Часть 29

Остаток бала проплыл мимо Драко, словно вязкое кисельное марево. Он едва заставил себя собраться и покинуть кабинет, однако в зале огни люстр казались слишком яркими, а смех гостей — нарочитым и неприятно громким. Он двигался машинально: губы сами складывались в дежурные холодные улыбки, а голос чеканил безупречные, но пустые светские фразы. Блейз Забини возник из толпы, подобно гончей, почуявшей след. Его глаза опасно блестели, а вкрадчивый голос так и зудел над ухом, пытаясь выведать, с кем именно Малфой уединился в кабинете. Драко отбился от него парой ледяных колкостей, наточенных за годы общения в Слизерине, но позже даже не смог вспомнить, что именно ответил. Затем была какая-то барышня — кажется, иностранка. Он вёл её в вальсе, чувствуя лишь раздражение от прикосновения чужих ладоней. В памяти отпечаталось только одно: её платье было сиреневым. И мозг Драко услужливо, с садистской точностью подсказал, почему этот цвет так резанул по глазам. Именно такой оттенок был у пеньюара Грейнджер в ту роковую минуту, когда восхищение её способностями окончательно переросло в помешательство. Тот момент, когда его разум капитулировал, а губы коснулись её кожи, выжигая на душе клеймо. Как только последние гости покинули Мэнор, Драко сорвался с места. Приличия были отброшены. Библиотека встретила его тяжёлой тишиной, которую он тут же нарушил, с грохотом вытягивая фолианты с полок. На столах росли горы пергамента. Он хватал всё: книги о редчайших артефактах, пыльные свитки о древних тёмных заклятиях и атласы забытых зелий. Ночь и добрая половина дня прошли в лихорадочном перелистывании страниц. К вечеру он переместился со всем этим добром в свою спальню. Полог кровати был плотно задернут. Малфой сидел в самом центре бумажного хаоса, скрестив ноги. Под глазами залегли тени, которые не скрыли бы даже самые искусно наложенные чары. Он часами прокручивал в голове тот момент, когда заклятие легилименции, сорвавшееся с палочки в порыве чистой ярости, прошило защиту Грейнджер. Сложно было сказать, что именно он рассчитывал там увидеть, но увиденное не отпускало его, заставляя вновь и вновь копаться в старинных записях. Драко потянулся к очередному тяжелому фолианту в переплете из драконьей кожи. На странице, испещренной убористым почерком средневекового алхимика, красовалась пугающе безупречная черная сфера. «Сердце Небытия», — прочитал он в сотый раз. Это было не просто яйцо — это была сама смерть надежды. Окаменевший зародыш феникса, который так и не нашел в себе сил восстать из пепла. Черный обсидиан, холодный, как дыхание дементора. В магическом мире подобное считалось величайшим извращением: если феникс не возрождается, значит, сама нить судьбы оборвана. — Почему оно у тебя в голове, Грейнджер? — прошептал Малфой, до боли кусая губу. Артефакт был слишком нестабильным, слишком редким. Слишком... мертвым. Маги веками держались от таких камней подальше, веря, что одно лишь прикосновение проклинает человека до конца его дней. Но Грейнджер не просто думала о нем. Она встраивала его в систему. В какой-то рецепт. Драко взял чистый лист пергамента и короткими, ломаными штрихами вывел три слова, пульсировавшие в памяти ярко-красным: «Пепел. Слезы. Яд». С глухим раздражением он отшвырнул книгу; фолиант тяжело увяз в ворсе ковра. Нигде «Сердце Небытия» не упоминалось как ингредиент. Но в памяти Грейнджер был еще и график — некая магическая формула, о которой он никогда раньше не слышал. Заголовок гласил: «Виндикта Обскура». Перевести было легко — «Темная месть». Ниже красовалась сложная диаграмма движений палочки: стремительный росчерк вниз, отрывистый взмах по диагонали и короткое вращение кистью против часовой стрелки, завершающееся резким ударом. В самом низу страницы размашистый почерк вывел фразу, которая только сильнее запутывала ситуацию: «Жестокость должна быть справедливой». В дверь настойчиво постучали. Драко вздрогнул и коротким взмахом палочки отправил ворох книг под кровать. — Войдите, — уже уверенно произнес он, отодвигая тяжелый полог. В спальню вошла Нарцисса. Она плавно опустилась на край постели и внимательно посмотрела на сына. — Как ты, дорогой? — Все в порядке, мама, — сухо отозвался Драко, стараясь не смотреть на то место, где под кроватью виднелся край пергамента. — Не похоже. После бала ты сам не свой, а сегодня и вовсе не выходил из поместья. — Не было срочных дел, — он отвел взгляд, демонстрируя напускное равнодушие. — Милый, я понимаю, что этот фарс с поиском невесты тебя раздражает, — Нарцисса со вздохом поправила невидимую складку на покрывале. — Но ты мог бы дать хотя бы кому-то шанс узнать тебя. — Мама, я устал от этих разговоров. — Хорошо. Но подумай над моими словами: позволь себе показать кому-то настоящего себя. Она уже поднялась, чтобы уйти, когда Драко, помедлив, окликнул её: — Мама... а ты что-нибудь знаешь о «Сердце Небытия»? Нарцисса замерла, на мгновение задумавшись. — Окаменевшее яйцо феникса? — уточнила она. — Да, — подтвердил Драко, подавшись вперед. — О нем мало что известно доподлинно, но в изучении этого артефакта я бы отталкивалась от природы самой птицы. — В каком смысле? — Феникс — символ света, возрождения и исцеления, — мягко пояснила Нарцисса. — Логично, что создание, которое не сумело возродиться, несет в себе нечто прямо противоположное. Его боятся, потому что верят: такое яйцо источает тьму и смерть, поглощая все живое вокруг. Впрочем, находили экземпляры, которые не подтверждали эту теорию. Для многих это просто обсидиан, предвещающий дурные вести. — Ты сказала «поглощая»? — переспросил он. — Ну да. А что не так? — Ничего, мама. Я просто очень устал. Пожалуй, пора спать. — Доброй ночи, дорогой. — Доброй ночи. Как только дверь за матерью закрылась, Драко манящим жестом притянул свои заметки обратно. Он схватил перо и размашисто вывел на листе новое слово: «ПОГЛОЩЕНИЕ». Он уже встречал это понятие, когда читал об «Оке Пустоты». Было ли это частью пазла или просто нелепым совпадением? И если всё-таки да, то что именно — и как — Грейнджер собирается поглотить?