Глава 4

Я с хрипом просыпаюсь в темноте, и меня накрывает знакомая паника. Я вижу пещеру с пугающей точностью: бугристые гранитные стены, неровный низкий потолок, гладкая, холодная земля. Я сажусь и понимаю, что в темноте я один. Поднимаю руки и вижу, что они покрыты кровью. — Китнисс! — мой шёпот отзывается эхом в ушах. — Китнисс! Китнисс! Её снова нет. И паника давит на грудь. Сжимает горло, а я не могу и слова вымолвить, даже позвать её. Её нет. Я моргаю и просыпаюсь окончательно; сердце бешено колотится в те несколько секунд, прежде чем я понимаю, что это уже не сон. Потом я покорно жду, пока паралич не начнёт отступать, сгорая в колючем ощущении, будто миллион маленьких иголок впиваются в кожу. Наконец, когда разум возвращается в покалывающее тело, я вздыхаю и вытираю пот с лица. Когда я встаю, оказывается, что в доме холодно, мороз пробирает до костей. Сейчас конец января, уже третий месяц подряд бушуют зимние бури. Дом вокруг меня в темноте кажется призрачным, а вместе с дыханием из рта выходят белые облачка. Спустя мгновение растерянности я понимаю, что уснул в гостиной, лёжа, с чуть согнутыми коленями, на диване, который для меня немного коротковат. Я сползаю с дивана и понимаю, что всё это время крепко сжимал в кулаке кисть. Кладу её на приставной столик и, и еле двигаясь, иду к камину. Огонь в угольной топке давно погас, остался лишь пепел. Я открываю заслонку, подсыпаю угля и раздуваю его, пока искры снова не сливаются в пламя. Его должно было хватить на ночь, но иногда я так увлекаюсь работой, что забываю подложить угля, прежде чем лечь на диван и задуматься над текущей картиной. Я всё никак не привыкну, что все домашние заботы теперь лежат только на мне. Когда огонь разгорается, он освещает полукруг мольбертов в комнате. Обычно я здесь не рисую. Лучше свет либо в кабинете, выходящем на юг, либо в комнате в передней части дома, с большими восточными окнами. Но мне нужно взять часть картин в поездку, поэтому я расставил их все в самой большой комнате дома, выбираю те, что возьму с собой, подправлю детали. Весь этот процесс наполняет меня тревогой. По сути, я просто демонстрирую готовность быть занятым, как того требует Капитолий, никому на самом деле не важно, насколько они хороши, важно лишь, что они существуют. И всё же я ими довольно горжусь. Сегодня утром… подождите, утро ли это? Думаю я и щурюсь на часы на каминной полке. Да, четыре часа утра – прекрасно. …Утренние кошмары, впрочем, неудивительно. Сегодня, наконец, начинается Тур Победителей — и всё, что с ним связано, чего я так боялся. Раз уж ещё так рано, я начинаю печь хлеб. Как и охота для Китнисс, это мой способ занять себя и ухватиться за остатки того человека, которым я был до Игр. Я не пеку в больших объёмах для пекарни, как мы договорились, я работаю там только по воскресеньям после обеда, украшая торты для витрины. По утрам я делаю всего несколько буханок, это что-то привычное, неплохо занимает руки и почти не требует мыслей. Пока тесто поднимается, я снова осматриваю картины. Свет уже достаточно хороший, чтобы рассмотреть их в деталях. На поезд я сяду только ближе к полудню, так что ещё есть время что-нибудь заменить, если захочу. Но я решаю подождать и спросить мнение Порции. Она придёт через пару часов, чтобы помочь мне собраться. Когда я во второй раз вымешиваю тесто и снова ставлю его подходить, я решаю, что уже достаточно позднее утро, чтобы сходить в пекарню. Я одеваюсь и иду в город. После огромного провала с ужином в день зимнего Солнцестояние вся семья, кажется, наконец поняла, что мне по-прежнему тяжело. Между мной и остальными установились настороженные, аккуратные отношения, что уже лучше той угрюмой, молчаливой, временами злой атмосферы, которая была, когда я только вернулся. Я стараюсь смотреть на всё с их стороны: для них я богат, жив, с большего цел. Знаменит, чествуем, свободен от обязанностей. Моя замкнутая угрюмость, должно быть, казалась им совершенно непонятной. Объяснить это полностью невозможно, так что мост между нами каким-то образом должен строить я сам. Поэтому я просто улыбаюсь и слушаю, как у всех идут дела. У них у всех одно и то же: хлеб, хлеб и ещё раз хлеб. Печь его, продвигать, продавать. Жернова жизни крутятся без остановки. По крайней мере, у них есть хоть какое-то движение вперёд. Завтрак проходит быстро. Им нужно работать, а мне готовиться к поездке. Вернувшись домой, я вижу, что хлеб готов к выпечке, и ставлю его в духовку. Через несколько минут тёплый, сладковатый запах наполняет дом. Он делает этот странный дом чуточку похожим на настоящий и это облегчение, потому что мой старый дом теперь кажется таким чужим, будто я в нём вообще никогда не жил. Когда хлеб готов, у меня остаётся ещё около часа до прибытия команды из Капитолия, и я иду к дому Хеймитча. Я не стучу, он, скорее всего, всё равно спит, и открываю дверь в тёмную прихожую с привычным тошнотворным запахом. В доме холодно: проходя через кухню к столовой, я чувствую резкий поток ледяного воздуха откуда-то из открытого окна. И тут я слышу голоса. — Знаешь, если тебе так нужна мамочка, в следующий раз проси Пита… . Сцена в столовой могла бы быть тревожной, если бы я не знал участников. Хеймитч стоит, в общем-то, довольно прямо, сжимая нож, которым он указывает на Китнисс. Та сидит на подоконнике открытого окна, словно готовая в любую секунду сбежать. — О чем меня надо просить? — небрежно спрашиваю я, находя место на столе, чтобы поставить буханку хлеба. