сам Изуку видел себя в зеркале — щуплый, круглолицый, с веснушками и большими оленьими глазами — таких обычно показывают, как жертв различного рода педофилов, что очень сильно волновало маму и та разжилась перцовым баллончиком для него и трекером на телефон, чтобы всегда знать, где он находится.
Мидори, прикрыл глаза, чтобы не дать себе расплакаться от воспоминаний о маме, и без стука толкнул дверь, которая на удивление без скрипа открылась, пропуская его внутрь. На удивление его не встретили выстрелом пламени, хмурым взглядом или ударом. Внутри пахло маслом, металлом и старой кожей. Вдоль стен стояли стеллажи с ящиками. На ящиках — маркировка, которую Изуку не понимал. В углу — стол, заваленный бумагами, и мужчина без мутаций, который спокойно и размеренно чистил пистолет. Все помещение было освещено желтыми лампочками довольно слабо, создавая опасный полумрак.
Тот был старым, лет шестидесяти в деловом костюме цвета темного шоколада и закатаными рукавами рубашки. Седые волосы, морщинистое лицо, руки в перчатках — все это указывало на достаточно преклонный возраст, но вот мышцы, что перекатывались по его открытым рукам, глаза, которые оторвались от огнестрельного и цепко впились в него, оценивая — это говорило о том, что возраст этого человека ничуть не делает его слабее, ни в одном из смыслов. Изуку застыл около закрывшейся с хлопком двери, вздрогнув от громкого звука. Мужчина, окинув взглядом его целиком, потерял к нему всякий интерес, вновь обратив свое внимание к оружию.
— Закрыто, — сказал он.
— Я по работе, — голос сел. Изуку откашлялся. — Я работу ищу.
— Работу, — повторил он. Его голос был глубоким, как темное дно, но хрипловатым. — Какую?
— Любую. Грузчик, уборщик, сторож. Я… я всё могу.
— Причуда? — мужчина поднял пистолет на свет, будто проверяя, не пропустил ли он где-то пятнышко.
Изуку открыл рот, чтобы снова соврать. Он устал врать. Устал притворяться. Устал быть тем, кем не является. Он очень устал. Также он видел, что хозяину этого места ничего не стоит направить на него пистолет и нажать на курок. И скорее всего после его ответа его все же освободят от потребности идти не только в бордель, но и куда бы то ни было. Так что, по сути, плевать, скажет ли он сейчас «беспричудный» или очередную ложь. Но если умирать, то лучше запомниться, ну хоть на день, кем-то причудливым, не так ли?
— Слабая; анализ в спокойной обстановке.
Мужик хмыкнул. Не усмехнулся, просто хмыкнул — будто услышал то, что и ожидал.
— Знаешь, какую шутку-однодневку я услышал недавно, щенок? — мужчина обошел стол, все еще держа пистолет в руке, пристально рассматривая его под разными углами, и пошел на него уверенным шагом.
Каждый шаг отмерял секунды до его смерти — Изуку был уверен, но не мог даже двинуться от страха. Весь его мир сузился до неумолимо приближающегося человека.
— Знаешь, в Серую зону редко заходят гражданские, а когда заходят, то это либо случайность, либо помешательство. Конкретно в этой зоне действует правило, что по первой их не трогать. Таких просто пугают, и те уносят ноги и более не возвращаются. А если и находятся отбитые адреналиновые наркоманы, то, увы и ах, защиты больше нет.
Мужчина остановился в пяти шагах от него, наконец-то переведя взгляд в пистолет, который дамокловым мечом поблескивал в тусклых лучах лампочек. На его лице не было ни кровожадности, ни безумия, только отстраненная вежливость — и это еще сильнее пугало подростка, который за эти дни успел привыкнуть и к первому, и ко второму, но вот последнее настолько сильно выбивалось из вего встреченного, что вызывало неуемную панику у и без того тревожного разума, который предсказывал скорую кончину.
