Часть 10 - это не конец

Катя.

Четыре года. Четыре года - это много и мало одновременно. Достаточно, чтобы стать другим человеком. Недостаточно, чтобы забыть. Я прилетела в Бостон в июне, через неделю после выпускного. Того самого, где меня облили красной краской на глазах у всей школы. Помню, как сидела в самолёте, прижимаясь лбом к холодному иллюминатору, и смотрела, как Россия превращается в лоскутное одеяло полей и лесов. В груди было пусто. Ни слёз, ни злости - только пустота. Как будто всё, что было до этого, случилось не со мной. Как будто та Катя, которую трахали втроём в собственной спальне, осталась там, внизу, среди облаков. Тётя Лена встретила меня в аэропорту Логана. Я вышла из зоны прилёта - тощая, с чёрными кругами под глазами, с чемоданом на колёсиках и шрамом на шее, который я прятала за воротником водолазки. Она всплеснула руками, обняла меня так крепко, что затрещали кости, и зашептала: «Бедная моя девочка, бедная». Я не плакала. Я вообще не плакала с того дня, как Борис, Майк и Майлз вышли из моей спальни, оставив меня на мокрых простынях. Дядя Дима ждал в машине. Он был немногословен - просто пожал мне руку и сказал: «Рады, что ты здесь». И я поверила. Они действительно были рады. Они не задавали вопросов. Не лезли в душу. Просто дали мне комнату, стол, стул и время. Много времени. Первые месяцы я почти не выходила из дома. Сидела в своей комнате, смотрела в окно на незнакомые улицы, на чужие машины, на людей, которые говорили на другом языке. Английский я знала хорошо - спасибо родителям и их помешательству на «успешном будущем». Но одно дело знать язык, другое - жить в нём. Поначалу я боялась открывать рот. Боялась, что акцент выдаст меня, что кто то спросит: «Откуда ты?» - и мне придётся отвечать. Мои знакомые, Мила и Кира стали моими спасительницами. Миле было двадцать, Кире восемнадцать - мы были почти ровесницами. Они врывались в мою комнату по утрам, стаскивали одеяло, тащили гулять, в кафе, в кино. Они болтали без умолку, и это спасало. Когда рядом кто то постоянно говорит, у тебя нет времени думать. А думать мне было нельзя. Потому что мысли возвращались к ним. Я не включала телефон. Тот, старый, с российской сим картой, я выбросила в мусорку в аэропорту. Новый номер знали только тётя, дядя, подруги и родители. Родители звонили раз в неделю. Разговоры были короткими и мучительными. - Как ты? - спрашивала мать. - Нормально. - Есть хоть что то? - Да. - Ну, хорошо. Отец передаёт привет. - Передавай. И всё. Мы никогда не говорили о том, что случилось. О краске. О моём крике на сцене. О том, что я пыталась рассказать всем правду, а меня заткнули. Отец, кажется, стыдился меня. Мать делала вид, что ничего не было. Они прислали денег на первое время и, по моему, вздохнули с облегчением, когда я исчезла. Проблемная дочь. Позор семьи. Удобно, когда позор живёт за океаном. Я не винила их почти. Я сама хотела исчезнуть. Через три месяца после приезда я пошла на курсы актёрского мастерства. Не потому что мечтала стать актрисой - просто нужно было чем то занять себя. Нужно было выходить из дома, говорить с людьми, делать что то, кроме как лежать на кровати и смотреть в потолок. Я записалась в маленькую студию в Бруклайне - там преподавала пожилая женщина по имени Марта, бывшая бродвейская актриса. Она посмотрела на меня, на мою первую сцену - я играла что то из Чехова, кажется, и сказала: - У тебя есть дар. Но ты закрыта. Ты как сжатый кулак. Разожмись. Я не могла разжаться. Я не могла никому рассказать, что меня изнасиловали, опозорили, бросили и тому подобное. Но Марта была терпелива. Мы работали месяц за месяцем. И постепенно, сама того не замечая, я начала использовать свою боль. Выплёскивать её на сцену. Превращать в роли. Через год я поступила в театральную школу в Нью-Йорке. Уехала из Бостона - тётя плакала, знакомые махали, дядя молча пожал плечо. Нью-Йорк был огромным, шумным, равнодушным. Идеальное место для того, кто хочет потеряться. Я сняла крошечную студию на Манхэттене - комната коробка с видом на кирпичную стену соседнего дома. Денег не хватало, и я работала официанткой в забегаловке рядом с