Глава 5

« — Ты вообще человек? Или просто мясо, которое забыли допилить? Неполноценный идиот…»

      Изуку стоял посреди этого… этого места и смотрел по сторонам. Пыль лежала везде. На полу, на подоконнике, на батарее, на матрасе. Толстым слоем, годами. Кто-то здесь жил когда-то, но давно — или умер, или ушёл, или его унесли. Учитывая, как подозрительно (Изуку старался не называть этот запах даже в мыслях) пахло одеяло, прошлый жилец вполне мог напоследок им укрыться. Или был укрыт после… после какое-то время, чтобы оделяло напилась достаточно.       Мидори поджал губы и прикрыл глаза, делая несколько выдохов через нос и давя в себе вновь ту самую тошноту. Он же хотел найти себе работу и какую-никакой дом? Это случилось. Не так, как он представлял, но случилось. Изуку рухнул на колени, игнорируя усилившуюся мигрень, и уперся руками о пол, наконец-то все нервное напряжение от всего произошедшего отпустило его. Кто бы мог подумать, всего-то почти 3 недели тому назад он утопал в своих мыслях, ходил по продуктовым, рассматривал плакаты с Всемогущим и жалел себя. Он обнимал свою маму, ел вкусную еду и спал в теплой и уютной комнате, в которой всегда стараниями мамы и его была чистота и порядок. И что теперь? Его забыли, смешали с грязью и отправили в место, которое совершенно не соответствовало своему названию. И чтобы выжить он был вынужден пойти в место, где за неполные 2 недели его чуть несколько раз не убили, пару раз обвели вокруг пальца, (по словам Хозяина) открыли ленивую охоту, чуть не заставили продавать свое тело, чуть не сделали калекой и сделали почти рабом. Его чуть не застрелили несколько минут тому назад. Он оглох на одно ухо. Изуку всхлипнул, сам не заметил как.       — На самом деле поиск работы и крыши не был так уж необходим, — прошептал он, смотря на безмолвный грязный пол.       Действительно. Его никто не гнал из Центра. Просто ему бы запретили спать на койках, а в остальном все бы осталось, как и было: еда 2 раза в день, доступ к людям, которые занимаются различного рода бюрократией и место на полу, где можно было бы прикорнуть в любое время суток. Изуку видел, что многих устраивало подобное, и они даже не пробовали искать работу, заочно понимая бессмысленность поисков по тем или иным причинам и мирясь со своим новым существованием. Изуку видел то отчаяние и смирение в глазах других людей, и это его пугало. Его пугало безразличие персонала, людей, которые должны были помогать, и их же откровенное презрение. Его пугала пассивность людей, которые там находились, существовали и там же умирали. Его пугало само здание, которое было снаружи таким серым и беспросветным, как и внутри. Отчаяние, безнадега, простое ожидание конца — его пугала сама атмосфера Центра. Поэтому Изуку так вцепился в крайний срок, который ему назначили, поэтому он носился по городу, как можно дальше от того проклятого места, в которое под конец дня ему приходилось возвращаться. Он затягивал с этим как мог, иногда жертвуя ужином. Подросток просто не хотел закончить так же, как и любой из постояльцев этого места — стать бомжом и наркоманом, а потом умереть от передоза или любой подхваченной от такой жизни болячки.       Настолько не хотел и боялся, что сунулся в Серую зону и бродил здесь, совершая самые идиотские поступки в своей жизни. Сейчас, когда его так банально спустили с небес на землю — проклятый щелчок пистолета, когда от смерти его спасла несчастная случайность — Изуку смотрел на свои действия со стороны и не понимал, как выжил до сих пор. Он действительно называл свое настоящее имя? Он действительно как последний идиот шатался по столь опасным местам зоны и даже не пытался изобразить, что у него есть хотя бы оружие в случае неприятностей? Он действительно рассказывал, что он бесполезный и при этом пытался устроиться? Про попытку сунуть документы он и вспоминать не хотел.       — Идиот. Как ты только не сдох?       