— Несколько дней назад в Серой зоне объявился подобный то ли топографический кретин, то ли болеющий недостатком серого вещества в мозгу бесстрашный. Он ходил и как на духу называл свое имя, статус — надо же до такого додуматься — беспричудного и даже, ха-ха-ха, прости, не смог удержаться, — мужчина прикрыл свободной рукой, вымазанной в чем-то, свою улыбку, а затем сделал пару вздохов, пока не успокоился до вежливо-отстраненного тона, каким повествовал до той вспышки неприкрытого веселья. — Так вот, он даже совал свои документы. Его, конечно, послали куда смогли и на разный манер. И ладно бы ему уняться, выдохнуть и больше не приходить. Но на следующий день его вновь заметили в зоне. Как и на следующий. И после. Что было довольно необычно, потому как гражданские в зоне не выживают. Но этот жил и наведывался как на базар. Кто-то решил даже открыть на него ленивую охоту, пообещав прирезать, как только подвернется возможность, кто-то начал принимать ставки, когда же везунчик откиснет, от чего и в каком месте зоны найдется его труп.
Мидори втянул в себя воздух, которого резко начало не хватать и с удивлением отметил, что всхлипнул. Он плакал и даже не заменил, когда начал — настолько его пугал этот человек. А ведь тот даже не начал его угрожать и даже не показал свою причуду, как прочие. Просто отметил вслух похождения Изуку по Серой зоне.
— Лично я никогда не был лудоманом, поэтому не стал участвовать в ставках, но вот мой довольно близкий состоятельный приятель поставил на сегодняшний день и пулевое ранение довольно круглую сумму.
Изуку потянулся к двери вместе с резких приближением человека, но его рука вместо ручки двери наткнулась на что-то вязкое, что вмиг обвило конечность и вывернуло ее за спину. Подросток зашипел от боли, выгибая спину. Мужчина между тем приставил дуло пистолета к его груди, но не надавил на курок, зависнув на пару мгновений, чтобы дать другому время на оценку ситуации. Изуку замер, как только почувствовал металл у сердца. Он даже позабыл, как дышать.
— Как думаешь, подсобить ему? Будет у меня в долгу, все же я окажу ему маленькую, но довольно приятную услугу.
Изуку смотрел в дуло пистолета и чувствовал, как время превращается в густой кисель. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, а в голове вдруг стало пусто и холодно. Он умрёт. Прямо сейчас. Здесь, в этой вонючей Серой зоне, в полумраке чужого склада, от руки человека, которому даже неинтересно его убивать — просто подвернулся случай оказать услугу приятелю. Это был конец.
— Ваш приятель проиграет, — подросток зажмурился, произнося это в ожидании оглушающего выстрела и последующей боли.
— Думаешь дернуться, чтоб я промахнулся, и ты кровью истек? Так я могу в тебя всю обойму запустить. Там не уточняли, какое количество свинца должно быть в теле. Главное, чтоб смерть была от пулевого. Хотя… Ты все же подал мне идею.
Пистолет неумолимо переместился с груди к виску. Изуку пискнул от прикосновения
— Последние слова, щенок? Я буду разочарован, если это будет банальность.
Мидори услышал характерный щелчок и несмотря на то, что он мало разбирался в оружии, он был уверен, что пистолет сняли с предохранителя вот прям сейчас, и с минуты на минуту его хладный трупик будет валяться у ног этого злодея просто потому, что тот может так поступить. Подросток взглянул в серые глаза незнакомца. Он хотел закричать, хорошенько наорать на него за все то дерьмо, что было в жизни Изуку, он хотел разрыдаться, потому что это так несправедливо! Он умрет вот здесь, пока искал способы выжить в этом мире, пока люди вокруг будут жить. Пока кто-то наподобие Каччана будет осуществлять мечту стать героем; пока кто-то вроде той сотрудницы Центра будет жить на свою зарплату и плевать на нужды других; пока кто-то наподобие его учителей будет ходить в магазины и на уроки, продолжая свою повседневную жизнь; пока кто-то наподобие тех полицейских будет подозревать жертв и вешать на них все грехи непойманных злодеев. Пока его мама будет жить в мире, полном людей наподобие всех перечисленных и неперечисленных отходов рода людского. Он хотел проклинать своего будущего убийцу и желать, чтобы тот убил его побыстрее. Он хотел кинуть в него своими тетрадями с анализом, но чертова ситуация с героями и злодеем наверняка стерла даже их — Изуку не знал наверняка, но его копии документов — письменных и электронных — пропали точно. И наверняка пропали все его личные вещи, которые не находились в тот день с ним.
