Часть 5

Гарри проводил её до портрета Полной Дамы. Сказав сонное «Мементо», они вошли в пустую гостиную Гриффиндора, где в камине еще тлели угли. Подождав, пока шаги Гарри затихнут на лестнице в спальню мальчиков, Гермиона накинула на плечи теплую мантию, подхватила стопку книг и выскользнула в коридор. Астрономическая башня была залита холодным светом звезд. Здесь, на самой высоте, ветер казался чище, а мысли — яснее. Гермиона устроилась в глубокой каменной нише, наколдовала маленькое «синее пламя» в банке и открыла вторую книгу. Это был старинный роман в бархатном переплете, страницы которого были тонкими, как лепестки увядшей розы. Название гласило: «Пособник не магических дел». Она открыла роман на середине, там, где страницы были заляпаны чем-то, подозрительно похожим на капли воска или старых слез. Это была история о магическом контракте, который стал петлей на шее влюбленных. > «...Мы стояли в Большом зале, окруженные сотнями свечей, и каждый видел в нас венец чистоты крови. Но никто не видел тонких серебряных нитей, что опутывали наши запястья. Это не была магия созидания, это была магия долга. "Я не могу любить тебя, Сесилия", — сказал он, и его голос был суше, чем пергаменты в Запретной секции. Его палочка в кармане мелко дрожала, отзываясь на его внутренний крик, но лицо оставалось маской из бледного фарфора. Тот, кто продал право на чувства ради величия фамилии, больше не принадлежит себе...» > Гермиона вспомнила историю Меропы Мрак и Тома Реддла-старшего — любовь, рожденную из приворотного зелья, которая обернулась пеплом. Но здесь всё было иначе. Здесь была добровольная жертва. > «...Магия — жестокая госпожа. Она требует чистоты помыслов, но наш род выбрал чистоту крови. В ту ночь, когда мы принесли клятву верности перед алтарем в поместье, я почувствовал, как искра в моей груди гаснет. Это была плата за замок, за земли, за право называться Малфоем. С тех пор я смотрел на неё и видел лишь союзницу, мать моих детей, тень в коридоре. Мы разучились смеяться вместе, потому что смех требует искренности, а искренность разрушила бы наши щиты. Жить в золотой клетке без любви — это значит медленно превращаться в портрет самого себя, висящий в темной галерее...» > Гермиона перевернула страницу. Строки стали прерывистыми, почерк — более нервным. > «...Говорят, что разбитое сердце можно залечить заклинанием "Эпискеи", но нет чар против пустоты. Я видел, как она увядает, превращаясь в призрака в собственном доме. Мы передаем это по наследству: умение лгать, умение скрывать боль за высокомерной усмешкой, умение существовать там, где другие бы задохнулись. Мой сын посмотрит на меня и увидит силу. Он не увидит, что его отец — лишь оболочка, внутри которой замерз океан невыплаканных слез. Если ты когда-нибудь встретишь ту, ради которой захочешь сжечь этот замок — сжигай его, не раздумывая. Иначе замок сожжет тебя изнутри...» > Гермиона почувствовала, как её голова опустилась на раскрытую книгу. В её сознании всплыл образ Драко — его вечно прямая спина, холодный взгляд и руки, которые никогда не касались никого с нежностью. Теперь она понимала: это не просто характер. Это была многовековая привычка выживать в эмоциональном вакууме. Интересно, ради кого он сжёг бы замок? Она уснула под утро, прижавшись щекой к пожелтевшему пергаменту. Ей снился Мэнор — огромный, пустой и ледяной, где по коридорам бродили тени людей, разучившихся любить. А после, крики Белластрисы. И боль. Она чувствовала боль даже во сне. Когда первый луч солнца коснулся башни, Гермиона вздрогнула и открыла глаза. Книга под её лицом была теплой. Она быстро собрала свои вещи, спрятав роман в самую глубину сумки. — Пора, — прошептала она, глядя на розовеющий горизонт. Она спустилась в гостиную Гриффиндора. Там, у догорающего камина, уже сидел Гарри. Он не спал. Он смотрел на портрет, и по его напряженным плечам было