Таймс-сквер. Уставала так, что падала без сил в час ночи и проваливалась в сон без сновидений. В театральной школе всё изменилось. Я была лучшей. Это не хвастовство - я правда была лучшей. Потому что мне было что играть. У меня внутри сидела такая тьма, такой гнойник непрожитых эмоций, что любой преподаватель видел это и давал мне сложные роли. Медея, Леди Макбет, Анна Каренина. Я играла женщин, которые любят и ненавидят одновременно. Которые разрушены, но не сломлены. Которые убивают и умирают. И получалось. Получалось так, что зрители плакали. В тот период я завела друзей. Настоящих друзей, не таких, как школьные подруги, которые просто были рядом, потому что мы учились в одном классе. В театральной школе я встретила Стейси - она стала моей лучшей подругой. Высокая, рыжая, с вечно растрёпанными волосами и манерами урагана. Она играла на фортепиано, пела, ругалась как сапожник и почему то решила, что я - её человек. Мы снимали одну квартиру на двоих, и она не давала мне тонуть. - Ты странная. - говорила она. - Ты никогда не говоришь о прошлом. Ты шарахаешься от парней. Ты смотришь в пустоту, когда думаешь, что никто не видит. Что с тобой случилось? - Ничего. - отвечала я. - Всё в порядке. Парни. Их не было вообще. За четыре года в Америке я не была ни на одном свидании. Не целовалась ни с кем. Не спала. Когда кто то пытался подкатить - а пытались часто, потому что я была красивой - я ставила блок. Жёстко, холодно, иногда даже грубо. Стейси смеялась, что я «ледяная королева». А я не могла объяснить. Не могла сказать: «Меня изнасиловали трое братьев, когда мне было семнадцать, и теперь я не могу чувствовать прикосновения других мужчин без того, чтобы меня не тошнило». Или наоборот - чтобы не возбуждаться. Что было ещё хуже. Потому что иногда, лежа ночью в постели, я вспоминала. Я вспоминала и начинала трогать себя - против воли, со стыдом, с ненавистью к собственному телу. Я кончала, кусая подушку, чтобы не застонать. И каждый раз после этого лежала в темноте и ненавидела себя. За то, что они всё ещё имели надо мной власть. За то, что их не было рядом. Это была самая страшная правда. Я хотела их. Я скучала по ним. По их голосам, их запахам, их грубости. По тому, как Борис хватал меня за волосы. Как Майк шептал нежности. Как Майлз смотрел своими убийственными глазами и говорил: «Ты наша». Я ненавидела их и хотела одновременно. После театральной школы я переехала в Лос-Анджелес. Стейси поехала со мной - она тоже хотела попробовать себя в кино. Мы сняли квартиру на двоих в Западном Голливуде. Я начала ходить на прослушивания. Сначала - массовка. Потом - эпизоды. Потом - второстепенные роли в сериалах. Копеечные гонорары, бесконечные ожидания в коридорах, улыбки агентам, которые не запоминали моего имени. Я не жаловалась. Я привыкла выживать. Прорыв случился неожиданно. Меня заметил Люк - французский режиссёр, который снимал артхаусную драму про русскую эмигрантку. Он искал актрису с «русской душой» - его слова, не мои. Я пришла на пробы, прочитала сцену, и он сказал: «Ты. Больше никто не нужен». Фильм получил приз на фестивале в Торонто. Меня начали узнавать. Пошли предложения. Я подписала контракт с агентством. Купила свою квартиру - маленькую, но свою. Стейси переехала к парню, но мы всё равно виделись почти каждый день. Она познакомила меня со своей близкой подругой, Роза. Замечательная девушка, сблизились вместе и быстро стали компанией втроём, и никто ни на что не обижался и не считал себя лишним. Родители? Я звонила им раз в месяц. Иногда реже. Они не знали о моих успехах - я не рассказывала. Не хотела, чтобы они гордились мной. Не хотели, чтобы они думали, что их решение отправить меня в Бостон было правильным. Они не имели права на мою жизнь. Они потеряли это право, когда отец сказал: «Ты позоришься перед всей школой». Когда мать ударила меня по лицу. Когда они решили, что знают лучше. Они иногда присылали письма. Я не отвечала. Мне было двадцать лет. Почти двадцать один. Я стояла на пороге чего то большого. Главная роль в фильме. Настоящем фильме. Контракт на два года. Деньги. Имя. Я думала, что свободна. Я думала, что справилась.

