Глава 6
5 июня 2026, 00:00« — В тебя даже причуда не захотела вселяться. Представляешь, каким надо быть отстоем?»
Врач не соврал, ухо чесалось семь дней. Семь дней Изуку ходил как безумный, сжимая кулаки, прижимая ладони к коленям, кусая губы — лишь бы не прикоснуться к повязке. Зуд был невыносимым, особенно по ночам, когда тело расслаблялось и мозг забывал, что нельзя. Он просыпался с рукой у уха, замирал, медленно убирал, переворачивался на другой бок и лежал, глядя в тёмное окно, пока желание почесаться не отступало. На третий день он нашёл способ: начинал считать ящики. Мысленно перебирал красные, синие, жёлтые, вспоминал, сколько и где стоит, сколько перенёс, сколько осталось. Сбивался — начинал заново. Зуд отступал, затихал, превращался в тупую пульсацию, с которой можно было жить. На пятый день он впервые за долгое время почувствовал, что боль уходит. Не сразу, не резко — просто утром он открыл глаза и понял, что голова не гудит, что левая сторона лица не отзывается на каждое движение тупой тяжестью. Он осторожно потрогал повязку — под ней было сухо. Приятное изменение — у него появился также завтрак по утрам, который он никогда не просыпал. Работодатель решил, что это поспособствует его выздоровлению и набору мышечной массы. На четвертый такой завтрак, который заключался в каше и бутербродах, пожилой мужчина, находившийся по правую сторону от него, пристально посмотрел на бинты на голове за завтраком и кивнул. — Заживает. Не промер. Изуку кивнул тому в ответ. Ему казалось, что в голосе собеседника мелькнуло что-то — не одобрение, нет, скорее удовлетворение от того, что инвестиция не пропала зря. Чердак обживался медленно. Первым делом Изуку, с разрешения работодателя, притащил со склада пустой деревянный ящик — не слишком большой, но достаточно глубокий. Отмыл его от пыли и масла, прополоскал несколько раз, пока вода не перестала пахнуть химией. Теперь это был его тазик. По вечерам он наливал в него холодной воды, садился на корточки и мылся — быстро, чтобы не замёрзнуть, но тщательно. Месячные грязь и пот отмывалась с тела, и это было почти блаженство. И теперь он мог мыться почти каждый день. Пустые бутылки из-под воды, которые Хозяин выкидывал после приемов пищи, Изуку начал собирать на второй неделе. Наливал в них воду из-под крана — ржавчина оседала на дне за ночь, а сверху оставалась чистая, почти прозрачная. К утру он сливал её в другую бутылку, ту, что побольше. Теперь у него всегда была вода. Для питья, для умывания, для того, чтобы во время работы не бегать к раковине каждый раз, когда хотелось пить. Потом нашёл старую простыню в мусорном баке около склада, которую Хозяин велел выбросить. Постирал в своём тазике, высушил на полу чердака. Теперь она висела на верёвке, которую он натянул между балками, отгораживая спальное место от остального чердака. Не стена, но хоть какая-то приватность. Стул он починил. Нашёл в углу доску, отпилил ножовкой, которую случайно заметил на складе, приладил вместо металлической ножки. Получилось криво, но стул перестал заваливаться набок. Изуку поставил его у окна — теперь там можно было сидеть, смотреть на тусклый свет уличного фонаря и думать. Думать он старался меньше. Но иногда всё равно думал. К Хозяину Изуку привыкал медленно, но верно. Страх не прошёл — он просто стал другим. Не острым, ледяным, от которого немеют руки и перехватывает горло, а тупым, привычным, как та боль в ухе, которая наконец-то отпустила. Изуку научился читать его настроение по мелочам: как работодатель ставит чашку с чаем или стакан с чем-то алкогольным на стол, как закрывает дверь, как молчит. Понял, что молчание — это нормально. Что если работодатель не ругается, значит, всё идёт как надо. Что фраза «не сдох» — это высшая похвала, которую он может услышать. Что тот не требует обращения к себе «Хозяин», что вполне принимает за обращение «доброе утро», «доброго вечера» и «простите». Он научился не шарахаться, когда старик проходил мимо. Научился смотреть в глаза, когда отвечал на вопросы. Научился не оправдываться, если что-то не получалось, а просто исправлять. Хозяин не стал добрее. Но Изуку и не ждал, что тот станет. Однажды