Шептал он себе, смотря на то, как на пол капают       Изуку стоял посреди этого… этого места и смотрел по сторонам. Пыль лежала везде. На полу, на подоконнике, на батарее, на матрасе. Толстым слоем, годами. Кто-то здесь жил когда-то, но давно — или умер, или ушёл, или его унесли. Учитывая, как подозрительно (Изуку старался не называть этот запах даже в мыслях) пахло одеяло, прошлый жилец вполне мог напоследок им укрыться. Или был укрыт после… после какое-то время, чтобы одеяло напилось достаточно.       Мидори поджал губы и прикрыл глаза, делая несколько выдохов через нос и давя в себе вновь ту самую тошноту. Он же хотел найти себе работу и какую-никакой дом? Это случилось. Не так, как он представлял, но случилось.       Изуку рухнул на колени, игнорируя усилившуюся мигрень, и уперся руками о пол, наконец-то всё нервное напряжение от всего произошедшего отпустило его. Кто бы мог подумать, всего-то почти три недели тому назад он утопал в своих мыслях, ходил по продуктовым, рассматривал плакаты с Всемогущим и жалел себя. Он обнимал свою маму, ел вкусную еду и спал в тёплой и уютной комнате, в которой всегда стараниями мамы и его была чистота и порядок. И что теперь? Его забыли, смешали с грязью и отправили в место, которое совершенно не соответствовало своему названию. И чтобы выжить, он был вынужден пойти в место, где за неполные две недели его чуть несколько раз не убили, пару раз обвели вокруг пальца, (по словам Хозяина) открыли ленивую охоту, чуть не заставили продавать своё тело, чуть не сделали калекой и сделали почти рабом. Его чуть не застрелили несколько минут тому назад. Он оглох на одно ухо.       Изуку всхлипнул, сам не заметил как.       — На самом деле поиск работы и крыши не был так уж необходим, — прошептал он, смотря на безмолвный грязный пол.       Действительно. Его никто не гнал из Центра. Просто ему бы запретили спать на койках, а в остальном всё бы осталось, как и было: еда два раза в день, доступ к людям, которые занимаются различного рода бюрократией, и место на полу, где можно было бы прикорнуть в любое время суток. Изуку видел, что многих устраивало подобное, и они даже не пробовали искать работу, заочно понимая бессмысленность поисков по тем или иным причинам и мирясь со своим новым существованием. Изуку видел то отчаяние и смирение в глазах других людей, и это его пугало. Его пугало безразличие персонала, людей, которые должны были помогать, и их же откровенное презрение. Его пугала пассивность людей, которые там находились, существовали и там же умирали. Его пугало само здание, которое было снаружи таким серым и беспросветным, как и внутри. Отчаяние, безнадёга, простое ожидание конца — его пугала сама атмосфера Центра. Поэтому Изуку так вцепился в крайний срок, который ему назначили, поэтому он носился по городу, как можно дальше от того проклятого места, в которое под конец дня ему приходилось возвращаться. Он затягивал с этим как мог, иногда жертвуя ужином. Подросток просто не хотел закончить так же, как и любой из постояльцев этого места — стать бомжом и наркоманом, а потом умереть от передоза или любой подхваченной от такой жизни болячки.       Настолько не хотел и боялся, что сунулся в Серую зону и бродил здесь, совершая самые идиотские поступки в своей жизни. Сейчас, когда его так банально спустили с небес на землю — проклятый щелчок пистолета, когда от смерти его спасла несчастная случайность — Изуку смотрел на свои действия со стороны и не понимал, как выжил до сих пор. Он действительно называл своё настоящее имя? Он действительно как последний идиот шатался по столь опасным местам зоны и даже не пытался изобразить, что у него есть хотя бы оружие в случае неприятностей? Он действительно рассказывал, что он бесполезный, и при этом пытался устроиться? Про попытку сунуть документы он и вспоминать не хотел.       — Идиот, — прошептал он. — Бесполезная идиотина…       Слёзы капали на грязный пол, оставляя тёмные разводы на пыли. Изуку смотрел на них и думал о том, что эти капли — единственное чистое, что было в этой комнате. А может, и во всей его жизни сейчас.       