***

Мне уже двадцать один, и я стояла у зеркала в своей квартире в Лос-Анджелесе, глядя на незнакомку в отражении. Нет, не незнакомку - новую себя. Ту, которую я построила своими руками, без чьей либо помощи . А полгода назад мне позвонил агент. - Екатерина, они хотят тебя. Экранизация «Тёмных вод». Главная роль. Это прорыв, поздравляю! Я не поверила. Но прошла пробы, потом ещё одни, и ещё. И вот я - утверждённая актриса на главную роль в фильме. Настоящем фильме. С бюджетом, режиссёром, красными дорожками. С ума сойти. Съёмки шли уже три месяца. Я выкладывалась полностью, до изнеможения. Режиссёр - пожилой француз по имени Люк - души во мне не чаял. Партнёры по площадке уважали. Продюсеры кивали с довольными лицами. Всё шло идеально. Слишком идеально. Теперь то я понимаю - это было затишье перед бурей. В тот день у меня был выходной. Единственный за последние недели. Я планировала провести его в постели с книгой и китайской едой навынос. Но мои друзья Стейси и Роза, ворвались в мою квартиру с утра и испортили все планы. - Ты идёшь! - заявила Стейси, сдёргивая с меня одеяло. - Никуда я не иду. У меня выходной. - говоря я, и тяну одеяло обратно на себя. - Именно поэтому ты идёшь! - Роза уже рылась в моём шкафу. - Есть церемония. Благотворительный вечер. Там будут все важные люди из индустрии. Спонсоры, продюсеры, критики! Твой Люк там будет. Твой сценарист там будет. Все там будут! - Мне всё равно. Я хочу спать. - Катя. - Стейси села на кровать и посмотрела на меня серьёзно. - Ты не выходила из дома три недели. Только съёмки и квартира. Ты не была ни на одной вечеринке, ни на одном ужине. Ты ни с кем не встречаешься, ни с кем не общаешься. Ты превращаешься в отшельницу. - Мне нравится быть отшельницей. - А нам не нравится, что наша талантливая сестра хоронит себя в четырёх стенах. - отрезала Роза, повернувшись к нам. - Ты идёшь. Мы уже купили тебе платье, и вызвали стилиста, и парикмахера. Так что вставай. Я пыталась сопротивляться. Правда пыталась. Но против Стейси и Розы у меня не было шансов - они всегда знали, как меня уломать. Через два часа я сидела в кресле, пока парикмахер колдовал над моими чёрными волосами, укладывая их в мягкие локоны. Визажист наносила макияж - smoky eyes, тёмная помада. Я выглядела... как роковая женщина. Как femme fatale из старых фильмов. - Боже. - выдохнула Стейси, когда я вышла из ванной. - Ты потрясающая. На мне было чёрное бархатное платье в пол с открытыми плечами и высоким разрезом до бедра. На шее - тонкая цепочка с маленьким бриллиантом. Шрам от укуса Майлза почти исчез - пластический хирург поработал хорошо, и теперь только едва заметная полоска напоминала о том, что было. Если не знать - не увидишь. Но я знала. И иногда, глядя в зеркало, я проводила пальцем по этому месту и вспоминала. Нет, не вспоминала. Забыла. Мы приехали в отель «Беверли Уилшир». Церемония проходила в огромном бальном зале - люстры, шампанское, мужчины в смокингах, женщины в бриллиантах. Настоящий голливудский вечер. Я чувствовала себя здесь чужой, но сёстры тащили меня вперёд, представляли каким то людям, заставляли улыбаться и вести светские беседы. - Катя! - знакомый голос. Я обернулась - Люк, мой режиссёр, спешил ко мне. - Ты пришла! Я так рад! Идём, я хочу тебя кое с кем познакомить. - он тянет руку ко мне и весело улыбается. - С кем? - я натянула улыбку. - С продюсерами. И со сценаристом - он только сегодня прилетел из