Затишье перед бурей. Часть I

***

Среда началась с того, что небо над Сеулом забыло, какой сейчас месяц. Май – а за окном тяжелая, напитанная сыростью мгла. Деревья во дворе стояли неподвижно, листья обвисли, и даже воробьи, обычно горланившие на карнизе у главного входа, куда-то попрятались. Дождя не было, но по прогнозам погоды он обещался. Тучи нависали низко, воздух стал густым и липким от духоты. Промозглый холод пробирался сквозь щели в раме, и на подоконнике, где еще месяц назад Юнха поставила маленький горшок с цветущей геранью, теперь лежал тонкий слой серой пыли – цветок поник, лепестки потемнели по краям. Будильник сработал в половине седьмого. Юная особа выключила его не глядя, нашарив телефон на тумбочке. Экран засветился под пальцем, высветив время – 6:32. Она смахнула будильник и положила смартфон обратно, не глядя на уведомления. Гаджет послушно замолчал, но экран на секунду высветил пропущенные уведомления: три пропущенных вызова, штормовое предупреждение и воспоминание из галереи, фото трехлетней давности, где она совсем другая. Кан не сразу села, еще около минуты она пролежала, глядя в потолок. Потом спустила ноги на пол. Паркет был прохладным – она чувствовала это босыми ступнями, и холод медленно поднимался вверх, заставляя кожу покрываться мурашками. Третья половица от кровати всегда скрипела. Последние несколько месяцев она машинально ее обходила, но сегодня наступила. Резкий, короткий звук в тишине комнаты прозвучал слишком громко. Брюнетка отметила это краем сознания, как отмечают привычные звуки дома, к которым давно привык, но которые сегодня почему-то казались чужими, будто она на мгновение забыла, что это ее комната, ее жизнь. В ванной она умывалась дольше обычного. Холодная вода стекала по запястьям, по лицу, капала с подбородка на раковину Она смотрела на воду, а не в зеркало – просто потому, что не хотела видеть свое отражение. Темные круги под глазами, бледность. Ничего нового, но сегодня это раздражало сильнее, будто эти мелкие несовершенства были не просто следами усталости, а обвинительным приговором ее собственным решениям. Раньше, до всего этого, девушка смотрела в зеркало и видела просто лицо, уставшее после учебы, иногда с синяком. Теперь же каждая тень под глазами, каждая бледная черта напоминала о том, что она согласилась на заказ, не проверила клиента до конца, позволила ему войти в дом, обработала его раны, дала ему заснуть в своей постели. И ничего не сделала, чтобы остановить это. Она не жалела, что поступила именно так. Она просто не узнавала себя. На краю раковины лежал тюбик тонального крема – тот самый, которым Юнха замазывала синяк в апреле. Тогда она выдавливала его на палец, тщательно растушевывала, проверяла при разном свете: не видно ли? Не заметит ли кто? Сейчас синяка не было, но она все равно задержала взгляд на тюбике. Крышка была приоткрыта, на кончике засохла капля. Она непроизвольно закрутила ее, но крем не взяла. Никакой тональник не перекроет того, что у нее внутри. Завтрак – зеленый чай и холодный рис, оставшийся со вчера. Юная особа ела стоя, глядя в окно. Тучи сгущались, но дождь не начинался, и от этого ожидания было физически некомфортно, как будто погода застряла в том же состоянии, что и она сама. В воздухе висела та самая вязкая тишина, когда любой звук кажется слишком громким: звон ложки о край тарелки, скрип дверцы шкафа, когда она доставала чашку, даже собственное дыхание. Чай был горьковатым – она заварила его в спешке, не дождавшись нужной температуры воды, и теперь эта горечь оседала на языке. Кан вышла из дома в семь сорок. Улица встретила ее влажным воздухом и тишиной – редкие прохожие спешили по своим делам, опустив головы. Капли еще не падали, но асфальт уже потемнел от сырости, и в выбоинах скопились крошечные зеркальца воды, в которых дрожали отражения серых фасадов. Ветер тронул