Он вспомнил, как плакала мама в кабинете врача. Как она просила прощения за то, что он родился без причуды. Как она работала, чтобы у него было всё. Как она верила, что он станет героем. А он? Он ныл, страдал, терпел побои от других, как последний кретин, закрывался в своей комнате, мечтал о несбыточном. И не видел, что рядом с ним — человек, который отдавала ему всё, не прося ничего взамен.       — Дурак, — выдохнул он. — Какой же я дурак.       Слёзы текли сильнее. Он не вытирал их. Просто сидел на коленях, согнувшись, глядя в пол, и позволял себе плакать. Впервые за долгое время — по-настоящему, без оглядки, без попыток сдержаться. Рыдания сотрясали тело, отдавались болью в голове, в левом ухе, во всём, что болело, но он не мог остановиться. Он плакал по маме, которая его не помнит. По дому, в который он не может вернуться. По слуху, который, возможно, никогда не восстановится. По той жизни, которой у него больше нет. По себе — прежнему, наивному, верившему, что, если очень стараться, всё получится.       Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Десять минут? Полчаса? Тело устало, слёзы иссякли, оставив после себя только опустошение и странную, тягучую тяжесть в груди. Изуку поднял голову. Посмотрел на свои руки — грязные, в ссадинах, с обломанными ногтями. На колени — в пыли. На пол — в мокрых пятнах.       — Хватит, — сказал он вслух. Голос хриплый, чужой. — Хватит ныть.       Он поднялся на ноги. Мигрень толкнулась в виски, мир качнулся, но он устоял. Медленно, стараясь не делать резких движений, подошёл к матрасу.       Вонючая тряпка, которая обнаружилась под матрасом, отправилась в самый дальний угол, туда, где он уже сложил ту вещь, которая воняла тухлым мясом. Матрас он перевернул другой стороной — не чище, но хоть без пятен. Потом нашёл другую тряпку, намочил в раковине, вернулся. Протёр подоконник. Протёр пол вокруг матраса, убрал аптечку6 но не стал двигать ее с места — все равно у него не было шкафчиков, чтобы ее куда-нибудь положить. Просто чтобы была хоть какая-то чистота.       Тело двигалось механически, само. Голова гудела, левое ухо молчало, но руки делали своё дело. Вытереть пыль. Сложить в угол то, что пригодится. Убрать то, что не нужно. Он нашёл в углу старую газету, расстелил на матрасе. Сверху — свою куртку. Не одеяло, но на первое время сойдёт.       Изуку сел на край матраса, снял телефон с зарядки. Тринадцать процентов отображал дисплей. С облегчением увидев, что время не сбилось и не высвечивало ему стандартное время 00:00 1 января 1970 года, он поставил будильник на четыре тридцать, выключил экран.       В кармане лежал брелок Всемогущего. Изуку достал его, посмотрел на выцветшую улыбку.       — У меня теперь есть работа, — сказал он тихо. — И крыша. Не та, о которой я мечтал. Но есть.       Он положил брелок рядом с собой на газету.       — Я не сдохну, — прошептал он в темноту. — Я выживу. Я уже выжил. И завтра будет новый день.       Он лёг на матрас, свернулся калачиком, поджав колени к груди. Куртка пахла центром, улицей, Серой зоной — всем тем, что он хотел забыть. Но это было его. Его запах. Его жизнь. И он не собирался её заканчивать. Внизу, под полом, Хозяин гремел ящиками. Где-то далеко выли сирены. В левом ухе звенела тишина. Изуку закрыл глаза. Четыре тридцать утра. Подъём.       Работа. Крыша. Еда. Выживание. Он выжил сегодня. Выживет и завтра. Потому что выбора нет. Потому что он — Мидори Изуку. И он ещё не закончил. Он откинулся на доски, немного сползя с матраса, чувствуя, как боль превращается в глухую, пульсирующую тяжесть. Левое ухо молчало. Только звон, который, кажется, останется с ним навсегда. Изуку закрыл глаза, повернувшись на правый бок, чтобы не давить на ухо. Звуки сразу приглушились, вызвав маленькую панику — он не слышал, что делал человек под ним. Но если Мидори будет спать на спине, он скорее повернется на левый бок и придавит ухо. Немного пролежав так и упокоив внутренний страх, Изуку решил вопреки всему во главу угла поставить здоровье и упрямо остался на правом боку. Он не знал, сможет ли встать. Не знал, что будет, когда спустится. Не знал, зачем вообще хочет спуститься после того, что произошло.       