Глава 3

В тихой долине Вечерней порой Слушай, любимый, Как поезд гудит… Сквозь пение я едва различаю звук дверного звонка. Наверное, это Хеймитч пришёл пожаловаться на шум. Я с некоторым облегчением оставляю брынчание позади. Удивительно, насколько сильно можно не попадать в ноты, и насколько раздражающей может быть семья, когда ты привык к одиночеству. Новоселья у меня так и не было, но я предложил провести ужин в праздник Солнцестояния у себя; хотя бы раз нам не придётся ютиться. Папа и мама, Райан и Уилл, бабушка Мелларк, дядя Дана и четверо детей: Элли, Исок, Паули и Раш. Я днями только и делал что с ужасом ожидал этой встречи, маниакально рисуя и выпекая, и теперь просто рад, что всё почти закончилось и я снова смогу расслабиться. По крайней мере, все ведут себя прилично. Ужин окончен, дети поют песни; скоро Дана начнёт злиться — к ужину нет алкоголя, и станет настаивать что пора идти. Как только он уйдёт, разойдутся и остальные. Вот и всё. Я удивлён, увидев на пороге Прим, она улыбается, но слегка притопывает ногами от холода. — Привет, Пит, — говорит она. — Привет! Эй… эм… заходи? Я закрываю дверь, отсекая очередную зимнюю бурю, когда она входит в проход. Я замечаю свёрток у неё в руках. Форма знакомая. — Кролик? — Да. — Поздновато для этого времени года. — У тебя гости, — говорит она, когда из другой комнаты доносится пение. Удивление в её голосе ей скрыть не удаётся, так что, видимо, моё отшельничество в доме Эвердин не осталось незамеченным. — Всего лишь семья зашла. И у меня есть кое-что для тебя. Пойдём на кухню, и извини за беспорядок. Она идёт за мной на кухню, которая и правда завалена мисками, сковородками и утварью. Я убираю кролика в ледник, потом нахожу платок, и заворачиваю в него немного оставшегося с сегодняшнего дня печенья, они в форме цветов, ярко раскрашенные в оранжевый, розовый и жёлтый. Что-то весеннее, чтобы разогнать мрак самого короткого дня в году. — Спасибо! — говорит она. — Пойдём, поздоровайся со всеми, — говорю я, скорее из вежливости, а не искреннего желания. Хотя, конечно, они все её знают. И она знает мою семью. Раньше, до Игр, она часто заходила в пекарню и рассматривала витрины. И украдкой отец иногда давал ей пару штучек печенья перед выходом. Она ему всегда нравилась. Ну да, она похожа на свою маму. Когда она входит за мной в комнату, становится тише, и мы обмениваемся неловкими приветствиями. Потом я провожаю её обратно к входной двери. — Это… одна из твоих картин? — спрашивает она, останавливаясь у мольберта, установленного в комнате. Я резко оборачиваюсь, слегка встревоженный, сейчас все мои картины связаны с ареной. Некоторые картины безобидны — валун у ручья, влажная стена пещеры, но на многих есть переродки и, более чем на нескольких, её сестра. — А, да, — говорю я, прищуриваясь. Точно, я хотел посмотреть, как синий цвет выглядит при утреннем свете, а окна тут выходят на восток. На холсте волкообразный переродок, с золотистой шерстью, рычащий из глубины картины. Если Прим и пугает сюжет, она этого не показывает. — Похоже, ты почти готов к Туру, — дружелюбно говорит она. Я пожимаю плечами. Я стараюсь не думать о нем, что практически невозможно, учитывая, что Эффи Бряк звонит дважды в неделю с последними новостями. Победитель, в нашем случае победители, последних Голодных игр обязаны участвовать в Туре Победы в середине года между Играми. В рамках этого Тура — изматывающего двухнедельного путешествия по одиннадцати дистриктам, завершающегося приёмом в Капитолии и фестивалем в родном дистрикте, Победитель должен продемонстрировать развитие своего «таланта». Так что некоторые картины поедут со мной. Как, разумеется, и Китнисс. И Хеймитч. Так что напоминание об Играх будет включено по умолчанию. Не говоря уже о нынешней неловкости между мной и Китнисс, неловкости, которая станет сюрпризом для зрителей Панема, ведь в последний раз они видели нас прижатыми друг к другу в финальном интервью с Цезарем Фликерманом. А ещё возвращение туда — в Капитолий. Я не уверен, что моя голова это выдержит. — Это невероятно, — продолжает Прим. — Так реалистично. — Спасибо. И… спасибо, что зашла. Передай, пожалуйста, Китнисс спасибо за… за кролика. — Без проблем. Береги себя, Пит. Когда она уходит, я некоторое время тупо смотрю в темноту, на зелёную лужайку Деревни, не чувствуя холода. Потом что-то выводит меня из