край ее капюшона и тут же отступил. Телефон пиликнул в кармане. Штормовое предупреждение: «Ожидаются сильные дожди с грозами во второй половине дня. Возможно усиление ветра до 15 м/с». Она смахнула уведомление, не дочитав до конца, и пальцы на секунду задержались на экране, словно ей хотелось нажать что‑то еще, какое‑то другое сообщение. Брюнетка пошла к школе знакомым маршрутом – тем, которым ходила каждое утро. Мимо круглосуточного магазина на углу, где тетя с вечно усталым лицом. Мимо аптеки с зеленым крестом – той самой, где она вчера покупала пластырь и мазь. Мимо цветочного магазина, витрина которого всегда была заставлена горшками с орхидеями, но дверь почти никогда не открывалась. Чистые тротуары, ровные ряды фонарных столбов, стриженые кусты у подъездов. Все то же самое, что и вчера, что и месяц назад. Светофор мигнул желтым, и девушка остановилась на краю тротуара, чувствуя, как холодный ветер забирается под куртку. Рядом замерла женщина в длинном плаще, сжимая в руке зонт. На секунду их взгляды встретились, в них читалось одно и то же: усталость. Когда загорелся зеленый, она пошла вперед. Асфальт под ногами стал еще темнее, и в лужах теперь отражалось не только небо, но и ее собственная тень – вытянутая, немного неуклюжая. Где‑то вдалеке прокатился глухой раскат грома – первый намек на то, что шторм уже не просто предупреждение на экране телефона, а что‑то настоящее, приближающееся. Юнха подняла воротник, сунула руки глубже в карманы и пошла быстрее. Она вошла в школьный двор через главные ворота. До звонка оставалось минут тридцать, и двор был почти пуст, если не считать нескольких учеников, торопившихся к входу, сгорбившихся под тяжестью рюкзаков. Один парень на ходу застегивал куртку. Девушка у стены листала что-то в телефоне, но делала это как-то автоматически – плечи застыли, пальцы двигались слишком быстро, почти судорожно, а лицо оставалось напряженным, будто она не читала, а ждала чего-то, что все не появлялось на экране. У главного входа стоял Хёнтак. Руки в карманах, спина прямая, взгляд направлен куда-то в сторону, на пустую скамейку, где обычно сидели первогодки – сегодня она была мокрой, и капли, стекавшие с козырька, отбивали по дереву неровный ритм. Услышав ее шаги, он обернулся и кивнул. Она кивнула в ответ. Юноша не спрашивал, почему она пришла так рано. Не спрашивал, почему она выглядит так, будто не спала, будто ночь прошла не в постели, а где-то между тревожными мыслями и попытками убедить себя, что все в порядке. — Ты снова рано, - произнесла юная особа первой, сама удивившись тому, как голос прозвучал чуть хрипло. — Ты тоже. — Я всегда рано. — Я тоже. Они оба знали, что приходить рано это про то, что дома не сидится, а здесь, в пустых коридорах, время течет иначе, медленнее, давая шанс собраться до того, как начнется суета. Она прошла мимо него к дверям, и парень ненавязчиво двинулся следом. В вестибюле их пути разошлись. Он свернул к лестнице, ведущей в другое крыло, и на секунду задержался, будто хотел что-то добавить, но лишь чуть приподнял подбородок в прощальном жесте, и исчез за поворотом. Кан смотрела ему вслед ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить этот момент: как он растворяется в глубине коридора. А потом она поднялась на второй этаж, в свой класс. Внутри было пусто, только уборщица в конце коридора возилась с ведром, тихо бормоча что-то себе под нос, и запах хлорки смешивался с запахом старой штукатурки. Брюнетка сняла ветровку, повесила на спинку стула – ткань еще хранила уличную влажность, и от нее тянуло прохладой. Достала учебники, тетрадь, пенал. Разложила по парте – ровно, будто бы порядок на столе мог хоть немного навести порядок и в голове. Первые ученики начали подтягиваться ближе к звонку. Зашуршали сумки, задвигались стулья, кто-то громко поздоровался через весь кабинет, и звук этот, резкий