Развитие мыслей в этой плоскости немного отрезвляло. Изуку все еще смотрел в глаза напротив, которые несли в себе теперь только скучающую отстраненность, будто их владелец раздумывал параллельно о чем-то другом. Вместе с этим взглядом холод металла у виска отрезвил лучше любой пощёчины. В голове вдруг стало чуть свободнее от той паники, которая одолевала его.
— Вы не выстрелите, — сказал он тихо, не отводя взгляд.
Пистолет не дрогнул, пожилой мужчина приподнял бровь.
— Опять двадцать пять. Я уже слышал этот аргумент. Чем он отличается от прошлого раза?
— Тем, что тогда я просто надеялся, — Изуку сглотнул. — А теперь я знаю.
— И откуда же такое знание? — в голосе вновь прорезался интерес, на который Изуку не обращал внимания ровно до недавнего времени.
Теперь же это было единственное, на что он мог рассчитывать в ходе своего спасения.
— Больше недели, — Изуку говорил, и каждое слово отдавалось эхом в гулкой тишине склада, — я хожу по Серой зоне. За это время меня могли убить кучу раз. Тот мужик с болтом — он метнул железку мне в голову с трёх метров и промахнулся? Нет. Он попал в стену ровно на уровне моего затылка, когда я уже выходил. Предупреждение, а не убийство. В борделе меня держали за руку несколько минут — и отпустили. Девушка вмешалась не просто так. Тот мужик на свалке использовал меня три дня и выгнал, а не прирезал за ненадобностью.
Старик слушал. Пистолет чуть ослаб — Изуку почувствовал это кожей.
— Кто-то за мной следил, — выдохнул он. — Кто-то приглядывал, чтобы я не сдох раньше времени. И этот кто-то — вы. Вы меня пасли. Изучали. Проверяли. А сегодня, когда я сам пришёл к вашей двери, вы решили, что пора. Но не убивать. А проверять — достоин ли.
Тишина. Длинная, как вся его жизнь. А затем вновь тот смех, который был вызван его ошибкой с документами, но теперь гораздо сильнее.
— Щенок, да ты ходячий анекдот. Такое завернуть в качестве последнего слова. Ты, случаем конспирологией не увлекался раньше? Впрочем, напоследок рассмешить меня — это, конечно, не банально, — мужчина нажал на курок и раздался характерный щелчок.
Изуку не услышал выстрела. Точнее, он услышал его всем телом — ударной волной, которая прошла сквозь череп и обрушилась в левое ухо раскалённой иглой. Мир дёрнулся, размазался, потерял звук. Грохот превратился в сплошной звон, который заполнил собой всё, а боль пришла не сразу — сначала было жарко и мокро, а потом уже резануло так, что из горла вырвался сдавленный всхлип.
Он не упал — его удержала та самая вязкая субстанция за спиной, не давая сползти по двери. Глаза застилало слезами, но сквозь них он видел, как мужчина опустил пистолет и нахмурился, глядя на что-то у него за ухом. Изуку попытался вдохнуть — воздух вошёл с трудом, будто лёгкие забыли, как это делается.
— Занятно, — разобрал он сквозь звон голос старика.
Мужчина отстранил пистолет от его головы и придирчиво его осмотрел. Спустя какое-то время старик хмыкнул, ответ пистолет в сторону и вновь нажал на курок. Грохот второго выстрела разорвал тишину склада. На это раз пистолет выстрелил, пробив тусклую лампочку, отчего в помещении стало темнее.