Нью-Йорка. Очень важный человек, спонсирует почти весь проект. Без него ничего бы не было. Идём! Я позволила утащить себя через весь зал. Мы прошли мимо фуршетных столов, мимо фотографов, мимо звёзд, которых я раньше видела только в кино. Люк вёл меня к небольшой группе людей, собравшихся у панорамных окон. - Мистер Фэйрчайлд! - позвал Люк. - Позвольте представить вам нашу звезду. Человек повернулся. И весь мир рухнул. Волосы стали длиннее. Черты лица - жёстче. Одет в безупречный чёрный костюм, который сидел на нём как влитой. Но глаза... Эти холодные карие глаза. Я узнала бы их где угодно. Хоть в аду. Майлз. - Мистер Фэйрчайлд. - голос Люка звучал откуда то издалека, как сквозь толщу воды. - Это Екатерина Ханк. наша исполнительница главной роли. Катюша, это Майлз Фэйрчайлд. Наш сценарист. И, скажем так, главный спонсор проекта. Я не могла дышать. Не могла двигаться. Не могла говорить. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как кровь отливает от лица. Майлз смотрел на меня. Его лицо было спокойным, почти вежливым. Но его глаза... Они говорили всё, что он не произносил вслух. «Я нашёл тебя. Я всегда тебя нахожу. Ты никуда не денешься». - Мисс. - сказал он, и звук его голоса прошёл сквозь меня, как нож сквозь масло. - Очень приятно познакомиться. Он протянул руку. Я смотрела на неё, как на змею. Но вокруг были люди. Весь этот чёртов Голливуд. И я не могла показать, что знаю его. Не могла закричать и убежать. Я взяла его за руку. Его пальцы сжали мои - крепче, чем нужно для рукопожатия. Я почувствовала эти тёплые руки - те же, что держали меня за волосы. - Взаимно. - выдавила я. Голос не дрогнул. Хорошая актриса. - Вы знакомы? - удивился Люк. - Нет. - ответил Майлз, не отрывая от меня глаз. - Но я много слышал о таланте мисс Ханк. Именно поэтому я настоял на её кандидатуре. Я видел её в театре в Нью-Йорке. Она великолепна. Великолепна. Он сказал «великолепна». Тем же тоном, каким когда то говорил «соси» и «открой рот». Мои колени подогнулись, но я устояла. - Вы слишком добры. - сказала я, отдёргивая руку. - Прошу прощения, мне нужно... - Останьтесь. - сказал он. - У нас много тем для обсуждения. Сценарий, персонаж, вы. Я хочу убедиться, что мы с вами... на одной волне. Мои сёстры подошли сзади. Стейси держала два бокала шампанского, Роза что то щебетала про потрясающую музыку. Они не знали. - Кто это? - шепнула Стейси, заметив моё лицо. - Ты белая как мел. - Никто. - ответила я. - Никто. Я отошла в сторону, к бару, схватила первый попавшийся бокал и осушила залпом. Шампанское обожгло горло, но не помогло. Внутри всё дрожало, крошилось, рассыпалось. Я столько лет строила эту жизнь - по кирпичику, по крупице - а он явился и снёс всё одним своим присутствием. Куча вопросов, на которых ответа нету. Откуда он знает английский? Как сюда приехал? Где его братья? Как он стал таким успешным и богатым? - Ты в порядке? - Роза возникла рядом. - Нет. - честно ответила я. - Мне нужно уйти. - Что? Почему? Ты только пришла... - Я не могу. Просто не могу. Я... - Катерина. Голос. Его голос. Я обернулась. Майлз стоял в двух шагах, с бокалом в руке, абсолютно спокойный. Рядом с ним - какой то пожилой мужчина в дорогом костюме. - Познакомьтесь. - сказал Майлз, и его губы изогнулись в едва заметной усмешке. - Это Говард Стоун, исполнительный продюсер. Говард, это... Екатерина Харк. Наша звезда. Та самая девушка, о которой я столько рассказывал. Та самая девушка. О