и бодрый, неприятно резанул по натянутым нервам девушки. Она не оборачивалась. Сидела, будто вросла в парту, и смотрела только вперед – на доску, на едва заметную царапину, похожую на след от ногтя. Открыла тетрадь, вывела дату на полях: 6 мая. Среда. Иероглифы легли ровно, аккуратно. Учитель начал объяснение – кажется, корейского языка. Юнха кивала в нужных местах, делала вид, что следит за мыслью, но слова текли мимо, разбиваясь о одну-единственную мысль: где он? Она смотрела на доску, а видела перед собой не иероглифы и грамматические схемы, а синяк на его скуле, его рассеченную губу и то, как он закрыл глаза, когда она коснулась его лица. И каждый раз, когда кто-то в коридоре проходил мимо двери, она вздрагивала, надеясь, что это он, и тут же стыдилась этой надежды. На первой перемене юная особа вышла в коридор. По привычке скользнула взглядом по подоконнику в конце пролета – пусто. У автомата с кофе толпились чужие лица, смеялись, толкались, выбирали между латте и горячим шоколадом. Она поймала себя на том, что высматривает его, и заставила себя отвернуться, уставившись в серую плитку пола. Он никогда не приходил так рано. В основном он появлялся на большой перемене, в столовой, на последних уроках. Но его не было ни в понедельник, ни во вторник – она знала это, потому что проверяла. Не специально – взгляд сам выхватывал из толпы знакомый силуэт, высокий рост, небрежную походку, чуть опущенные плечи, будто ему было все равно, куда идти, лишь бы идти. Внизу, у главного входа, уже стояли знакомые фигуры. Хумин и Джунтэ о чем-то спорили – кажется, о новом фильме, размахивая руками. Готак слушал, засунув руки в карманы, и время от времени коротко кивал, не вмешиваясь. Шиын стоял чуть поодаль, и его взгляд скользнул по ее лицу, когда она подошла. — Ты чего такая хмурая? - спросил Пак, не отрывая взгляда от телефона, где, видимо, искал доказательства своей правоты. — Не выспалась. — Опять? Может, тебе стоит купить таблетки для сна или же фиточай? Я могу, у меня скидка в аптеке. Хёнтак с утра тоже как в воду опущенный. Вы там что, соревнуетесь, кто мрачнее? — Если и соревнуемся, то он проигрывает. Я хотя бы могу сказать, что со мной не так, а он даже на вопрос «как дела» отвечает, будто это допрос. И вообще – у меня тоже есть скидка. На советы, которые никто не просил. Сейчас она тебе обойдется бесплатно: заткнись. Джунтэ хохотнул – звук вышел хриплый, лающий, и он тут же прикрыл рот ладонью. Получилось не очень убедительно: смех все равно прорвался сквозь пальцы. Баку медленно перевел взгляд на друга. — Ты чего ржешь? — Ничего. Горло першит. — Ага, конечно, «горло». - Хумин прищурился. — Смотри, а то я тебе тоже скидку организую. На бесплатный сеанс мануальной терапии. В области лопаток. — Все, молчу, - Джунтэ поднял руки, сдаваясь, но уголки губ все равно подрагивали. — Кстати, - он повернулся к подруге, — ты вчера вечером трубку не брала. Мы звонили. — Я занята была. — Чем? - спросил Баку, наконец поднимая глаза. В них мелькнуло что-то похожее на настоящую заботу, и от этого Кан вдруг почувствовала, как внутри все сжалось ещё сильнее. Юная особа не ответила, только пожала плечами, будто это ничего не значило. Но в груди стало тесно, как будто слова, которые она не сказала, давили изнутри, пытаясь вырваться наружу. Шиын по-прежнему молчал, но она чувствовала его взгляд, ничего не требующий, но такой внимательный, что хотелось спрятаться. Или, наоборот, рассказать все сразу, пока не стало слишком поздно. Прозвенел звонок на второй урок, и они разошлись. Друзья пошли в другое крыло, в свой класс. Она – обратно к себе, по тем же коридорам, мимо тех же стен. Где-то там, за пределами школы, в облезлом трехэтажном здании за стадионом, работал ПК‑клуб. Тусклый свет над входом, запах сигаретного дыма и пота. Там всегда было шумно, там всегда было много людей, и там