— Живучий, значит. И везучий. Или я просто забыл, что первый патрон холостой? — он усмехнулся, но как-то криво. — Ладно, потом разберусь с этим бардаком. А ты…
Хозяин шагнул вперёд, и Изуку дёрнулся — поздно, бесполезно, но рефлексы всё равно сжали тело. Однако старик не стал стрелять снова. Вместо этого его ладонь легла на затылок подростка, и что-то липкое, горячее потянулось от раны, затягивая, сжимая, останавливая то, что хлестало из разорванного уха. Кажется, эта была его кровь…
— Не дёргайся, — голос был резким и почти таким же равнодушным. — И не ори. Кровь остановлю, а вот слух…
Он не договорил. Изуку и так понял: левое ухо молчало. Совсем. Только звон, который, казалось, пульсировал в такт сердцу. Субстанция за спиной исчезла, и он всё-таки сполз по двери, оказавшись сидя на полу. В голове гудело, перед глазами плыло, но сознание не отключалось — и это было хуже, чем провалиться в темноту. Пожилой мужчина стоял над ним, разглядывая результат. Пистолет он отложил на стол, а в руках держал непойми откуда взявшуюся аптечку — чёрную, тяжёлую, с металлическими углами.
— Вычту из зарплаты, — сказал он и швырнул её на пол рядом с Изуку. — Сиди. Кровь остановлена, остальное сам обработаешь — не маленький.
Он развернулся, сделал шаг к столу, потом остановился, глядя куда-то в сторону.
— И запомни, щенок, — голос стал прежним — отстранённым, будничным, каким был до всего этого. — Ты сейчас жив, потому что я сдержал кровь. А не потому, что патрон холостой. Холостой в упор — это перелом черепа и могила. Тебе повезло, что ты дёрнулся. Или что я не прицелился как следует. Не проверяй удачу второй раз.
Изуку не ответил — звон в голове заглушал слова, и он только смотрел, как старик влегкую поднимает и откладывает в сторону какой-то железный ящик и открывает тот, что стоял под ним, начав всматриваться внутрь. А потом бросил на Изуку задумчивый взгляд, который заставил его сердце колотиться быстрее от страха. Шум в ушах ушел на второй план, как и боль. Изуку было неизвестно, что сейчас выкинет человек перед ним, а от того и еще более страшно.
— Ты, кажется, что-то говорил про работу, — вдруг сказал старик. — И про то, что я тебя пас.
Изуку сглотнул. Язык присох к нёбу, но он заставил себя говорить:
— Да. Я… я могу работать. Грузить, убирать, сторожить. Я не боюсь грязной работы. И я не сдохну в первую неделю — я уже доказал.
— Доказал? — старик хмыкнул. — Ты просто везучий идиот, которому повезло нарваться на тех, кто не захотел мараться о такое ничтожество.
— Нет, — Изуку мотнул головой и тут же пожалел об этом, прикрыв глаза, чтобы пережить вспышку боли, но продолжил, чтобы не нарваться за грубость на еще один выстрел. Подросток был уверен — в следующий раз ему так уже точно не повезет. — Тот мужик с болтом — он мог попасть. Но он не попал. В борделе меня держали и отпустили. На свалке просто выгнали. Это не везение. Это кто-то за мной следил и не давал умереть. Или… или в-вы.
Старик молча смерил его взглядом, а потом оценивающе посмотрел на пистолет, вновь переоценивая свое решение. Долго. Изуку уже вначале этой переоценки начал жалеть о том, что до сих пор настаивал на своей глупой теории. Однако старик, ругнувшись на конспирологов, полез одной рукой в ящик, а потом достал оттуда какую-то веревку. Изуку не мог разглядеть точно из-за полутьмы и головокружения, но это было похоже на веревку, если бы не перетекало по рукам, будто что-то живое.
— Тупой щенок, там, где ты видишь хитрый умысел, на самом деле произрастает банальная удача. Я прожил достаточно, чтобы отличать первое от второго, — мужчина раздраженно выдохнул, а затем продолжил. — Меня звать Хозяин для тебя и клиентов, — Хозяин повернулся к нему, и вязкая субстанция метнулась вперёд, обхватив Изуку за пояс, за плечо, за ноги и подняла с пола, захватив и аптечку, валявшуюся там же. Изуку вдохнул сильнее и почувствовал железный запах — скорее всего у него открылись раны от стресса и подобных рывков. — Так вот, щенок. Ты мне теперь должен. Не за то, что я тебя не убил — это был мой выбор, хоть и с подачи твоего везения. А за то, что я теперь буду разбираться, откуда у меня в магазине холостые патроны вместо боевых. И если окажется, что это не единичный брак, а целая партия… — притянув подростка к себе ближе, он мягко улыбнулся, посылая по спине Изуку табун мурашек. — В общем и целом, будут проблемы. И ты будешь их решать вместе со мной.