ясно — он ждал её возвращения. — Ты была в башне, — не оборачиваясь, произнес он. — Снова искала ответы там, где их нет? — Я просто читала, Гарри, — тихо ответила она, подходя к нему. — Я нашла историю. И теперь я знаю, что заходить в Мэнор нужно не с палочкой наготове, а с чем-то... гораздо более интересным. — И с чем же? — Гарри наконец обернулся, его взгляд был полон тревоги. — Я тебе когда-то расскажу. Нужно отправить сов в министерство. Не знаю как ты, но я намерена задержаться на пару дней, а может и на неделю. — Неделю? Гермиона, за неделю Лондон может пасть. — Я нашла несколько сильных щаклинаний, которые помогут удержать магию. Ты со мной? — Да. Только нужно отправить сову не только Министру, но и в Нору. Уверен, миссис Уизли будет переживать. Гермиона сглотнула, потому что Гарри упомянул о Уизли и Гермиона не могла не думать о Роне. Утро в Хогвартсе пролетело в суматохе. Гарри, нагруженный свитками и тренировочными планами Макгонагалл, лишь успел крепко сжать плечо Гермионы у ворот замка. — Будь осторожна, — тихо сказал он. — Если через три часа от тебя не будет вестей, я подниму весь Аврорат. Гермиона лишь кивнула. Она не стала говорить, что Аврорат здесь вряд ли поможет. Воспользовавшись камином в кабинете директора, она переместилась не в министерство, а в Уилтшир — в тихую деревушку неподалеку от поместья. Дальше нужно было идти пешком. Магия Мэнора не терпит внезапных появлений, она должна «слышать» гостя еще на подходе. Пока Гермиона шла по узкой гравийной дорожке, окруженной высокими тисовыми изгородями, её мысли метались. «С чего начать? "Здравствуй, Малфой, я тут прочитала сказку о твоем прадеде-неудачнике?" Или сразу к делу: "Твой дом высасывает магию из Лондона, прекрати это"?» Она прокручивала сценарии. Можно было быть холодной и официальной — маска чиновника всегда служила ей щитом. Можно было ударить по фактам: предъявить карту прорывов и артефакт из шкафа. Но внутри всё равно пульсировали строки из ночного романа: «Мы — красивые, редкие и абсолютно мертвые». Высокие кованые ворота с изображением змей бесшумно разошлись перед ней, узнавая магию сотрудника Министерства… или просто магию того, кто не боится. Гермиона подошла к массивной дубовой двери и, не давая себе ни секунды на раздумья, трижды ударила тяжелым кольцом. Пауза затянулась. Ей казалось, что сам дом затаил дыхание. Дверь распахнулась. На пороге стоял Драко. Без мантии, в одной черной рубашке с закатанными рукавами. Он выглядел еще более бледным и осунувшимся, чем неделю назад, а в его глазах застыла ледяная усталость. — Грейнджер? — Его брови взлетели вверх, а голос мгновенно приобрел знакомый язвительный оттенок. — Какое редкое… и крайне неуместное явление. Не ожидал! Что это, очередная министерская проверка бывших узников Азкабана? Решили проверить, не прячу ли я под полом пару Пожирателей? — Нет, — отрезала Гермиона, выдерживая его взгляд. — Можно войти? Малфой на мгновение замешкался, словно хотел захлопнуть дверь перед её носом, но затем коротким, резким жестом пригласил её внутрь. — Прошу. Добро пожаловать в обитель зла, если тебе не терпится испачкать туфли о мой родовой мрамор. Она переступила порог, и сердце на мгновение пропустило удар. Огромный холл, высокие потолки, едва пробивающиеся сквозь тяжелые шторы лучи солнца. Здесь стало еще темнее, чем в её воспоминаниях. Воздух казался густым и холодным, как озерная вода. Гермиона невольно бросила взгляд на пол в центре зала. Именно здесь, на этом холодном камне, она лежала несколько лет назад. Именно здесь Беллатриса вырезала на её руке клеймо. Казалось, стены до сих пор хранили эхо тех криков. — Не самое уютное место для ностальгии, не так ли? — Малфой проследил за её взглядом, и в его голосе на секунду проскользнула живая нотка — горечь, смешанная с виной. — Зачем ты пришла, Грейнджер? У меня мало времени, и, честно говоря, еще