которой я столько рассказывал. Что он им рассказывал? Кто я для него? Откуда он вообще здесь взялся? Как стал сценаристом моего фильма? Говард начал что то говорить про гонорары и контракты, но я не слышала. Я смотрела на Майлза, а он - на меня. И весь остальной мир перестал существовать. - Мне нужно в дамскую комнату. - сказала я, резко разворачиваясь. Я шла через зал, не глядя по сторонам, натыкаясь на людей, бормоча извинения. Туалет. Мне нужен был туалет, чтобы запереться в кабинке и хотя бы попытаться отдышаться. Как? Как он меня нашёл? Как он стал сценаристом? Это совпадение? Нет, совпадений не бывает. Я вбежала в туалет, опёрлась руками о раковину. Из зеркала на меня смотрела всё та же роковая красотка в чёрном бархате - только теперь с расширенными от ужаса зрачками. Тушь чуть поплыла. Я дрожащими руками поправила макияж, глубоко вздохнула. Раз, два, три. - Соберись. - сказала я отражению. - Ты успешная актриса. Тебе двадцать один. Ты не та запуганная девчонка, которую... которую они... Дверь открылась. В отражении я увидела, как в туалет заходит он. Майлз. - Пошёл вон отсюда! Иначе я закричу! Мужской туалет слева находится! - Значит так. - сказал он. Голос ровный. Такой же, как тогда, когда он засовывал член мне в рот. - Ты работаешь на меня. Сценарий мой. Бюджет мой. Контракт твой - тоже мой, потому что я выкупил его у студии три месяца назад. Ты даже не заметила, да? Я молчала. Пальцы вцепились в подлокотники. - Ты стала красивее. - продолжал он. - В семнадцать ты была тощей, угловатой, с вечно испуганными глазами. Сейчас ты женщина. Грудь стала больше. Бёдра шире. Задница - просто бомба. Я заметил, как ты шла через зал. Все мужики пялились. - Ты отвратителен! - я резко перешла на русский. - Ты испортил мне всю жизнь! - Я честен. Это больше, чем могу сказать о тебе. - Он тоже перешёл на тот же язык. - Что ты хочешь от меня опять!? - Тебя. Я хочу тебя, Катя. Снова. Как тогда. И Борис хочет. И Майк. Мы четыре года ждали. Четыре года смотрели твои спектакли, твои интервью, твои фото в журналах. Он подался вперёд. Теперь его колени касались моих. Я должна была отодвинуться. Не отодвинулась. - Ты помнишь тот день? - спросил он тихо. - Твоя квартира. Твоя кровать. Мы втроём. Ты на четвереньках. Борис в заднице, Майк в киске, я во рту. Ты орала так, что соседи стучали в стену. А потом кончила. Три раза подряд. И сказала, что любишь нас. - Я была ребёнком. Вы меня сломали. - мой голос дрожит. Я больше боюсь, чем злюсь. - Нет. Ты уже была сломана, когда мы тебя нашли. Мы просто собрали тебя заново по своему. Он протянул руку. Положил ладонь на моё колено. Я дёрнулась, но он сжал пальцы - сильно, до боли. - Сиди смирно. - Убери руку. - Не уберу. Ты моя. Была моей в семнадцать. Осталась моей в двадцать один. Разница только в том, что тогда ты была испуганной девочкой, а теперь ты взрослая сука, которая думает, что может мне указывать. - Его рука поползла вверх. Медленно. Пальцы скользили по бедру, задирая край платья. Я смотрела на эту руку и ненавидела каждую клетку его тела. Ненавидела, как выступают вены на его запястье. Как двигаются костяшки. Как его большой палец рисует круги на моей коже. - В семнадцать у тебя были джинсы и дурацкие футболки с мультяшками. - сказал он. Я закатила глаза. - Ты прятала тело из за нас, потому что боялась, и сейчас боишься, хотя я ничего такого не делаю. - Рука поползла ещё выше. - Мы раздевали тебя, а