собственных мыслей. Я хватаю куртку и выхожу прямо под снег. Да… так я и думал. Я иду по следам на снегу через лужайку к ряду пустых домов на другой стороне. Дом в восточном углу, что там Астер о нём говорила раньше? Что-то про отсутствие и парадной, и задней двери, зато есть окно, которое с одной стороны не запирается… — Пит Мелларк! Меня встречают возгласы удивления от группы людей, с которыми я когда-то был едва ли не ближе, чем с кем бы то ни было в мире. В свете фонариков я вижу не только Астер, но и Делли, Лили, Сэмми и Квилла. Есть ещё несколько человек — вероятно, друзья Астер, которых я знаю лишь поверхностно. Они сидят кругом в гостиной. По кругу передают две большие банки — скорее всего, с самогоном, который у Астер, кажется, всегда был в запасе. Астер подвигается и освобождает мне место. — Кому-то из вас стоит быть поосторожнее, — говорю я. — Ваши следы по всему снегу. — Чёрт возьми, народ, — говорит Астер. — Соберитесь или не приходите больше. Я смеюсь, она уже слегка пьяна, слова заплетаются. Я втискиваюсь в круг и ощущаю тепло тел, прижатых друг к другу, и ко мне, и это приятно. Я с любопытством оглядываюсь: все они выглядят почти так же, как раньше. Астер — богатая девочка с гладкими золотистыми волосами и мягкой фигурой. Делли — моя самая старая подруга, весёлая девчушка, выросшая по соседству, полноватая и жизнерадостная, с завивающимися волосами. Сэмми — пепельно-русый, худой и жилистый. Лили — простенькая, но в целом приятная, лучшая подруга Делли. И их жизни всё такие же. Они говорят о школе, насколько тяжелые последние экзамены. Сэмми отвечает на мои вопросы о борцовской команде, в этом году он капитан, на это место я когда-то рассчитывал сам. И всё же я не чувствую к ним ни зависти за их непостижимо обыденные жизни, ни обиды. Ни даже жалости. Когда до меня доходит самогон, я делаю небольшой глоток. Он словно сдирает кожу внутри рта — по крайней мере, так кажется, и я хрипло закашливаюсь. Астер хлопает меня по спине, отчего я кашляю ещё сильнее, и все смеются. Каким-то образом, не важно, Победитель я или нет, я без усилий возвращаюсь на своё прежнее место среди этих людей: наивный парень, который всегда последним решается попробовать что-то новое. Второй глоток идёт легче и оставляет приятный тёплый след в груди. Квилл начинает рассказывать пошлые шутки, ему нравится быть в центре внимания. Кажется, впервые за долгие месяцы я наконец-то могу рассмеяться по настоящему, получить удовольствие. И я ничего не забываю, это всё по-прежнему здесь: арена, Тур, кошмары, одиночество, но алкоголь заменяет всю печаль лёгким головокружительным ощущением, расслаблением мышц, духа, души. Приятно чувствовать, как нога девушки прижата к моей, даже когда она флиртует и целуется с каким-то парнем по другую сторону от неё. Такое чувство, будто моё тело и все чувства наконец-то ожили. С Сэмми комфортно разговаривать. Никто не требует от меня объяснений, чем я занимался последние пару месяцев и почему я держался в стороне. Им всё равно: они продолжают жить, день за днем, со мной или без меня. Не тревожась о будущем, такими мы всегда были. Нет смысла думать о следующей Жатве, потому что Жатва так же неизбежна и постоянна, как времена года. Приходит середина лета и Жатва проходит с ней. Шансы, что выберут именно их, невелики, так что… зачем волноваться? Через два года они перерастут Жатву. А пока можно просто жить и развлекаться. Я, конечно, её не перерасту. Теперь я ментор на Играх, заменю Хеймитча как ментор мальчиков из Дистрикта номер Двенадцать. С этого момента и до тех пор, пока кто-нибудь ещё не победит. Это может никогда не случиться. А может, это будет один из этих ребят. Никогда не угадаешь… Я делаю третий глоток, на этот раз долгий. Корчу рожицу Делли, сидящей напротив меня, как мы делали, когда нам было по пять лет, и она смеётся и отвечает тем же. Но теперь в этом есть что-то отчаянное: алкоголь уже не совсем удерживает мои кровавые фантазии. Если могут выбрать меня, значит, могут выбрать и её, и Сэмми, и Астер… любого из них. Как бы я это сделал? Как бы я готовил их к встрече со смертью? Астер отворачивается от своего парня, чтобы что-то прошептать мне. Я не слышу слов, но она кладёт пальцы мне на левое бедро и барабанит ими, пока говорит. Я сглатываю, её жест очень откровенный, может, даже агрессивный. Возможно, это случайно, да