меньше желания играть в гостеприимство. Гермиона сделала шаг вглубь холла. Холод поместья, казалось, проникал сквозь подошвы сапог. Она знала, что заходить с козырей нельзя — сначала нужно было нащупать ту живую искру, о которой говорилось в сказке. — Как твой отец, Драко? — тихо спросила она. Малфой замер. Использование его имени вместо привычного «Малфой» заставило его на мгновение потерять свою язвительную маску. Он сложил руки на груди, и Гермиона заметила, как сильно он похудел. — В Азкабане, — ответил он, и его голос прозвучал как хруст сухого льда. — Визенгамот всё еще развлекается, выбирая между пожизненным в одиночке и Поцелуем Дементора. Спорный случай, видишь ли. Чиновники любят такие затянутые драмы. — А леди Нарцисса? — Гермиона помнила её бледное лицо в лесу, её отчаянную ложь ради сына. В холле стало еще тише. Малфой отвел взгляд, рассматривая пылинки в косом луче света. — Её не стало несколько месяцев назад. Проклятие или просто… сердце не выдержало пустоты этого дома. Теперь я здесь один, Грейнджер. — Мне жаль. Прими мои соболезнования. — Оставь их себе, — грубо оборвал её он, резко разворачиваясь. — Что тебе нужно на самом деле? Пришла позлорадствовать? Или решила по старой дружбе навестить? — Хм... дружбе? — Гермиона засомневалась в этом слове. — Ты знаешь, что происходит в Лондоне? — она проигнорировала его выпад. — Прорывы магии. «Теневые Узы». Мосты трещат, магия магловских кварталов сходит с ума. — Слышал, — холодно бросил он, присаживаясь на край массивного стола. — Газеты доставляют даже в эту дыру. Но при чем здесь я? У меня хватает своих дыр, которые нужно затыкать. Гермиона подошла ближе. Теперь она видела: по углам холла, прямо у плинтусов, вились тонкие, черные как копоть струйки дыма, которые не рассеивались. Они прорастали сквозь камень. — Это не просто случайные выбросы, Драко. Это Альбион. Древняя магия этой земли требует равновесия, которое веками держал твой род. Клятва Предела нарушена. Твой дом больше не сдерживает Черный Источник, он транслирует его тьму прямо в сердце Лондона. — Допустим, — он приподнял бровь, и в его глазах блеснул опасный огонек. — И что же великая Гермиона Грейнджер хочет от меня? Чтобы я взмахнул палочкой и спас этот мир? Этого не будет! — Спасти Лондон можешь только ты. Ты — последний Наследник Лунной Змеи. Драко на мгновение замер, а затем разразился хриплым, безрадостным смехом. Этот звук эхом отразился от высоких сводов, делая его похожим на безумца. — Спасти Лондон? Я? — Он вскочил на ноги, наступая на неё. — Грейнджер, ты в своем уме? Неделю назад я был в Азкабане, где меня кормили гнилой кашей и обещали казнь. А сейчас ты приходишь в мой дом и просишь меня стать героем? После всего, что этот город и это министерство сделали со мной и моей семьей? Он ткнул пальцем в сторону двери. — И что же ты намерен делать? — язвительно спросила Гермиона, её голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Твой дом падет вместе с Лондоном. Что дальше, Драко? Ты просто исчезнешь в руинах своего величия? — Не знаю. Придумаю, — отрезал он, и в его глазах на мгновение мелькнула не пустота, а глухое отчаяние загнанного зверя. — Тебя это не должно касаться, Грейнджер. А теперь уходи. И не приходи сюда больше. Драко указал дрожащей рукой на массивную дверь снова. Гермиона вышла, не оглядываясь. На улице воздух Уилтшира показался ей горьким. Впервые за долгое время она чувствовала себя такой раздавленной. Даже предательство Рона, его бесконечная ложь и скрытые мотивы не ранили её так сильно, как эта ледяная стена, в которую она уперлась в Мэноре. Невозможность переубедить того, кто уже вынес себе смертный приговор, обессиливала её. Вернувшись в Хогвартс, она не пошла на ужин. Короткий взмах палочки — и серебристый самолетик улетел к Гарри: «Я в порядке. Вернулась. Нужно дочитать третью книгу. Не теряй». Астрономическая башня встретила её тишиной. Гермиона открыла третью книгу, которую ей «подбросила» библиотека. Год издания на титульном листе следовал за тем романом, что она читала ночью. Название было выведено острыми, хищными буквами: «Хроники Змееуста». Она начала читать, и слова снова стали пропитывать её сознание ядом чужой правды. «...