вечером, когда Изуку закончил с ящиками и уже собрался уходить наверх, Хозяин бросил ему пачку печенья. Просто так, без повода. — Съешь всё, — сказал он. — Тощий как щепка. Изуку взял, поблагодарив. Съел, сидя на лестнице, глядя, как Хозяин чистит очередной пистолет. Печенье было сухим, пресным и слегка сладковатым, но он жевал медленно, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Не благодарность. Не привязанность. Просто понимание, что он здесь — не временно. Что Хозяин видит в нём не расходный материал, а… что-то ещё. Он не знал, как это назвать, и не пытался. Просто доел печенье и пошёл спать. Через два месяца Изуку заметил изменения. Не сразу, но заметил. Просто однажды утром, когда мылся в своём тазике, он посмотрел на свои руки и увидел, что они стали другими. Пальцы — не тонкие, белые, с просвечивающими венами, а плотные, с твёрдыми подушечками. Ладони — в мозолях, жёстких, жёлтых, которые уже не болели. Предплечья — не кости, обтянутые кожей, а мышцы, несильные, но заметные, перекатывающиеся под кожей, когда он сжимал кулак. Он поднёс руку к животу — там больше не было впадин. Кожа натянулась, стала глаже. Он вспомнил, как в центре пересчитывал рёбра, каждое, одно за другим. Теперь рёбра чувствовались, но их нужно было искать. В треснутом зеркале, которое он нашёл на свалке в один из своих редких выходов из склада и притащил на чердак, лицо тоже изменилось. Щёки — не впалые, а округлые, с лёгким румянцем. Веснушки, которые он так ненавидел, теперь не казались ему детскими — они просто были. Глаза — не пустые, не мутные, а живые. Усталые, но живые. Он чуть повернул голову, посмотрел на ухо. Шрам остался — неровный, розовый, с рваными краями. Волосы начали отрастать, прикрывали его, но не до конца. Изуку потрогал шрам пальцем — не больно. Просто напоминание. Внизу загремели ящики. Он быстро оделся, спустился вниз. Хозяин уже ждал у стола. — Сегодня платёж, — сказал он, когда Изуку закончил с утренними ящиками. — Подойди. Изуку подошёл, как и сказали, и встал полубоком к работодателю, но вот всё сказанное как-то не укладывалось в его голове. Какой платеж? Просто по словам работодателя и по его «вычту из зарплаты» по примерным подсчетам Мидори тот задолжал старику не меньше, чем год бесплатной работы. Между тем мужчина, не слыша его внутренних размышлений, отсчитывал купюры — медленно, будто пересчитывая их в уме, а потом все же протянул их Изуку. — Держи. За 2 месяца работы. Изуку взял деньги. Впервые смотрел на них не как на абстрактные бумажки, а как на то, что он заработал. Своими руками. Своей спиной. Своим временем. Он пересчитал — сумма была больше, чем он ожидал. Намного больше. — Я… — он поднял глаза на Хозяина. — Это… это больше, чем мы договаривались. Тот усмехнулся. Коротко, без тепла, но Изуку уже научился различать оттенки этой усмешки. И это была одна из положительных. — Даже со всеми твоими усилиями заработать как можно больше косяков, растратить будущую заработную плату ты все же не смог, щенок. Сумел сохранить что-то, к моему удивлению. Так что не вращай так своими глазами от удивления, а то вываляться. Изуку сжал купюры в кулаке. В груди разлилось что-то тёплое, почти горячее. Он открыл рот, чтобы сказать «спасибо», но Хозяин уже отвернулся к столу. — Не благодари. Просто работай. И не заставляй меня высчитывать твои проколы в денежном эквиваленте. Изуку быстро смотался на чердак, чтобы сунуть деньги под матрас, а после вновь принялся за работу. Вечером он пересчитывал деньги, вспоминал цены и прикидывал, что ему нужно уже как вчера, а что еще можно отложить. На следующий день, после обеда, Изуку осторожно подошёл к столу. Хозяин сидел в кресле, листал какие-то документы. Рядом стоял стакан с чаем, на столе — очередной пистолет, разобранный на части. Изуку замялся у стеллажа, не решаясь подойти. — Чего застыл? — не поднимая головы, спросил Хозяин. — Я… — Изуку сглотнул. — Можно спросить? — Спрашивай. — Мне нужна одежда, медикаменты на всякий и мыло, — он запнулся, не зная, как сказать. — Можно мне выйти в магазин? Хозяин поднял голову. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Изуку замер, ожидая отказа, насмешки, вопроса «зачем тебе одежда, ты и в этой работаешь». Но Хозяин вдруг вздохнул, отложил бумаги. — Завтра у меня дела в городе, — сказал он. — Выйдем вместе. Покажешь, что ты там купил. И чтобы без тряпок, которые через неделю развалятся, или которые так и кричат «мы брендовые вещички и нас нужно хранить за 7 замками». Понял? Изуку кивнул, не веря своим ушам. — Адрес магазина запомни, — Хозяин достал из стола листок, что-то написал на нём корявым почерком. — Там дешёво и нормально. Если заблудишься, то никого не трогай для своего же блага, сам разбирайся. Придёшь к восьми вечера. Опоздаешь — вычту. — Я не опоздаю, — сказал Изуку. Хозяин хмыкнул, снова взял бумаги. — Иди работай. Сегодня зелёные ящики. Пересчитай всё трижды и занеси в журнал. Изуку ушёл. В груди колотилось сердце, но не от страха. Он не мог объяснить, что это было — предвкушение? Свобода? Просто — выйти за пределы склада, пройти по улице, зайти в магазин и купить что-то для себя. Сам. На свои деньги. Вечером он сидел на стуле у окна, смотрел на тусклый свет фонаря и думал о завтрашнем дне. В левом ухе звенела тишина. В правом — шум улицы, который он почти не замечал. Он достал брелок Всемогущего, повертел в руках. Пластиковая улыбка выцвела ещё больше, краска облупилась на щеке. Изуку провёл пальцем по шершавому пластику. — Завтра я куплю себе новую одежду, — сказал он тихо. — На свои деньги, которые заработал сам. Сам, понимаешь? Всемогущий молчал. Но в этот раз в его молчании не было пустоты. Было что-то другое. Может быть, просто отражение уличного света на выцветшем пластике. Изуку убрал брелок в карман, лёг на матрас, укрылся курткой. Завтра он выйдет в город. Не как бродяга, не как нищий, не как один из постояльцев Центра. Как работник склада в Серой зоне. Как человек, у которого есть работа, крыша и немного денег в кармане. Как Мидори Изуку. Утром Изуку спустился вниз раньше обычного. Он не спал почти всю ночь — ворочался на матрасе, слушал, как внизу Хозяин гремит замками, потом стихает, и наступает та тишина, в которой остаёшься только ты и твои мысли. Он встал затемно, умылся холодной водой, надел ту же самую одежду — другого у него не было. Куртка, в которой он пришёл в Серую зону три недели назад, превратилась в тряпку: рукава истёрлись, на локтях протёрлись дыры, на груди расплылось масляное пятно. Штаны были порваны на коленях, кроссовки — стоптаны, с отклеивающейся подошвой. Он стоял у лестницы, теребя в кармане купюры, которые Хозяин дал вчера. Сумма казалась ему огромной. Он пересчитал их трижды, пока Хозяин не окликнул. — Стоишь, как истукан. Иди завтракать. Завтрак был обычным — рис, яйцо, зелёный чай. Изуку ел медленно, чувствуя, как желудок скручивается от волнения. Хозяин сидел напротив, читал какую-то бумагу, иногда поглядывал на него поверх листа. — Трясёшься, как осиновый лист, — заметил он. — Одежды боишься или меня? — И того, и другого, — честно ответил Изуку. Хозяин хмыкнул, совершенно не рассердившись на подобное заявление. — Бойся меня дальше. Одежды не бойся. Это всего лишь тряпки. Он дочитал, сложил бумагу, сунул во внутренний карман пиджака. Встал, поправил галстук — бордовый, идеально завязанный. Изуку заметил, что сегодня старик выглядит особенно… официально. Даже для своего обычного костюма. — У меня дела в городе, — сказал тот, как будто читая его мысли. — Пойдёшь со мной. Покажешь, что купишь, и чтобы без дурацких нашивок с героями, щенок. Все ясно? — Ясно. — Тогда пошли. Они вышли из склада, и Изуку впервые за довольное долгое время оказался на улице в сопровождении. Работодатель шёл впереди, уверенно, не оглядываясь. Его шаги были размеренными, бесшумными — даже на разбитом асфальте Серой зоны он двигался так, будто шёл по паркету. Изуку плёлся сзади, стараясь не отставать, и чувствовал себя щенком на поводке — тощим, грязным, неуклюжим. Утро в Серой зоне было не таким страшным, как вечер. Солнце пробивалось сквозь низкие тучи, освещая обшарпанные стены, ржавые заборы, грязные витрины. Люди, которые попадались навстречу, даже не косились на них. Никто не окликнул, не пристал. Может, потому что именно старик шёл впереди. Может, потому что Изуку больше не выглядел как