— Я… я согласен на любую работу, — решил повторить Изуку, вообщ не понимая, что происходит.
— Это мы ещё посмотрим, на какую, — хмыкнул Хозяин, придирчиво осматривая левую сторону его лица. — Но для начала — склад. Грузить, убирать, сторожить. Жить будешь на чердаке, — мужчина мотнул головой на еле заметный люк на потолке около одной из стен и лежащую неподалеку лестницу. Еда — раз в день. Платёж — копейки. Если украдёшь — убью. Если сдашь — убью. Если облажаешься — вычту из зарплаты, если ее не останется — вычту из тебя. Понял?
— Понял.
Изуку не совсем понял последнюю угрозу, но переспрашивать уж точно не спешил.
— И запомни, — Хозяин наклонился вперёд. — Ты не везунчик. Ты тот, кто выжил, хотя должен был умереть. Это разные вещи. Везунчики долго не живут — удача кончается. А выжившие — те, кто умеет пользоваться моментом. Надеюсь, ты научишься. Или хотя бы с пользой для меня помрёшь где-нибудь.
Он протянул такую же веревку к люку, с легкостью открывая его. Между тем подросток наконец-то смог рассмотреть это что-то в тусклом свете ламп и его слегка замутило — это была темная багровая кровь, послушно струящаяся вопреки всем законам физики туда, куда хотел пожилой мужчина, но хоть немного подумать над причудой Хозяина ему не дали. Мир перевернулся. Изуку почувствовал, как его швыряют вверх, к тёмному провалу люка, а затем отпускают, шлепая о пол чердака и вызывая у него новую вспышку мигрени и кратковременную потерю дыхания — все же биться спиной о грязный пол чердака было не лучшим решением даже в здоровом состоянии.
— Завтра в пять утра. Устраивайся, последнее, что он услышал перед тем, как захлопывалась крышка чердака.
поднимает с пола какой-то ящик, открывает его и достаёт верёвку. Или не верёвку — что-то тёмное, текучее, что заструилось по руке, послушное чужой воле.
— Опоздаешь — вычту за простой! — донеслось из-под пола, и после этого — тишина.
Изуку лежал на спине, чувствуя, как пульсирует левая сторона головы. Крови больше не было — причуда Хозяина сделала своё дело, оставив только липкую корку на щеке и шее. Он медленно, стараясь не делать резких движений, сел. Голову качнуло, перед глазами поплыло, но он удержался.
В тусклом свете от единственного окошка он увидел аптечку — Хозяин всё-таки швырнул её вместе с ним, и она валялась в углу, раскрытая. Он подполз к ней, открывая содержимое. Внутри оказалось всё, что нужно человеку, который привык выживать сам: гемостатические салфетки (уже не нужны), хлоргексидин, мазь с антибиотиком, пластырь-бабочка, эластичный бинт, ножницы. И даже обезболивающее в блистере.
Сграбастав все это, он аккуратно пополз к падающему свету из окошка и вытащил разряженный телефон из кармана, чтобы использовать его на манер зеркала и чтобы иметь хоть какое-то представление о том, что ему нужно обработать. Виделось плоховато, но даже увиденного хватило, чтобы заставить его желудок сжаться.
Верхней трети левого уха не было. Хрящ обрывался рваным, обгоревшим краем, ниже — кожа висела лоскутом, но крови не было, только влажный, розовый срез, который кровь, повинуясь Хозяину, успела затянуть коростой. Он заставил себя сморгнуть выступившие слезы, потому что его он не обработает рану сейчас, то точно заработает какое-нибудь заражение. А помогать ему никто не собирался — это отлично показали как полицейские, как сотрудники центра, так и Хозяин. Хотя он хотя бы дал ему возможность помочь себе самому.
— Тише, все будет хорошо, я справлюсь, — приободряя себя шепотом, Изуку потянулся к аптечке.