Но он знал одно: он жив. Впервые за последние дни у него есть работа. И крыша над головой. И человек, который мог его убить, но почему-то не убил, а остановил кровь и бросил аптечку. «Вычту из зарплаты», — вспомнил он. И — сквозь звон, сквозь боль, сквозь тошноту — усмехнулся. Это было даже смешно. Если подумать.       Четыре тридцать утра ворвалось в сознание противным писком телефона. Изуку не спал — он проваливался в тягучую темноту и выныривал из неё каждые полчаса, вслушиваясь в звон в левом ухе и скрип половиц внизу. Но когда телефон завибрировал на газете рядом с головой, он всё равно почувствовал, что тело не слушается. Веки налиты свинцом, руки ватные, голова тяжёлая, будто к ней привязали груз. Он пересилил себя, сел, и мир качнулся так резко, что пришлось зажмуриться и упереться ладонью в матрас. «Вставай. Если опоздаешь, вычтет», — мысль была холодной и отрезвляющей. Никто не придёт, не разбудит, не пожалеет. Хозяин ясно дал понять: ты сам за себя.       Изуку открыл глаза. Тело ныло — не мышцы, они привыкли к худшим условиям за эти недели, а голова, ухо, кости. Он заставил себя подняться, пошатываясь, дошёл до раковины. Вода полилась ржавая, потом стала просто холодной. Он плеснул в лицо, закрыв глаза, пошевелил шеей, стараясь не делать резких движений. Левое ухо отозвалось тупой пульсацией, голова — глухой болью, которая разливалась от затылка к вискам.       В аптечке на полу остался блистер с обезболивающим. Изуку выковырял таблетку, сунул в рот, запил из-под крана. Ржавая вода обожгла горло, но желудок благодарно сжался — пустой, голодный, он требовал хоть чего-то. Таблетка провалилась внутрь вместе с несколькими глотками, и Изуку снова зачерпнул воды, чтобы обмануть желудок.       Это помогло, жаль, что по опыту Изуку, это ненадолго. Он огляделся. Чердак в тусклом предрассветном свете выглядел ещё более убогим, чем ночью. Грязное окно пропускало серую муть, в углу темнела куча вещей, которые он не успел разобрать. Матрас, на котором он спал, перевёрнутая сторона, пятна, которые лучше не разглядывать. Вчерашняя аптечка, газета, куртка.       Он натянул куртку — грязную, пахнущую центром и улицей, но тёплую. Сунул в карман брелок. Потоптался у люка. Внизу было тихо. Хозяин либо спал, либо уже встал — Изуку не знал его режима. Главное — не опоздать.       Люк открывался наружу. Вчера мужчина просто швырнул его наверх своей причудой, но лестницы не оставил. Изуку выглянул вниз. До пола — метра три, не меньше. В полумраке склада виднелись стеллажи, стол, какие-то ящики. Ни стремянки, ни верёвки, ничего, за что можно было бы зацепиться. Он понял, что ему ничего не оставалось, как прыгнуть.       Изуку выдохнул, свесил ноги в проём, повис на руках. Сердце колотилось где-то в горле. Три метра. Не смертельно, если приземлиться правильно. Он сжал зубы и разжал пальцы. Полет длился секунду. Приземление вышло глухим — он успел согнуть колени, но всё равно просел, упал на четвереньки, больно ударившись ладонями о бетонный пол. Голову прострелило, в левом ухе зазвенело так, что мир на секунду поплыл. Изуку замер, пережидая приступ, потом медленно поднялся.       Лодыжка? Цела. Руки? Ссадины, но не страшно. Голова гудела, но он был жив. Он стоял посреди склада, потирая ушибленные ладони, и вдруг почувствовал на себе взгляд. Мидори поднял голову.       Хозяин сидел в кресле в углу. В деловом костюме, белая рубашка, бордовый галстук завязан идеальным узлом. Он даже не спал — выглядел так, будто уже час как встал, привёл себя в порядок и теперь спокойно ждал. В руках — очередной пистолет, который он протирал белой тряпочкой. Он смотрел на Изуку без всякого выражения. Ни удивления, что тот спрыгнул. Ни одобрения, что встал вовремя. Просто холодное наблюдение. Изуку замер. В груди похолодело. Он не знал, что сейчас будет — очередная проверка? Угроза? Выстрел?       — Пять часов, — сказал Хозяин. Голос спокойный, будничный слышался не совсем оттуда, откуда доносился, но Изуку решил не обращать на это внимание. — Не опоздал.       Он поднялся, аккуратно положил пистолет на стол, прошёл мимо Изуку к стеллажам. Даже не взглянул на него.       — Иди за мной, щенок.       Изуку пошёл. Ноги слушались плохо, но он старался ступать тихо, не привлекать внимания. В голове гудело, желудок напоминал о себе глухой болью, но он молчал. Начальство привело его в дальнюю часть склада, где вдоль стен громоздились ящики — деревянные, металлические, с маркировкой, которую Изуку не понимал.       — Это твоя зона, — сказал Хозяин, обводя рукой в перчатке пространство между стеллажами. — Ящики с красной полосой — сегодня на отгрузку. Синяя — на приёмку. Жёлтая — внутреннее перемещение. Всё, что без полосы — не трогать. Понял?       — Понял, — Изуку кивнул бы, чтобы его уж точно поняли, но не спешил рисковать еще большей мигренью.       — Вес каждого ящика — от двадцати до пятидесяти килограммов. Некоторые — больше. Если не можешь поднять — кати. Если не можешь покатить — тащи волоком. Если и так не можешь — зови меня… Но лучше не зови.       Изуку кивнул. Горло пересохло. Он вообще не представлял в каком надо быть отрубе от реальности, чтобы позвать Его на помощь в своей работе.       — Красные — к задней двери. Синие — сюда, на свободные стеллажи. Жёлтые — просто переставить в левый проход. Всё должно быть готово к двенадцати. В двенадцать — обед. После обеда — разбор новых поставок.       Хозяин замолчал, окинул взглядом стеллажи, потом перевёл взгляд на Изуку.       — Вопросы?       — Нет, — выдавил Изуку. Голос хриплый, он откашлялся. — Всё понял.       — Тогда работай.       Хозяин развернулся и ушёл к своему столу. Изуку остался один среди ящиков, которые казались ему огромными, неподъёмными, враждебными.       Первый ящик (красная полоса, тридцать килограммов, как потом оказалось) чуть не выпал из рук. Изуку подхватил его, прижал к груди, пошёл к задней двери, шатаясь под тяжестью. Ноги скользили по бетонному полу, в ушах звенело, голова раскалывалась, но он шёл. Потому что надо. Потому что, если не сделает — выгонят. А Изуку убедился, что выгонять его отсюда будут на тот свет.       Он ставил ящик, возвращался, брал следующий. Руки дрожали от напряжения, спина болела, но он не останавливался. Хозяин не следил за ним, сразу уйдя в, как он понял, часть магазина для клиентов. Или делал вид, что не следит. Изуку чувствовал его присутствие где-то на периферии, но не оборачивался. Боялся, что, если отвлечётся — упадёт.       Ящики кончились ровно в половине двенадцатого. Изуку перевёл дух, присел на корточки, растирая затекшие руки. Потом вспомнил про синие и жёлтые и заставил себя встать. Синие шли на стеллажи — выше, тяжелее, неудобнее. Изуку взбирался на лестницу, толкал ящики на верхние полки, едва не роняя, каждый раз замирая, когда дерево скрипело под весом       Ящики с красной полосой кончились ровно в половине двенадцатого. Изуку перевёл дух, присел на корточки, растирая затекшие руки. Потом вспомнил про синие и жёлтые и заставил себя встать. Синие шли на стеллажи — выше, тяжелее, неудобнее. Первый же ящик едва не вывалился из рук, когда Изуку взбирался по лестнице — нога соскользнула, он замер, прижимая груз к груди, чувствуя, как дрожат мышцы. Второй удалось затащить наверх, но руки тряслись так, что он боялся, что сейчас уронит. Третий он не смог поднять выше пояса.       Изуку попробовал зайти с другой стороны: упереться спиной, толкать — ящик сдвинулся на пару сантиметров и замер. Он попытался ещё раз — ноги скользили по бетону, в ушах звенело, перед глазами плыло. Он оставил синие и переключился на жёлтые. Те, что нужно было просто переставить в левый проход. Хотя бы с этим он справится. Жёлтых оказалось больше, чем казалось сначала. Изуку таскал их один за другим, считая шаги, чтобы не сбиться. К двенадцати он перетащил чуть больше половины.       