случайный прохожий. Они миновали знакомые места — шиномонтаж с болтом в стене, лавку с телефонами, поворот к тому самому борделю. Изуку старался не смотреть в ту сторону. — Не оглядывайся, — сказал Хозяин, не оборачиваясь. — Что было — то прошло. Изуку послушался. Вообще мало шансов, что он когда-нибудь вновь заглянет в эти места. Граница Серой зоны обозначилась внезапно. Сначала асфальт стал ровнее, потом пропали граффити, потом на столбах появились камеры. А через один переход Изуку оказался в другом мире. Улица была чистой. Не стерильной, не идеальной — здесь тоже были трещины на тротуаре, мусор в урнах, потёртые скамейки. Но здесь не пахло наркотой и гнилью. Здесь пахло хлебом, выхлопными газами и — странное дело — цветами. Кто-то высадил клумбу у входа в аптеку. Изуку остановился, глядя на яркие головки бархатцев. Он не видел живых цветов с того дня, когда… — Идём, — окликнул Хозяин будничным тоном, но подросток послушался его сразу, так как перед глазами все еще стоял тот образ, когда старик с улыбкой нажимал курок. — Не на экскурсии. Изуку догнал его. Они прошли ещё квартал, потом Хозяин свернул в неприметную дверь между книжным магазином и прачечной. — Жди здесь, — сказал он. — Не уходи. Не разговаривай ни с кем. Пять минут. Он исчез за дверью. Изуку остался стоять у входа, прислонившись к стене, чувствуя себя лишним. Мимо проходили люди — в чистой одежде, с причудами, которые они не прятали, не стеснялись. У девушки на скамейке из спины росли прозрачные крылья, мужчина с собакой светился изнутри бледно-голубым. Никто не смотрел на Изуку. Он был просто подростком в грязной одежде, которых здесь, наверное, хватало. Пять минут превратились в пятнадцать. Изуку уже начал волноваться, когда дверь открылась и его работодатель все-таки вышел. Его лицо было непроницаемым, но Изуку показалось, что он выглядит довольным — по-своему, по-хозяйски. — Всё, — сказал он. — Пошли за тряпками и прочим нужным. Магазин, который Хозяин имел в виду, оказался в двух кварталах. Небольшое здание с широкой витриной, внутри — ряды вешалок, аккуратно разложенные футболки, джинсы, куртки. Над входом висела вывеска «Work & Wear» — без блеска, без рекламы. Просто одежда для работы. Хозяин толкнул дверь, пропуская Изуку вперёд. Внутри было чисто, светло, пахло новой тканью и каким-то нейтральным освежителем. За кассой сидела женщина лет пятидесяти, с причудой, которая делала её пальцы длинными и гибкими — она перебирала какие-то бумаги, даже не поднимая головы. — Выбирай, — сказал Хозяин. — И не бери блестящие пустышки. Тёплая, прочная, тёмная. Чтобы не светилась, не шуршала, не воняла. Изуку кивнул. Он прошёл вдоль рядов, трогая ткань, читая ценники. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Он никогда раньше не выбирал одежду сам. Мама всегда покупала, мама знала его размер, его вкус, его привычки. Он отогнал эту мысль и сосредоточился на вешалках. Первым делом он взял две чёрные футболки — плотные, с длинным рукавом. Потом тёмно-серую толстовку на молнии, с капюшоном, который можно натянуть на голову. Штаны — чёрные, прочные, с множеством карманов. Носки, трусы — упаковками, самые дешёвые. Всё это он сложил на прилавок, чувствуя, как в груди растёт странное чувство — почти гордость. Хозяин подошёл, оглядел его выбор. Кивнул. — Неплохо. Только этого мало. Он прошёлся по рядам сам, быстро, уверенно. Снял с вешалки тёмно-синюю куртку — на подкладке, с высоким воротом, с карманами на молнии. Потом добавил к выбору Изуку две пары рабочих перчаток, шапку и шарф. — Зимой мёрзнуть будешь, — сказал он, бросая всё на прилавок. — Не в Центре уже. Женщина за кассой подняла голову, мельком глянула на пожилого мужчину, потом на Изуку. На её лице не отразилось ничего — ни удивления, ни любопытства. Она быстро пробила товар, назвала сумму. Изуку выложил купюры. Пальцы слушались плохо, но он отсчитал ровно столько, сколько нужно. Женщина взяла деньги, выдала сдачу, упаковала покупки в пакет. — Спасибо, — сказал Изуку. Она кивнула, не ответив. Хозяин уже стоял у выхода, нетерпеливо постукивая пальцем по дверному косяку. — Всё? — спросил он. — Тут всё, — Изуку взял пакет. Они вышли на