почти всегда был он. Она прекрасно знала, что сегодня его там нет. Вернувшись в класс, Кан снова села за парту. Тетрадь лежала открытой. Она провела пальцем по строчкам, чувствуя, как под ногтем царапается шероховатая бумага. За окном небо стало еще темнее, и первые тяжелые капли наконец ударили по стеклу. Она смотрела, как они стекают вниз, оставляя за собой мокрые дорожки, и думала, что, возможно, этот дождь смоет хоть что-нибудь. Вторая перемена застала ее в том же коридоре, у того же подоконника. Брюнетка сама не заметила, как снова оказалась здесь – ноги принесли ее к этому месту по привычке, которую она не контролировала, будто тело знало, где искать ответы, даже если разум отказывался в это верить. Подоконник пустовал. Где-то позади смеялись ученики, хлопали дверцы шкафчиков, кто-то ронял учебник и громко ругался. Звуки доносились приглушенно, как если бы коридор стал туннелем, а она стояла в его середине, отрезанная от всего остального мира. Она смотрела в окно, на серое небо, на деревья, и думала о субботе. Вот он сидит в ее кресле у окна, и лампа освещает его плечи, выхватывая из полумрака острые углы его фигуры. Девушка тогда заметила синяки – старые, пожелтевшие по краям, и промолчала. Не спросила, откуда они, кто его избил. Лишь провела карандашом линию плеча и сделала вид, что ничего не видит. Но пальцы дрогнули, и линия вышла чуть неровной, предательски выдав то, что она пыталась скрыть. А потом была та фантазия. Короткая и неожиданная. Она представила, как касается его. Ладонь ложится на его грудь, туда, где солнечное сплетение, где кожа теплее всего, где под пальцами должно биться сердце. Она тогда отдернула себя, сжала карандаш до побелевших костяшек и запретила себе даже думать об этом. Но даже такую деталь он заметил. Он всегда все замечал. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на секунду дольше, чем нужно, и он сказал: «Ты отвлеклась». Без насмешки и сарказма, как делал это обычно. Он будто видел ее насквозь, но не собирался этим пользоваться. А она огрызнулась: «Заткнись. Ты обещал молчать». И тогда он заткнулся. Девушка запретила ему говорить, и он подчинился. Потому что обещал. Потому что она сама поставила условия: «Ты приходишь, садишься и молчишь». Он согласился на это. Он, который никогда никого не слушал, который влез в ее квартиру без спроса и читал ее дневник – сидел неподвижно почти два часа и не произнес ни слова. А когда она сказала «заткнись», он просто замолчал снова. Юнха провела ладонью по подоконнику, чувствуя, как пыль оседает на коже, и вдруг поняла, что сжимает край дерева так сильно, что ногти впиваются в древесину. Она заставила себя разжать пальцы, но ощущение напряжения не ушло. Она прижала ладонь к холодному стеклу и закрыла глаза. Под пальцами чувствовалась мелкая рябь от капель, стекавших сверху, и едва уловимая вибрация, будто само окно дрожало от напряжения, сдерживая напор дождя. Вторник. ПК‑клуб. Юная особа пришла туда, не думая, и села рядом с ним, не спрашивая разрешения. Он был избит, не спал третьи сутки, от него пахло энергетиками и сигаретным дымом – смесь, которая въедалась в одежду, в волосы, в саму память. Его первое слово было: «Проваливай». Второе: «Ты глухая?» А она не ушла. Сидела, смотрела на его сжатые кулаки, на то, как жилы на шее напрягаются, будто он борется с чем-то внутри себя. И он спросил – тихо, почти устало: «Зачем ты пришла?» Она ответила честно: «Не знаю». И Сонджэ принял этот ответ. Не стал допрашивать, не стал язвить, не стал выворачивать ее слова наизнанку. Поверил ей, или сделал вид, что поверил. А затем, когда она потянулась к его лицу, он перехватил ее запястье и сказал: «Не надо». Как будто ее прикосновение было чем‑то, чего он не мог себе позволить. Кан не стала настаивать. И он отпустил ее руку – медленно, нехотя, пальцы скользнули по ее запястью и разжались, оставив