ты дрожала, как осиновый лист, помнишь? Борис порвал твою блузку, потому что ты не давала расстегнуть. Пуговицы разлетелись по всей комнате. - Помню. - прошептала я, чувствуя слабость. Я давно не ощущала этих прикосновений, и смешанных чувств. - А сейчас ты в платье за три тысячи долларов. Ты знаешь, чего стоишь. Ты научилась себя подавать. Но под этим платьем ты всё та же мокрая дырка, которая текла на наши члены. Такая же грязная. Его рука добралась до края трусиков. Я замерла. Не дышала. Он просунул палец под кружево - медленно, издевательски. Провёл по складочкам. Влажно. Мокро. Чёрт, как же мокро. С меня сорвался громкий, предательский стон. - Вот. - сказал он. - Та же девочка. Те же реакции. Помнишь, мы играли в игру? Три касания. Ты угадала два, а третье - нет. И мы вошли в тебя втроём. Ты орала так, что я оглох на одно ухо. - Заткнись. - выдохнула я, откидывая голову назад. Он резко встал. Протянул мне руку. - Вставай. - Зачем? - Вставай, я сказал. Я встала. Не знаю почему. Может, потому что привыкла. Может, потому что часть меня действительно ждала этого четыре года. Может, потому что он умеет приказывать так, что не подчиниться невозможно. Он развернул меня спиной к себе. Я почувствовала его дыхание на шее - там, где всё ещё белел шрам от его зубов. Его пальцы легли на мою талию и резко сжали. - Стой смирно. Его ладони поползли вниз. Прошлись по бёдрам. Остановились на ягодицах. Он сжал их - грубо, без нежности, как хватают кусок мяса. Пальцы впились в плоть сквозь бархат платья. - В семнадцать у тебя была попка поменьше. - сказал он мне в ухо. - Мы тогда ещё шутили - Борис сказал, что тебе надо больше жрать, чтобы было за что держаться. Ты услышала и разревелась. Помнишь? - Помню. - мой голос дрожал. Мне не хотелось вспоминать прошлое, особенно связанное с ними. - А теперь есть за что держаться. Ты качаешься? Йога? Пилатес? Или просто возраст взял своё? Двадцать один - самый сок. Грудь налилась. Бёдра округлились. Задница - просто пушка. Я хочу её трахнуть. Но не буду. Ты же не рада меня видеть, да? Он резко развернул меня лицом к себе, не дав договорить. Хотя что он ещё ожидал от моего ответа, кроме как «да». Теперь мы стояли вплотную. Моя грудь упиралась в его грудную клетку. Его руки всё ещё сжимали мои ягодицы. Он смотрел сверху вниз - холодный, жестокий, прекрасный в своей ненависти. - Завтра съёмки. - сказал он. - Ты будешь играть. Хорошо играть. Лучше, чем когда либо. Потому что я буду смотреть. Каждую сцену. Каждый дубль. И если ты облажаешься, если ты попробуешь саботировать, если ты хоть на секунду забудешь, кто твой хозяин - я уничтожу тебя. Не физически. Карьерно. Ты станешь никем. Вернёшься в Россию к родителям. Которые, кстати, до сих пор не знают, что их дочь - шлюха на три члена. - Не смей. - прошипела я. - Не смей трогать моих родителей. - Тогда будь хорошей девочкой. Он отпустил меня. Отступил на шаг. - И ещё кое что. - сказал он. - Борис и Майк хотят тебя увидеть. Они тоже соскучились. - Я не буду с ними разговаривать, как и с тобой, впрочем. - Ну-ну. Удачи, Екатерина. - Он развернулся и пошёл на выход. Английский снова вернулся. - Всё только начинается. Он ушёл. Исчез в толпе. А я осталась стоять у кресла - с задранным платьем, с мокрыми трусиками, с отпечатками его пальцев на заднице. Униженная. Раздавленная. И возбуждённая до такой степени, что колени подкашивались. И был один вопрос в голове: что делать дальше?