Руки тряслись, по лицу текла грязь, смешанная с потом, голова гудела так, что перед глазами всё плыло. Он стоял у стеллажа, прислонившись к деревянной стойке, и пытался отдышаться, чувствуя, как подкашиваются ноги.       — Обед, — сказал Хозяин за спиной.       Испугавшись внезапного голоса и того, что он совершенно не услышал шаги, Изуку обернулся. Хозяин стоял в проходе, смотрел на него с привычным холодным выражением. В руках он держал два контейнера с едой и бутылку воды. Взгляд скользнул по стеллажам — там, где должны были стоять синие ящики, зияли пустые места. По левому проходу — где должны были лежать жёлтые — оставалась ещё треть.       Хозяин перевёл взгляд на Изуку. В глазах не было удивления, только тяжёлое, давящее разочарование и некоторая доля презрения.       — Я… я не успел, — выдавил Изуку. Голос сел, он откашлялся. — Синие слишком тяжёлые, я не смог поднять на верхние полки, а жёлтые…       — Я вижу, — перебил Хозяин. Голос спокойный, ровный, но от этого спокойствия по спине побежали мурашки. — Ты не успел. Хотя должен был. Почему?       Изуку сглотнул. Говорить правду? Сказать, что руки не слушаются, что голова кружится, что в ухе звенит так, что он едва держится на ногах?       — Я… я недостаточно сильный, — сказал он тихо. — Я старался, но…       — Недостаточно сильный, — повторил Хозяин. Он поставил контейнеры на ближайший ящик, сложил руки на груди. — Ты хлюпик. Тощий, голодный, больной. Это я вижу и без твоих объяснений. Вопрос в другом: ты собираешься это исправлять или будешь ныть, что тебе тяжело?       Изуку молчал. В горле встал ком.       — Сегодня не дотащил — завтра дотащишь. Не дотащишь завтра — послезавтра. Но если через неделю синие ящики будут валяться там же, где лежат сейчас, я найду кого-то, кто их поднимет. А тебя уволю.       Изуку передернуло от того, как начальник произнес последнее слово и какой в него заложил смысл. Тот между тем взял один контейнер, открыл крышку, поставил на ящик.       — Ешь. Пятнадцать минут. Потом доделываешь.       Изуку подошёл, взял контейнер. Внутри был рис с кусочками мяса, овощами, подливой и ложка. Пахло так, что желудок скрутило от голода. Он сел прямо на пол, прислонившись спиной к стеллажу, и начал есть. Хозяин стоял рядом, смотрел на него сверху вниз, но Изуку не поднимал глаз. Боялся увидеть там то, что видел в центре, в полиции, в каждой двери, из которой его выгоняли. Тотальное презрение.       — Не жуй как собака, — сказал Хозяин. Голос стал тише, спокойнее. — Еда не убежит. Жуй медленно. Если проглотишь кусок и подавишься, придётся откачивать, а мне это не нужно.       Изуку послушался. Заставил себя жевать медленно, хотя внутри всё кричало: быстрее, глотай, пока не отняли. Рис был рассыпчатым, мясо мягким, подлива тёплой и густой. Он не ел ничего подобного с того дня, когда… Он отогнал эту мысль. Не сейчас. Он доел, поставил пустой контейнер на полку. Хозяин молча забрал его, убрал в сторону.       — Доделывай, — сказал он. — До вечера. Красных больше не будет. Синие и жёлтые — твоя задача. Не справишься — завтра не кормлю.       Он развернулся и ушёл к своему столу. Изуку остался сидеть на полу, чувствуя, как еда разливается по телу теплом, давая силы, которых так не хватало утром. Он поднялся. Посмотрел на синие ящики, которые не смог поднять на стеллаж. Потом на жёлтые, которые ждали своей очереди.       Он подошёл к синим. Обхватил один, прижал к груди. Ноги дрожали, спина ныла, голова гудела, но он пошёл к лестнице. Медленно. Шаг за шагом. Потому что, если не он — никто. Потому что, если не сейчас — никогда. Потому что он — Мидори Изуку. И он ещё не закончил.       