после себя странное ощущение: словно он хотел удержать, но знал, что не имеет права. Потом была ее квартира. Она обрабатывала его раны, а Сонджэ сидел неподвижно и смотрел на нее. Не на вату в ее пальцах, не на пузырек с перекисью, а именно на нее. Прямо в глаза. Так пристально, что ей казалось, будто он пытается запомнить каждую мелочь: как падает свет на ее ресницы, как дрожит рука. И когда она спросила: «Больно?» – он ответил: «Терпимо». Это слово повисло между ними, тяжелое и простое одновременно. Она чувствовала его взгляд кожей, но не поднимала головы, делая вид, что сосредоточена на ссадине, на том, чтобы руки не тряслись. А затем он заснул, уткнувшись лицом в подушку. Она поправила его руку – подняла, уложила на кровать. Брюнетка сидела рядом, решала задачи по математике, автоматически выводила цифры в тетради, а он спал в ее постели. Как будто все границы, которые она годами выстраивала, вдруг разрушились, и она не знала, радоваться этому или бояться. И после всего, Сонджэ проснулся. Спросил: «Который час?» – и ушёл без лишних слов. Встал, натянул куртку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Он сказал ей «спасибо» вполголоса, еле слышно. Сонджэ, который, наверное, вообще никого никогда не благодарил. Что, если бы она ответила? Что, если бы сказала: «Пожалуйста»? Или: «Будь осторожен»? Или: «Останься»? Что, если бы Кан Юнха не просто кивнула, а посмотрела на него и сказала хоть что-то – пусть даже глупое, пусть даже бессмысленное? Что угодно, кроме молчания. Слова, которые она не сказала, лежали внутри, как непроглоченный ком, тяжёлый и колючий, мешающий дышать. Где‑то в коридоре прозвенел звонок, резкий и настойчивый, вырывая ее из воспоминаний. Девушка отняла ладонь от стекла – на поверхности остался влажный отпечаток, который тут же начал расплываться под новыми каплями. Она провела рукавом по стеклу, стирая след, будто хотела стереть и эту минуту раздумий. Но стекло оставалось мокрым, а отпечаток все равно проступал снова. Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать себя по кусочкам, и пошла обратно в класс. Коридор был полон учеников, шум, смех, чьи‑то голоса сливались в один гул, который давил на виски.

***

Пока Юнха сидела на третьем уроке и смотрела, как капли дождя растекаются по стеклу, в облезлом трехэтажном здании было тихо. Боулинг‑клуб в цоколе был закрыт: дорожки погашены, шары убраны, и только неоновая вывеска над стойкой администратора тускло мерцала, отбрасывая синеватый отблеск на пустые диваны. Свет этот был неровным – вывеска помигивала, то разгораясь ярче, то почти угасая. Сонджэ миновал главный зал, свернул в боковой коридор и остановился у двери в самом конце. Таблички на двери не было – только потертость на том месте, где она когда‑то висела. Он толкнул дверь и вошел. Комната была небольшой, но обжитой, так бывает в местах, где проводят слишком много времени и перестают замечать детали. У стены стоял массивный письменный стол из темного дерева, новый, слишком дорогой для этого кабинета, с идеально гладкой столешницей без единой царапины. На столе – стопка бумаг и пустая чашка из‑под кофе, на стенках которой засох темный налет. В углу стоял шкаф для документов; сейчас его дверца была распахнута, и внутри виднелись ряды папок с выцветшими корешками. У противоположной стены стоял бордовый диван, с еще необмятой обивкой. Пахло дорогим мужским парфюмом – теплым, древесным, с горьковатой нотой. Бэкджин сидел за столом, откинувшись на спинку стула. Одна рука лежала на подлокотнике, вторая держала телефон – он листал что‑то, не поднимая головы. Экран подсвечивал его лицо снизу, делая черты резче, подчеркивая тень под скулами. Услышав шаги, он не пошевелился. — Ты опоздал, - сказал он, не отрываясь от экрана. — На две минуты. — На четыре. Я засек. Сонджэ закрыл за собой дверь и остался стоять. Сесть его не пригласили, и он не собирался спрашивать разрешения. Ткань его оранжевой ветровки натянулась на плечах, в этой неподвижности чувствовалась готовность в любой момент развернуться и уйти. Лидер союза наконец отложил телефон, поднял глаза. Взгляд у него был спокойный, почти ленивый. Он кивнул на кресло напротив. — Садись. Парень не двинулся. — Я постою. Бэкджин хмыкнул. — Как хочешь. Он взял со стола чашку, повертел в пальцах, разглядывая темные разводы внутри. Потом поставил обратно, чуть сильнее, чем нужно, и кружка звякнула о дерево. — Ты в последнее время отвлекаешься. Пропускаешь встречи, не отвечаешь на звонки, а когда отвечаешь – голос рассеянный. Я сначала думал: устал. У всех такое бывает. Он скрестил руки на груди и несколько секунд просто смотрел на Сонджэ. Оценивал, прикидывал, сколько еще можно позволить ему свободы, прежде чем это станет проблемой. — А затем мне доложили. Пауза повисла в воздухе. Бэкджин взял со стола зажигалку, потёртую на боках, щелкнул колесиком. Огонек вспыхнул и погас. Щелкнул снова, и снова погас. — Кан Юнха. Учится в той же школе, что и ты. Достаточно близка с компанией Пак Хумина, в которой состоит Го Хёнтак, Ён Шиын и Со Джунтэ. Помнится мне, в апреле была избита Хёманом. Кстати, я слышал, ты тогда вмешался. Подослал кого‑то из наших людей предупредить ее друзей. Щелчок, и огонь вновь погас. — А теперь, ты проводишь с ней время, выходишь из ее дома глубокой ночью. И, насколько я понимаю, это не было деловой встречей. Сонджэ не шевельнулся. Его лицо оставалось таким же безразличным, как в начале разговора, но в глазах мелькнула усталость от того, что приходится стоять здесь и слушать это. — Ты следишь за мной, - сказал он ровно. — Я слежу за всеми, не принимай на свой счет. Лидер союза положил зажигалку на стол, поднялся. Обошел стол и сел на его край – ближе к юноше. — Я не буду спрашивать, что между вами. Это не мое дело. Мне плевать, спишь ты с ней или просто таскаешься следом. Сонджэ молчал. — Но есть проблема, - продолжил Бэкджин. — Ты мой человек. А мой человек не может иметь привязанностей, которые делают его уязвимым. Если кто‑то узнает, что к тебе можно подобраться через школьницу, то нам обоим конец. Слабость моей правой руки – это моя слабость. Этого я допустить не могу. Либо ты доказываешь, что она для тебя никто, либо я приму меры. И, в отличие от тебя, у меня не дрогнет рука. Он сделал паузу. — Поэтому я даю тебе один шанс. Глава подался вперед. — Хёман и его шавки ждут твоего сигнала. Ты будешь стоять и смотреть, как с ней разбираются. Если отвернешься, то я узнаю. Вмешаешься – и ты труп, а она все равно пострадает, только уже без свидетелей. Он положил руку Сонджэ на плечо. Жест вышел поддельно заботливым – как старший брат, который дает младшему последний шанс, но в этом прикосновении чувствовалась и угроза: пальцы слегка сжались. — Второго шанса не будет. Тишина. Где‑то в главном зале боулинга загудела система кондиционирования, и звук прокатился по коридору низкой вибрацией, проникая даже сюда, в эту маленькую комнату. — Ты все понял? - спросил Бэкджин. Шатен смотрел ему в глаза. — Я понял, - сказал он. Лидер союза кивнул, убрал руку и вернулся к столу. Сел, взял телефон, снова уткнулся в экран – давая понять, что разговор окончен, что теперь все зависит от того, как Сонджэ распорядится этим шансом. Юноша развернулся и пошел к двери. Он потянул ее на себя, и петли тихо скрипнули. — Кстати, - сказал Бэкджин, не поднимая головы, — если ты действительно к ней начинаешь привязываться, то лучше закопай это чувство поглубже, пока кто-нибудь этим не воспользовался. Сонджэ вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре было темно – только синеватый неоновый свет из главного зала падал на пол, расчерчивая его полосами. Он остановился на секунду, глядя на этот свет, потом сунул руки в карманы и пошел к выходу.