улицу. Солнце выглянуло из-за туч, и на секунду Изуку показалось, что он ослеп — таким ярким, таким ненастоящим был этот свет. Он зажмурился, потом открыл глаза. После они быстро заглянули в ларек, где подросток купил себе самый дешевый кусок мыла, расчёску, два полотенца и несколько резинок для волос. Вновь покачав головой работодатель добавил несколько кусочков мыла и несколько рулонов туалетной бумаги, вызвав последним резкое покраснение лица Мидори вплоть до шеи. — Домой? — спросил он. Хозяин посмотрел на него, на пакет в его руках, на его старую куртку, которая висела мешком на тощих плечах. — Не здесь же переодеваться, — буркнул он. — Пошли. Обратный путь из магазина оказался длиннее. Изуку нёс пакет с новой одеждой, чувствуя, как внутри всё ещё колотится странное, почти праздничное волнение. Хозяин шёл впереди, не оборачиваясь, и Изуку уже привык к этой походке — уверенной, бесшумной, будто он всегда знает, куда идёт и что будет за следующим поворотом. На очередном углу наниматель остановился. Огляделся по сторонам, потом кивнул в сторону неприметной двери между двумя витринами. — Зайдём. Внутри оказался маленький магазинчик хозяйственных товаров. Узкий, заставленный стеллажами, пахнущий мылом и какой-то химией. За кассой дремал старик с причудой, превращавшей его ресницы в длинные, похожие на усики насекомого, щупальца. Работодатель прошёлся вдоль полок, быстро, уверенно. Изуку пошёл следом, оглядывая стеллажи. На самом деле он с самого утра прокручивал в голове список того, что нужно. Мыло — обязательно. В центре он пользовался жидким из дозатора, разбавленным водой до прозрачности, и отвык от нормального. Полотенце — хотя бы одно, маленькое, чтобы вытираться после того, как моется в своём тазу. И что-нибудь тёплое, чтобы укрываться. Плед или простынь — неважно. На матрасе лежала старая куртка, но спать на ней становилось холодно даже в начале осени. Он уже протянул руку к стеллажу с полотенцами, когда начальник обогнал его и бросил в корзину два бруска мыла. Потом — шампунь, зубную щётку, пасту. — Ты ещё чего-то хотел? — спросил старик, заметив его замешательство. — Полотенце, — сказал Изуку. — И… и что-нибудь укрываться. Простынь или плед. На чердаке холодно. Наниматель окинул его взглядом, потом кивнул в сторону другого ряда. Изуку выбрал самое дешёвое полотенце — маленькое, тонкое, но чистое. Плед нашёлся на нижней полке: тёмно-серый, плотный, не слишком тёплый, но лучше, чем куртка. Он уже хотел положить его в корзину, когда старик добавил два полотенца побольше. — Одно лицо вытирать, второе — после душа, третье — сменное, — сказал он, не глядя на Изуку. — Иначе будешь как свин лицо и филей одним и тем же размазывать. Изуку промолчал, чувствуя, как щёки начинают гореть. Старик прошёл дальше, к стеллажу с бытовыми мелочами. Изуку уже хотел спросить, не пора ли возвращаться, когда увидел, что наниматель положил в корзину рулон туалетной бумаги. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу сильнее. В центре была общая уборная, и там всегда лежали какие-то газеты или обрывки — он уже привык, перестал замечать. А до центра… до центра об этом заботилась мама. Он никогда не думал, откуда в ванной появляется мягкая, белая бумага. Просто пользовался, не особо задумываясь. Сейчас это вновь плюнуло ему в лицо. — Краснеешь, — заметил работодатель, не глядя на него. — На меня не действует, так что бесполезно, я и без того знаю, что ты тепличный сорняк. Изуку промолчал. Старик добавил в корзину ещё пару мелочей — губку для посуды, средство для мытья всего (от посуды до окон, если Изуку правильно успел прочитать этикетку), пакет для мусора. Потом, к ужасу подростка, доплатил, когда тот, выложив все оставшееся от зарплаты на кассе, понял, что ему не хватает, серьезно так не хватает и уже начал думать, от чего бы отказаться. — Вычту, — сказал он, принимая сдачу от кассира, который наверняка принял их за дедушку и провинившегося внука. — Не дрейфь, щенок, не обеднеешь. Они вышли на улицу. Пакет с одеждой оттягивал одну руку, пакет с хозяйственными мелочами — другую. Изуку чувствовал, как щёки всё ещё горят, и надеялся, что старик не запомнит это надолго. Светофор, который