Изуку не помнил, как добрался до чердака. Последний жёлтый ящик встал на место, когда за окном уже стемнело. Он помнил, как стоял у стеллажа, сжимая руками деревянную стойку, потому что ноги перестали слушаться. Помнил, как старик прошёл мимо, бросил взгляд на работу, кивнул. Помнил, как поднялся по лестнице — работодатель всё-таки оставил её на второй день, не сказав ни слова — и рухнул на матрас, даже не раздеваясь.       Он не слышал своего левого уха, но звон в голове убаюкивал. Где-то далеко, за тонкой стенкой реальности, Хозяин гремел ящиками, потом стих. Изуку провалился в темноту.       Следующие дни слились в один бесконечный цикл. Четыре тридцать — телефон, который заряжается после, пилит ухо, он давит кнопку, замирает на секунду, собирая волю в кулак. Пять — он уже внизу, старик молча указывает на новую партию ящиков. Красные — на отгрузку. Синие — на стеллажи. Жёлтые — в левый проход. Иногда появляются зелёные — их нужно было распаковать, пересчитать, упаковать заново. Работа была тупой, механической, выматывающей. Но в этой тупости было что-то успокаивающее. Не нужно думать, не нужно бояться, не нужно вспоминать. Взял — понёс — поставил. Взял — понёс — поставил.       На четвёртый день Хозяин бросил ему на стол ящик с патронами.       — Рассыпал вчера, — сказал он. — На этикетке — двести. Пересчитай. Если не хватает — найди. Если лишние — скажи.       Изуку сел на пол, высыпал патроны перед собой. Серебристые, холодные, одинаковые. Он начал считать. Десять, двадцать, пятьдесят. Сбился. Начал заново. Сто пятьдесят три. Он поднял голову, оглядел пол, заглянул под стеллажи. Нашёл ещё один под ящиком. Ещё три закатились под лестницу. Сто пятьдесят семь.       Он пересчитал ещё раз. И ещё. Потом сложил в ящик, закрыл крышку, перепроверил этикетку. Двести. Не хватает сорока трёх.       — Не хватает, — сказал он Хозяину.       Хозяин взял ящик, взвесил на руке, поставил обратно.       — Ищи.       Изуку искал два часа. Обшарил каждый угол, каждую щель, отодвинул ящики, забрался под стеллажи. Нашёл ещё двадцать один. Остальные двадцать два так и не появились.       — Завтра досмотришь, — сказал Хозяин. — И в следующий раз не рассыпай. Какой простой из-за неуклюжести…       Изуку не рассыпал. Но с тех пор каждый раз, когда он брал в руки открытый ящик с патронами, он пересчитывал их. Дважды. Иногда трижды. Просто чтобы быть уверенным.       Ухо болело. С каждым днём боль становилась глубже, острее. Она начиналась с утра, когда он спрыгивал с лестницы, и не отпускала до вечера, когда он падал на матрас. Изуку менял повязку каждое утро, промывал, мазал мазью, но под вечер повязка снова становилась влажной, пахла чем-то сладковатым, нехорошим. Он не жаловался.       Бесполезно. Старик не станет слушать. Скажет — сам виноват, надо было лучше обрабатывать. Или вычтет за лечение. Или просто посмотрит тем самым взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю.       Страшно. Если он пожалуется, тот может решить, что он слабый, что не справляется. А слабых здесь не жалеют. Слабых здесь убивают. И Изуку работал. Сквозь боль, сквозь звон в голове, сквозь тошноту, которая подкатывала к горлу каждый раз, когда он наклонялся за очередным ящиком. Он перестал обращать внимание на красные пятна на повязке, на то, как трудно поворачивать голову, на то, что правое ухо начало слышать хуже — или просто ему казалось.       На шестой день он расправился с синими ящиками. Последний, самый тяжёлый, никак не хотел забираться на верхнюю полку. Изуку пробовал зайти сбоку, толкать спиной, тянуть на себя — ящик застревал, ноги скользили, руки дрожали так, что он боялся, что уронит и разобьёт. Он остановился. Выдохнул. Взялся снова. Поднял. Задвинул. Ящик встал на место с глухим стуком. Изуку сполз по лестнице, сел на пол. Руки висели плетьми, спина не разгибалась, голова раскалывалась. Он сидел и смотрел на ровные ряды синих ящиков на верхних полках. Сделал.       Пожилой мужчина, как будто этого и ждал, вышел из-за стеллажа, прошёл вдоль рядов. Посмотрел на синие ящики, на жёлтые в проходе, на красные, упакованные у задней двери. Остановился напротив Изуку.       Кивнул.       