***

Последняя перемена перед последним уроком. Коридоры школы Ёнсан гудели – ученики торопились к своим классам, хлопали дверцами шкафчиков так, что эхо металось между стенами, кто‑то кричал через весь пролет, договариваясь о встрече после уроков, а чей‑то рюкзак соскользнул с плеча и с глухим стуком упал на пол, вызвав короткий всплеск смеха. До звонка оставалось несколько минут, и воздух был пропитан тем особым нетерпением, какое бывает только в конце учебного дня: будто все уже мысленно стояли за воротами, вдыхая влажный, свежий воздух, и ждали лишь формального разрешения уйти. Шиын вышел из уборной и не спеша направился к лестнице. Он не торопился, так как до звонка еще было время, а уроки он не прогуливал. Шаги были ровными, размеренными. Со стороны могло показаться, что юноша просто идет по своим делам. На его рубашке чуть оттянулся воротник – он поправлял его утром, но за день ткань снова сбилась; он заметил это, но поправлять не стал. Через несколько секунд мимо него прошел парень. Брюнет видел его раньше – пару раз в компании людей из Альянса, но не среди элиты. Из тех, кто держится в тени, кто не лезет на рожон и не привлекает внимания. Из тех, кто присоединяется к травле за компанию, но сам инициативы не проявляет. У этого типа была привычка дергать плечом, словно ткань натирала шею, и он вечно теребил край рукава, будто бы постоянно нервничал. Они не были знакомы, никогда не разговаривали, и сейчас подпевала не смотрел на него. Он прошел мимо, почти задев плечом, и бросил вполголоса – так тихо, что слов почти не было слышно сквозь шум коридора, сквозь чей‑то смех и скрип подошв по линолеуму: — Сегодня после уроков, у черного входа Чхве Хёман будет ждать Кан Юнху. После услышанного Шиын не остановился, не обернулся и не изменился в лице. Только пальцы слегка напряглись, теперь они были вне карманов, чуть согнуты, будто готовы в любой момент схватить и удержать что-то. Парень не сразу заметил, как вытащил руки. В кончиках пальцев чувствовалось легкое покалывание, как бывает, когда кровь приливает к коже. Он поднялся по лестнице, миновал поворот, где всегда толпились старшеклассники, смеялись, толкались, листали телефоны, и свернул в боковой коридор, где было тише. На стене висело старое расписание, наполовину оторванное, с выцветшими иероглифами, которые уже почти невозможно было разобрать. В голове крутились варианты. Подойти к Юнхе и сказать прямо? Предупредить Хёнтака и Хумина? Или действовать самому, но что он мог сделать один против Хёмана и его компании? Он знал их повадки, знал, что Чхве не любит долгих разговоров, что он бьет быстро, без предупреждения, и всегда рядом есть те, кто его подстрахует. Шиын свернул к своему классу, открыл дверь, сел на свое место. Учитель уже стоял у доски, листал журнал, постукивая карандашом по обложке в привычном ритме, и в классе постепенно стихал шум. Последний урок тянулся бесконечно. Брюнет сидел за своей партой, глядя на доску и прокручивая услышанные слова снова и снова, как делал всегда, когда получал информацию. Кто послал этого парня? Зачем? Это могла быть помощь, а могла – ловушка. Человек из Альянса не стал бы рисковать, если бы не был кому‑то обязан. Если это Сонджэ, то он действует против приказа Бэкджина. Если это сам Хёман, то зачем ему предупреждать их заранее? Может, чтобы посмотреть, кто придет на помощь? Чтобы выманить их всех разом? Ответов не было, как и времени на раздумья. Когда прозвенел звонок, Шиын уже принял решение. Он не знал, кто послал предупреждение и зачем. Но он знал одно: Юнха пойдет к черному входу и никого не предупредит. Недолго думая, он подошел к Готаку и Баку – они как раз собирались расходиться. Хёнтак уже потянулся к рюкзаку, пальцы его скользнули по застежке, привычно проверяя, все ли на месте. Хумин что‑то договаривал через плечо. Джунтэ стоял рядом, закинув портфель на одно плечо, и, судя по расслабленному виду, собирался домой. — Есть разговор. Джунтэ повернулся первым. Улыбка еще держалась на его лице – он явно ожидал чего-то обычного: может, обсудить планы на вечер. Они отошли к окну в конце класса, где было меньше людей. — Мне передали, - сказал юноша, понизив голос. — Сегодня, после уроков, у черного входа Хёман будет ждать Юнху. Улыбка Джунтэ исчезла. Он перевёл взгляд с Шиына на Хёнтака, потом на Хумина – и по их лицам понял: это не шутка. — Кто передал? - спросил Пак. — Парень из Альянса, подпевала. — Тогда это может быть ловушка, - сказал Готак. — Нас могут ждать там, чтобы разобраться со всеми сразу. — Может, но если это правда, то Юнха идет туда прямо сейчас. Если все-таки ловушка, тогда мы узнаем об этом через три минуты после того, как все начнется. Будем действовать по обстановке. Все четверо замолчали. — Думаешь, она знает? — Да. Скорее всего ей сказали быть там. Если она не придет, то на нее нападут без предупреждения завтра, или послезавтра, когда нас не будет рядом. Сейчас же мы знаем время и место. — Я пойду с вами, - сказал Джунтэ. Шиын посмотрел на него. — Ты не лезешь в драку и держишься позади. Если что-то пойдет не так, то бежишь и зовешь помощь. Или снимаешь на телефон. Понял? — Понял. — Тогда идем, - сказал Хёнтак, закидывая рюкзак на плечо. — У нас мало времени.