они встретили 2 минуты спустя, горел красным, по ту сторону дороги собралась небольшая толпа — человек двадцать, не больше. Люди смотрели вверх, тыкали телефонами, кто-то кричал что-то ободряющее. Изуку поднял голову. На крыше двухэтажного здания стояли двое. Один — в ярко-синем костюме с накидкой, которая развевалась даже без ветра (причуда, понял Изуку, ткань реагирует на движение воздуха, создаёт эффект полёта). Второй — в чёрном, с капюшоном, из-под которого торчали длинные, неестественно гибкие пальцы. Герой и злодей. Оба — никакие. По крайней мере, по сравнению с теми, кого Изуку видел в новостях, на плакатах, в тот день на перекрёстке, когда всё рухнуло. Мидори присмотрелся к герою и с сожалением для себя отметил, что не помнит его, а, следовательно, тот был ниже топ-700 по рейтингу Комиссии героев. Тех, что были выше, Изуку запоминал и разбирал в своих тетрадях. Тем более, если у героя была очень интересная причуда. Тем временем герой что-то прокричал — громко, на всю улицу, с пафосом, который, наверное, должен был звучать вдохновляюще. Изуку не разобрал слов, но толпа загудела одобрительно. Кто-то захлопал. — Уф, — сказал старик рядом. Изуку покосился на него. Пожилой мужчина стоял, сложив руки на груди, и смотрел на крышу с выражением, которое Изуку уже научился распознавать. Презрение. Не тотальное, какое бывает к мусору на дороге, а более тонкое — будто он смотрел на фальшивую монету, которую даже в руки брать не хочется. На крыше между тем началось сражение. Герой делал широкие, размашистые движения, его накидка взлетала, сверкала на солнце. Злодейка — оказалось, за плащом скрывалась женщина — уклонялся, отступал, выбрасывал вперёд свои длинные пальцы, из которых что-то вылетало — может, нити, может, какая-то жидкость. Изуку не мог разобрать с земли, но видел, что ни один удар не достигает цели. Они двигались медленно, будто на репетиции, будто знали, что будет дальше. И это было как-то… неправильно. Изуку чувствовал себя так, будто зашел случайно на репетицию театрального кружка Альдерры. Толпа одобрительно гудела. Кто-то снимал на телефон, кто-то кричал «давай, давай!», кто-то обсуждал, какой герой крутой, а какой злодей жалкий. — Бой, — сказал работодатель. Голос был тихим, но Изуку услышал каждое слово. — Это они называют боем. Изуку промолчал. Он смотрел на крышу, и внутри него что-то странно ёкало. Раньше он бы тоже стоял в толпе, может быть, даже кричал, записывал, анализировал. Раньше он видел в таких «сражениях» будущих героев. Теперь, проведя время в Серой зоне и усвоив, как реально двигаются люди, желающие причинить вред, он видел другое. — Слабый герой, — продолжил начальник. — Слабая причуда. Ему бы не высовываться, не позориться. Но нет, надо же на публику поработать. И злодей под стать — тоже слабак, тоже позёр. Вместо того чтобы сделать дело и уйти, она вылезла на крышу, чтобы ее поимка прошла с помпой. На крыше герой наконец-то дотянулся до женщины — длинные пальцы запутались в накидке, злодейка поскользнулась и упала. Герой навалился сверху, скрутил руки, что-то прокричал. Толпа взорвалась аплодисментами. — А могли бы, — наниматель поморщился, будто съел что-то кислое. — Герой — с открытой спиной к краю. Достаточно было одного толчка. Злодейка — с руками, которые могут достать до шеи с трёх метров. Удавить можно было за три секунды, пока этот павлин кричал. Но нет. Они танцуют, потому что публика смотрит. Потому что надо красиво. Потому что герой — герой, а злодей — злодей, и у них есть роли. Изуку смотрел на крышу, где злодей уже лежал лицом вниз, а герой гордо стоял над ним, принимая аплодисменты. Внизу уже завывала полицейская сирена — кто-то вызвал, наверное, ещё до начала представления. — Три секунды, — повторил старик. — Но нет. Они будут ловить её ещё раз. Или кто-то другой. Потому что герою выгодно, чтобы злодей был жив. И злодею выгодно, чтобы его ловили, а не убивали. Это не борьба. Это спектакль. Он повернулся к Изуку. В глазах — холодный, спокойный цинизм, который Изуку уже видел, когда начальник говорил о полиции, о центре, о правилах Серой зоны. — Запомни, щенок. Если ты когда-нибудь полезешь в герои — а ты полезешь, я знаю таких баранов — то хотя бы не будь клоуном. Если бьёшь, бей наверняка. Если убиваешь, не оставляй свидетелей. Если спасаешь, не жди аплодисментов. Изуку сглотнул. Внутри всё сжалось. — Я не… — Не герой? — наниматель усмехнулся. — Знаю. Ты — беспричудный щенок, который таскает ящики. Но я вижу, как ты смотришь. Как тогда, когда я чистил пистолет. Как в первый день. Ты всё ещё веришь. В героев. В справедливость. В то, что кто-то придёт и спасёт. Он отвернулся, снова глядя на крышу, где герой уже спускался вниз, а злодейку уводили полицейские, которые были на месте больше для антуража. — Не верь. Это всё — декорации. Герои не спасают. Они работают. За деньги, за рейтинг, за славу. И злодеи работают — на тех, кто платит, на тех, кто смотрит, на тех, кто хочет, чтобы мир делился на чёрное и белое. Особенно на последних любит работать всякий молодняк, не понимая, что для первых они лишь расходное мясо в их стратегии. А мир — серый. И в этом мире выживают не те, кто красиво машет накидкой, а те, кто умеет бить наверняка. Он замолчал. Светофор переключился на зелёный. Толпа начала расходиться, кто-то ещё обсуждал только что закончившееся представление, кто-то уже забыл, смотрел в телефоны. — Пошли, — сказал работодатель. — Ты ещё красные ящики не дотаскал. Изуку пошёл следом. В голове гудело. Он смотрел на спину старика — прямую, жёсткую, в идеальном костюме, и думал о том, что он сказал. "Три секунды" - и всё. Раньше, год назад, месяц назад, он бы возмутился. Сказал бы, что герои не убивают, что они ловят, что они дают шанс, что в этом их суть. Что Всемогущий никогда бы не убил злодея, если можно было обезвредить. Но сейчас он вспомнил тот день на перекрёстке. Морфей, Архивариус, Призрак. Синергия причуд. Мама, которая не помнит. Документы, которых нет. Три недели в центре. Болт в стене на уровне головы. Щупальца в борделе. И щелчок пистолета у виска. Холостой. Ему повезло. А если бы не повезло? Изуку шёл за нанимателем, сжимая в руках пакеты, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Просто какая-то старая, детская вера, которую он носил в себе столько лет, дала трещину. Не разбилась, он не позволит словам кого-то, кто его чуть не убил, повлиять на его судьбу быть героем. Просто треснула. Бывает. Все трещины зарастают. Изуку это знал, потому что ему не раз ломали кости. Трещины зарастают. — Простите, — позвал он. Изуку не думал, что при свидетелях он хотел бы привлекать внимание двусмысленным «хозяин». Тем более к своему работодателю, который может рассчитать это как предательство и воплотить свои условия, высказанные при найме, в реальность. Старик не обернулся. — А если бы вы были тем героем? — спросил Изуку. — Или тем злодеем. Что бы вы сделали? Наниматель остановился, полубоком обернулся и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом усмехнулся — той самой усмешкой, от которой по спине бегут мурашки и после которой на Изуку сваливалась сверхурочная и точно не оплачиваемая — все сверхурочные списывались на его косяки, которые он совершал при работе на этой самой сверхурочной работе. — Я бы не оказался на крыше при свидетелях, щенок. Это первое. А если бы оказался — сделал бы так, чтобы никто не запомнил моего лица. И чтобы никто не рассказывал, как это было красиво. Он развернулся и пошёл дальше. Изуку — следом. Пакеты оттягивали руки, в ухе звенела тишина, а в голове крутились мысли об увиденном. Он знал, что не сможет так. Никогда. Не потому, что не умеет — потому что внутри сидит что-то, что не позволит. То самое, что заставляло его вставать после ударов Бакуго. То, что заставляло возвращаться в Серую зону после каждого отказа. То, что заставило спрыгнуть с чердака и таскать ящики, когда хотелось просто лечь там, где стоял. Может быть, старик прав в чем-то. Может быть, некоторые герои — это работа, а справедливость для кого-то — это декорации. Но Изуку не хотел верить, что это все. Есть Всемогущий, есть множество героев в ТОПе Комиссии, которые находятся там по праву настоящего героя, а не гоняющихся за славой или деньгами. Есть такие герои. Они вернулись на склад. Пожилой мужчина сразу ушёл к своему столу, достал