Я смотрел на неё и видел пропасть. Она называла это "любовью", но я видел лишь попытку присвоить мою магию, мою тишину. Грязнокровки... они не умеют любить так, как любим мы — до костей, до полного выгорания души. Они любят поверхностно, шумно, требуя внимания, как дети. Моя кровь требует преданности, которая выше слов, а она... она просто хотела, чтобы я был "нормальным". Но змея не может стать псом, как бы сильно она ни желала тепла у чужого костра...» Гермиона перевернула страницу, и её сердце пропустило удар. «...Мы расстались на рассвете. Она плакала, обвиняя меня в холодности. Но взрослые, которые любят, не расстаются вот так, из-за пустых слов. Взрослые, которые любят, не расстаются вовсе. Она ушла, и я почувствовал облегчение, смешанное с агонией. Свобода от любви — это самая тяжелая ноша, которую я когда-либо нес. Я остался один в своем праве быть правым, но абсолютно пустым...» Слезы обожгли глаза Гермионы. Она увидела в этих строках искаженное отражение своей жизни с Роном. Она всегда верила, что они «взрослые», что их любовь выше недомолвок. Но реальность была иной: она сидела здесь, в одиночестве, а он был где-то там, в своей придуманной «глуши». «Взрослые, которые любят, не расстаются вовсе...» — эта фраза пульсировала в висках. Пока она плакала, небо в башни затянуло тучами, и по каменному полу застучали тяжелые капли — магия замка отзывалась на её горе. Гермиона не заметила, как наступил поздний вечер. Чувство невероятной, липкой тоски заставило её подняться. Ей нужно было сбежать от этих книг, от этих стен. Воспользовавшись летучим порохом, она переместилась в Хогсмид. В баре «Три метлы» было непривычно шумно для воскресенья. Смех, звон бокалов и запах сливочного пива на мгновение оглушили её, отвлекая от печальных хроник. Гермиона заказала себе тартинку с карамелизированным инжиром и козьим сыром и бокал слабого эльфийского вина со льдом. Она уселась в дальнем углу у окна, выходящего в сад мадам Розмерты. Тот самый сад, о котором ходили слухи, что Министр лично распорядился выставить там дементоров для охраны «особо важных гостей». Волшебные огоньки прыгали с куста на куст, их мерцание завораживало, усыпляя бдительность. В другом темном углу сидел человек в глубоком капюшоне; от его фигуры веяло таким холодом и чистым, беспримесным злом, что люди инстинктивно обходили его столик. Но Гермионе было всё равно. Её собственная тьма внутри была сейчас громче. Она уже доедала свой ужин, когда входная дверь распахнулась, впуская порцию холодного воздуха и звонкий, до боли знакомый смех. И следом за смехом в зал ворвался запах — смесь пороха из магазина «Всевозможные вредилки», сушеной мяты и старой кожи. Гермиона замерла с вилкой в руке. Парочка прошла мимо её стола, не заметив её в полумраке угла. Гермиона резко отвернулась к окну, сердце забилось сильнее. Когда они прошли вперед, она всё же рискнула обернуться. Рыжие, вечно растрепанные волосы. И куртка — та самая, на левом плече которой красовался ожог в форме рваной звезды, след от неудачного заклинания, которое Рон поймал когда дурачился с однокурсниками из Хогвартса. Рон не просто смеялся. Поравнявшись со столиком человека в капюшоне, он собственническим жестом притянул девушку к себе и крепко, почти яростно поцеловал её. В тишине бара, где каждый звук казался преувеличенным, вилка Гермионы с металлическим звоном упала на пол. Звук разрезал пространство. Десятки голов повернулись в её сторону. Даже Рон на секунду оторвался от губ своей спутницы. Его глаза расширились, когда он увидел