***

Последний урок подходил к концу. Учитель физики монотонно диктовал что‑то о законах Ньютона, его голос сливался с шумом дождя за окном – таким же ровным. Юная особа смотрела на доску, стараясь вникнуть в суть темы. Она потянулась к учебнику, чтобы перевернуть страницу, и пальцы наткнулись на что‑то, чего не должно было быть. Там был сложенный вдвое листок, засунутый между страницами. Бумага была шершавой, чуть помятой, словно ее долгое время носили в кармане, а потом в спешке сунули куда попало. Она развернула его под партой, пряча от взгляда преподавателя, который как раз повернулся к доске, чтобы вывести очередное правило. Иероглифы скакали, как будто писавший торопился. Почерк был корявым, но дело не только в спешке – буквы громоздились друг на друга, некоторые были разного размера, а палочки в слогах то не дотягивали до нужной длины, то, наоборот, вылезали за пределы клетки. Сразу чувствовалось: человек, который это писал, не из тех, кто блистал умом. Он явно относился к тем несчастным, чьи тетрадки учитель по корейскому возвращал с красными пометками на каждом квадратике – и это сразу напомнило ей Ки Доджуна, подпевалу Хёмана. Текст гласил: «После уроков около черного входа. Не придешь – будет хуже. Если позовешь на помощь друзей, то им тоже достанется». Даже слово «помощь» было написано с ошибкой, потом зачеркнуто и переписано сверху, но уже без пробела – так, что вышло что-то вроде «помощьдрузей». Кан перечитала дважды, после чего сложила листок и сунула в карман блейзера. Ки Доджун. Конечно, это он. Последняя фраза – «позовешь на помощь друзей – им тоже достанется» – была написана с особым нажимом, буквы вдавились в бумагу, по всей видимости, на ручку давили изо всех сил. От этого становилось ясно: это не пустая угроза, а скорее обещание, которое они собирались исполнить. Она могла не пойти. Могла выйти через главный вход с толпой учеников и раствориться в потоке, смешаться с теми, кто смеялся и радовался концу дня. Могла написать Шиыну, сказать: «Меня ждут у черного входа, будьте рядом». Она обещала им делиться. Девушка помнила свое обещание, помнила, как давала его в тот вечер, когда они сидели на кухне после ужина. Хёнтак тогда сказал: «Если что-то случится – ты говоришь нам». И она ответила: «Договорились». Но если она приведет парней, Чхве воспримет это как вызов, и тогда бить будут не только ее. А если она пойдет одна – может, им удастся обойтись без лишних жертв. Может, она выдержит. Может, на этот раз все будет по‑другому. Брюнетка не сомневалась в них. Ни на секунду. Готак бросился бы первым, даже не спросив, сколько там человек и чем они вооружены. Он уже делал это – там, у черного входа, когда ударил Доджуна прежде, чем кто-то успел что-то сказать. Шиын пошел бы следом, просто потому что это она. А Хумин – даже не стал бы спрашивать, зачем и почему, он просто оказался бы рядом, как оказывался каждый раз, когда кому-то из них было плохо. В их силе она не сомневалась. Но Хёман не дрался честно. Он мог собрать толпу, бить исподтишка. Он любил показывать, кто здесь главный, любил, чтобы все видели, как он ломает тех, кто пытается сопротивляться. Она помнила, как в прошлый раз они успели вмешаться, но что, если в этот раз он ждал именно этого? Что, если он специально дал ей время, чтобы она позвала друзей, чтобы устроить показательную расправу надо всеми сразу? Он уже однажды сказал: «У нас везде свои». И Юнха прекрасно понимала, это не пустые слова. Она не хотела, чтобы ее друзья становились мишенями, именно по этой причине она пойдет одна. Юная особа сунула учебник в рюкзак и застегнула молнию. Учитель на секунду замолчал, посмотрел в ее сторону, но она опустила голову, делая вид, что поправляет лямку, и он вновь вернулся к объяснению.