пистолет, начал протирать. Изуку поставил пакеты у лестницы на чердак и пошёл к красным ящикам. Взял первый, на автомате прижал к груди и пошел к задней двери. В голове было пусто и тихо. Только звон в левом ухе и эхо слов старика. — Если бьёшь, то наверняка. Если убиваешь, то без свидетелей. Спасаешь — не жди аплодисментов. Он поставил ящик, вернулся за следующим. И подумал над последним. Если бы он стал героем, то ему бы хотелось слышать аплодисменты в свой адрес. Но если выбирать между спасением и вниманием, то он выберет первое. И не он один, таких героев много. Герои подполья, например. Они осознанно выбирают анонимность и не участвуют в рейтинговой системе комиссии, чтобы им было сподручнее работать в своей среде. Они не ждут внимания, а спасают. Насколько знал Изуку, у них не было пиар-компаний, красивых и броских костюмов и звучных имен. О них вообще было в целом мало информации. И они делали свое дело, не жалуясь и не ожидая благодарности. Подросток поставил очередной ящик около других таких же и подумал, что, может, в этом и есть настоящая справедливость? Изуку пошёл за очередным ящиком. Новая футболка приятно облегала плечи. В кармане лежал брелок Всемогущего. Герой, что постоянно находился в центре внимания, но он реально спасал людей. И определенно спасал бы и без фанфар и прожекторов. Так, что есть справедливость? Изуку отложил этот вопрос, как отложил следующий ящик — тот был явно легче и взялся за другой, чтоб более легкое оставить напоследок. Может, когда-нибудь Изуку станет героем. А может, нет. Но одно он знал точно: если он когда-нибудь будет спасать — он не будет ждать внимания. Он не хотел, чтобы знающие люди видели в нем то, что он увидел в сегодняшнем герое. Он не хотел больше видеть подобное в героях вовсе. Но, к своему сожалению, увидел. Красные ящики кончились ровно к вечеру. Мидори поднялся наверх, разобрал покупки, посидел у окна, глядя на тусклый свет фонаря. В левом ухе звенело. В правом — было тихо, лишь отдаленно где-то внизу слышались шаги начальника. Он достал брелок, повертел в руках. Изуку повертел брелок в руках, рассматривая вечную улыбку. Пластик истёрся на щеке, как и краска на кончиках волос, торчащих в форме заячьих ушей. Он провёл пальцем по щеке героя, вспоминая, как мама подарила ему эту игрушку. Тогда он думал, что это знак того, что Всемогущий всегда будет рядом. Теперь он знал, что рядом остаётся только тот, кто держится сам. Как оставалась мама, пока знала о том, что Изуку — ее сын. Изуку убрал брелок в карман новой куртки, висевшей на стуле. Потом разобрал пакеты. Мыло пахло резко, химически — не мамиными цветами, не теми гелями, которые стояли в их ванной, а дешёвой чистотой, которую можно купить за несколько сотен иен. Он поставил бруски на подоконник, рядом с зубной щёткой и пастой. Полотенца сложил аккуратной стопкой на ящик, который служил ему табуретом. Плед расстелил на матрасе, поверх старой куртки — всё равно той не хватало, чтобы согреться по ночам. Туалетная бумага осталась лежать в пакете. Изуку смотрел на неё и чувствовал, как к щекам снова приливает тепло. Он взял рулон, положил на полку над раковиной. Потом подумал и переложил в угол, подальше от сырости. Потом подумал ещё раз и оставил на починенный стул, на котором лежала рабочая одежда, чтобы рулон был на виду. В конце концов, это его чердак. Его вещи. Его жизнь. И если он хочет, чтобы здесь было чисто и по-человечески, то пусть будет чисто. Он сел на стул у окна, поджал под себя ноги. Свет фонаря пробивался сквозь грязное стекло, ложился на пол жёлтыми полосами. Внизу, под полом, начальник гремел замками — закрывал склад на ночь. И после этого он всегда куда-то уходил. Изуку не задумывался куда. Вряд ли домой. Его начальник производил впечатление демона-дворецкого, у которого 56 часов в сутках и нулевая надобность в утолении человеческих потребностей. Хозяин даже ел без вкуса, механически пережевывая еду. Единственное, что он смаковал — это чай, алкоголь и очистку оружия. Изуку прикрыл глаза, ограждая от себя образ работодателя, чтоб тот не пришел ему во сне и не превратит тот в очереднойПока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!