Гермиону, стоящую в полумраке угла. Она не пряталась. Она смотрела на них в упор, и в этом взгляде было всё: разрушенные надежды, годы верности и ледяное осознание того, что её жизнь была декорацией. Гермиона резким движением подхватила мантию. Рука дрогнула, когда она бросила на барную стойку пригоршню галлеонов — их было втрое больше, чем стоил заказ, но ей было плевать. Она вылетела из бара, едва не сорвав дверь с петель. Холодный воздух Хогсмида ударил в лицо, но не принес облегчения. Гермиона шла по темной улице, закрывая рот ладонью, чтобы заглушить рыдания, которые рвались наружу хриплыми, надрывными криками. — Гермиона! — Голос Рона донесся сзади, тяжелый и панический. — Гермиона, стой! Давай поговорим! Ей казалось, что его шаги совсем близко, что его рука вот-вот коснется её плеча — рука, которая только что обнимала другую. Тошнота подкатила к горлу. Не оборачиваясь, она выхватила палочку. — Протего Тоталум! Сальвио Гексия! — сорвавшимся голосом выкрикнула она. Она очертила вокруг себя стремительный круг. Магия вспыхнула серебристым куполом и тут же стала прозрачной, скрывая её от мира. Для Рона она просто растворилась в воздухе посреди пустой мостовой. — Я знаю твою магию, Гермиона! — кричал он где-то в двух шагах, его голос дрожал от злости и стыда. — Я знаю, что ты здесь, прямо передо мной! Выйди, и мы всё обсудим! Пожалуйста! Но она не вышла. Гермиона буквально рухнула на колени прямо на холодную землю внутри своего защитного круга. Она согнулась пополам от невыносимой, физической боли в груди и кричала во весь голос, срывая связки, но защитные чары поглощали каждый звук. Снаружи была лишь тишина и пустая улица. Рон долго стоял на месте, тяжело дыша. Его лицо, освещенное фонарями Хогсмида, казалось чужим. — Когда-то нам всё равно придется поговорить, — глухо произнес он в пустоту. — И лучше бы это было сделать здесь, чем в Норе перед всеми. Он подождал еще минуту, надеясь на чудо, но, не дождавшись ответа, резко развернулся и ушел обратно к бару, где его ждала «глушь в Шотландии». Гермиона осталась одна в темноте. Она сидела на земле, обхватив себя руками. Она не видела дороги перед собой. Слезы застилали глаза, превращая огни Хогсмида в расплывчатые пятна. Ноги сами несли её прочь от смеха, прочь от запаха карамели и предательства — туда, где тишина была абсолютной. К Воющей хижине. Там, среди покосившихся заборов и заброшенных троп, воздух казался мертвым. Она остановилась, пытаясь выровнять дыхание, когда за спиной хрустнула ветка. — Гермиона? — Голос прозвучал негромко, почти вкрадчиво. — Давай поговорим. Этот голос ударил под дых. Ей показалось, что это снова Рон — что он выследил её, что он сейчас начнет оправдываться, оскверняя последние крупицы её памяти о них. Гнев, копившийся годами, вспыхнул мгновенно. — Ступефай! — выкрикнула она, резко разворачиваясь и посылая в темноту сноп красного света. Заклинание было заблокировано мгновенным бессловесным «Протего». Гермиона не видела лица противника, только высокую темную фигуру, сливающуюся с тенями. — Экспеллиармус! Инкарцеро! — она била сериями, вкладывая в магию всю свою боль, всю ярость на лживый мир. Противник двигался с пугающей грацией. Он не нападал, он лишь филигранно отбивал её удары, шаг за шагом сокращая дистанцию. Воздух вокруг них заискрился от избытка магии. В какой-то момент Гермиона замахнулась для мощного «Конфринго», но резкий, хлесткий луч синего света ударил ей прямо в запястье. Палочка из виноградной лозы вылетела из её онемевших пальцев и исчезла в высокой траве. Гермиона осталась безоружна. Она попятилась, задыхаясь от бессилия, глядя, как темный силуэт нависает над ней. Страх, смешанный с истощением, наконец взял свое. Мир перед глазами качнулся. Последним, что она услышала до того, как сознание погасло, было тихое, раздраженное чертыхание, которое она узнала бы из тысячи. — Мерлин, Грейнджер…