и алкоголь тоже замешан. И всё же… часть меня раздражает необходимость взять её за руку и убрать её от себя. — Такой верный, — шепчет она, — как всегда. Ну да. Мне даже нечего ей возразить, это просто абсурдно. Все знают, что Китнисс всё ещё проводит время в лесу с Гейлом, и давно подозревают, что там не всё так уж невинно. Это не преданность, по сути. Это просто я – сломанный, запутавшийся и всё ещё достаточно трезвый, чтобы это помнить. Когда момент в прошлом, компания продолжает вечер так, как, видимо, всегда это делает. Астер и её парень куда-то исчезают, Делли и Сэмми целуются и издают отвратительные чмокающие звуки. Мы с Лили и ещё парой человек играем в кости и просто продолжаем пить, пока один за другим не отключаемся. Чёрт. На следующее утро я просыпаюсь первым. Я резко сажусь, и голову пронзает боль, а серый свет, каким бы тусклым он ни был на самом деле, режет глаза. Чёрт. Я совершенно забыл, что оставил всю свою семью у себя дома. Наверное, все ломают голову, куда, чёрт возьми, я пропал. Я оглядываюсь: вокруг куча подростков, сбившихся в кучу в объемных куртках. Думаю о том, что они сказали родителям прошлой ночью,и ждали ли кого-нибудь из них дома. Шум и скандал могут начаться в любую минуту. А я … . Я хватаюсь за голову, когда что-то с силой сжимает её изнутри, и меня начинает рвать. Я бегу к окну, распахиваю его и выблёвываю всё в снег. Когда желудок перестаёт судорожно выворачиваться, я вылезаю через окно и засыпаю теплую лужицу блевотни снегом. Руки начинают дрожать, когда накатывают воспоминания – обморок у ручья, тошнота рядом с мёртвой девочкой. Я мчусь, насколько быстро насколько могу, валясь с ног, к дому Хеймитча. Хеймитч раздражён тем, что его разбудили рано утром, но, увидев моё зелёное лицо, он чуть оживляется, явно забавляясь моей ситуацией. Он даёт мне какую-то мерзкую на вкус жидкость, на вкус как дрожжи и жидкая печенка, а также кофе, приговаривая: — Ещё разок вырвет, и тебе станет гораздо легче. Он прав. По крайней мере, желудку действительно легче, но головная боль и липкое, потное, противное ощущение на коже никуда не делись. С этим, предупреждает он, ничего не поделаешь, остается только проспаться. — К этому привыкают. Нужно немного практики. Я качаю головой. — Никогда больше. Никогда. — Я смотрю на него: я жалко скукожен в одеяле на его диване, и понимаю, что впервые он выглядит куда более собранным, чем я. — Ты был прав… на какое-то время всё будто перестало болеть, онемело… . Но это того не стоит. Должен быть способ получше. Он хмыкает. — Ну, дашь знать, если найдёшь. — Эм… кто-нибудь искал меня прошлой ночью? — Да. Твой отец заходил, спрашивал, не видел ли я тебя. Они думали, что ты пошёл к Эвердин. Потом, видимо, зашли и к ним, потому что позже приходила Китнисс, тоже спрашивала, не видел ли я тебя. Я чувствую, как лицо заливает жар. — Не волнуйся, — продолжает Хеймитч. — Я сказал ей, что ты иногда уходишь на долгие ночные прогулки. Я никому не говорил, где ты на самом деле был. — Откуда ты знал? — Я прикинул, что ты водишься с теми ребятами, которые думают, что очень ловко пробираются в пустые дома. У вас, городских, никакой скрытности. Это у вас от жизни без нужды и страха. — Ага, — говорю я, смутно извиняясь. Потом: — Это поэтому ты не стал рассказывать мне обо всём в конце Игр, например про то, что Капитолий взбесился из-за ягод и что Китнисс нужно было сильнее “подкрутить” роман? Потому что… ты думал, я проболтаюсь? Он прищуривается. — Пит, — говорит он медленно. — Как бы это сказать? Уши повсюду. И если ты Победитель, лучше не становится. Становится хуже. Возможностей для разговоров мало. Тебе стоит помнить об этом, когда ты тусуешься с друзьями. Им не пойдёт на пользу дружба с Победителем, если кто-то решит… навести порядок. Я мрачно оседаю на его диван. Значит… он говорит, что его дом прослушивается? И, возможно, мой тоже? И что если я буду проводить время с друзьями, с семьёй, то они тоже окажутся под прицелом Капитолия? Не поэтому ли он настолько абсолютно одинок? Я понимаю, что наши проблемы куда больше моей личной неспособности справляться с жизнью. — Хеймитч, — говорю я, — мне нужно найти способ выбраться из собственной головы. Взгляд, которым он на меня смотрит, невозможно прочитать. Если это жалость, я её не узнаю. Выражение жёсткое, неприятное. — Боюсь, парень, я не могу с этим помочь.