Один раз. Коротко. Без улыбки, без похвалы. Просто кивок, который означал: «вижу, принял, достаточно». Изуку кивнул в ответ, не в силах говорить. Хозяин смотрел на него ещё секунду, потом достал телефон, набрал номер.       — Завтра нужен. Да, подобрал дворняжку. Гной и что-то еще, не смотрел… А ты что хотел? Я деньги плачу — ты делаешь.       Он сбросил вызов, убрал телефон в карман. Потом посмотрел на Изуку, который слегка сжался от внимания к своей персоне.       — Завтра в восемь придёт врач. Не сдохнешь — продолжишь работать. Сдохнешь — закопаю где-нибудь.       Изуку сглотнул.       — Не сдохну.       — Посмотрим, — мужчина развернулся, ушёл к столу. — Иди наверх. Завтра на час позже подъём.       Врач пришёл ровно в восемь. Худой, лысый, в мятом пиджаке, с саквояжем, из которого торчали бинты. На вид — обычный человек, но Изуку знал, что в Серой зоне обычных не бывает. Тот усадил его на стул, развязал его повязку и присвистнул, посматривая на открытое с интересом.       — Запустил, парень. Совсем запустил.       — Косорукий, — буркнул Хозяин из-за стола, не поднимая головы от своего занятия.       — Работал он, — проворчал врач его в ответ, а затем обратился к Изуку. — Ладно. Причуда моя — заживление. Быстро, но зуд будет сильный. Чесать нельзя. Сдержишься — через два дня как новое. Не сдержишься — раздерёшь, загноится снова, придётся резать.       Изуку кивнул. Врач положил ладонь на его голову, закрыл глаза. Изуку почувствовал тепло — сначала приятное, потом обжигающее, потом невыносимое. Из раны потянуло, стянуло, зачесалось так, что он едва удержался, чтобы не вцепиться ногтями.       — Терпи, — сказал врач. — Минуту.       Минута длилась вечность. Изуку стиснул зубы, сжал кулаки, упёрся ногами в пол. Когда врач убрал руку, он обмяк, едва не сполз со стула.       — Готово, — врач вытер руки какой-то тряпкой. — Семь дней не мочить, не чесать, мазь каждый день. В аптечке всё есть. Следующий приём — через неделю, если не сдохнешь.       Хозяин отсчитал деньги, протянул врачу.       — Вычту из зарплаты, — сказал он, глядя на Изуку. — Как обычно.       Врач ушёл. Изуку сидел на стуле, чувствуя, как под повязкой всё чешется, горит, стягивается. Хозяин смотрел на него со своего места, откинувшись на спинку кресла.       — Знаешь, почему я позвонил? — спросил он.       Изуку помотал головой.       — Не потому, что ты мне нравишься. Не потому, что мне тебя жалко. Мне плевать, сдохнешь ты от заражения или нет. Но больной работник — бесполезный работник. А ты показал, что работаешь. Даже с больным телом. Даже через силу. Даже когда мог свалить, найти место полегче, попрошайничать, украсть — но ты не свалил. Идиот ты в том, что ничего не сделал со своим здоровьем, но ты не был достаточно глуп, чтобы из-за него остановить работу. Приемлемо.       Он помолчал, взял со стола пистолет, начал протирать.       — Я смотрел на тебя шесть дней. Ты не жалуешься, не просишь, не ноёшь. Ты просто делаешь. Это не героизм или дурость, щенок. Это тупая, звериная упёртость. И она мне нужна.       Он поднял глаза, посмотрел на Изуку.       — Поэтому я тебя вылечил. Потому что ты показал, что не сбежишь. И не сдохнешь. А значит, на тебя можно положиться в малом. Пока, — он снова опустил взгляд на пистолет. — Иди работай. Сегодня красные.       Изуку встал. Голова кружилась, ухо чесалось невыносимо, но он пошёл. К красным ящикам. К работе. К новому дню, когда он снова будет таскать, считать, ставить на место.       Вечером, лёжа на матрасе, он поднёс руку к повязке, замер на секунду, убрал. Не чесать. Семь дней не чесать.       Он закрыл глаза. В левом ухе звенела тишина, но в правом было спокойно. Внизу работодатель закрывал склад, гремел замками. Где-то в городе, в тёплой квартире с жёлтым светом в окнах, мама готовила ужин.       Изуку сжал в руке брелок Всемогущего и заснул. А во сне он снова считал патроны. Десять, двадцать, пятьдесят. Сто. Двести. Все на месте. Ни одного лишнего. Ни одного потерянного. И радовался этому.