Руки тряслись, когда он открывал хлоргексидин. Для начала он плеснул себе на руки, смывая грязь и все, что могло бы поспасть на рану в процессе обработки. После, вытерев руки об одноразовую маску и кое-как натянув на них одноразовые перчатки, он полил раствором рану, шипя сквозь зубы — жидкость не щипала, но чувство было мерзкое, будто внутрь заливают что-то чужое. Стерильной салфеткой промокнул, убрал мелкие осколки хряща, которые держались на коже. Потом достал пластырь-бабочку — несколько полосок, чтобы стянуть края. Пальцы не слушались, но он справился. Левомеколь — тонким слоем на салфетку, прижать. Эластичный бинт — несколько обмоток вокруг головы, захватывая здоровое ухо, чтобы не сползло. В конце — таблетка обезбола, проглоченная всухую. Изуку не был в силах прочитать приложенную инструкцию — только не в полутьме и пляшущими перед ним столь мелким шрифтом.
Только после этого он позволил себе медленно встать и осторожно оглянуться. Голова начинала резко отдавать болью, стоило ему ее начать поворачивать, поэтому подросток был вынужден закрывать глаза, поворачиваться всем телом и уже после открывать.
Чердак оказался именно тем, чего он ожидал — и одновременно чем-то большим. Помещение было небольшим, с низким потолком, в котором темнели деревянные балки. Пахло пылью, старой древесиной и ещё чем-то неуловимо кислым — то ли мыши, то ли просто застоявшийся воздух, который не проветривали годами. Единственное окно — маленькое, грязное, почти не пропускающее свет. Сквозь налёт пыли и каких-то разводов едва пробивался тусклый уличный фонарь. Изуку подошёл, попробовал открыть — рама не поддалась, будто её заколотили или просто заклеили намертво годами краски. Впрочем, до летней духоты, когда бы ему и понадобилось проветривание, еще далеко, так что он может и не волноваться по этому поводу, а потерпеть слегка спертый воздух он сможет легко.
В углу у стены стоял матрас. Не просто старый — убитый. В пятнах, с вылезающим из прорех поролоном, с подозрительным тёмным следом посередине. Рядом валялось одеяло — серое, колючее на вид, с чьей-то чужой вонью (будто воняло тухлым мясом), от которой Изуку затошнило, хотя, казалось бы, чем его уже можно было удивить после центра. Задержав дыхание Изуку отнес это одеяло в самый дальний угол теперь уже его жилища и аккуратно положил там, а затем быстро (насколько мог в своем состоянии) метнулся промыть руки, вздохнув только после того, как на те полилась вода. Только после этого Мидори продолжил осмотр помещения.
Изуку обошел фанерную перегородку, за которой и был унитаз с раковиной. Унитаз был старый, с жёлтым налётом, и спускал воду с таким звуком, будто внутри умирало животное. Раковина — с отбитым углом и краном, который сначала хрипел, а потом выдавал тонкую струйку ржавой воды, постепенно становившуюся просто холодной, впрочем, его уже не привыкать.
У противоположной стены обнаружилась розетка. Одна-единственная, старая, с облупившимся пластиком и слегка обгоревшими краями. Рядом с ней на полу валялись несколько разных зарядок и батарея — переносной аккумулятор, такой же старый и побитый жизнью, как и всё вокруг. Провод от неё был перемотан синей изолентой в трёх местах. Изуку нажал на кнопку — батарея пискнула, загорелась красным — живая.
Мидори тут же подобрал среди них нужную и поставил свой телефон на зарядку. Через пару мгновений телефон показал признаки жизни, отображая 1% зарядки на темном фоне и отключился, чтобы продолжить ее. Смотря на это, Изуку почувствовал такое облегчение: несмотря на то, что он уже почти месяц обходился без него, телефон же намного упрощал ему жизнь. Да и к тому же, чтобы не раздражать начальника поздней побудкой, ему нужен был будильник.
Чуть дальше стоял стул. Обычный деревянный стул, но без одной ножки — вместо неё была прикручена какая-то железяка, отчего стул стоял неровно, с лёгким наклоном вперёд. Изуку слегка подозрительно на него глянул — такой неудобный для сидения стул мог бы вполне сделать тот, кто не любил, чтобы другие отдыхали в неположенное (а может и в положенное) время. Однако рисовать психологический потрет начальника пока было рановато, как и предугадывать его действия — его не было сейчас в непосредственной близости, а потому это можно было с облегчением отложить.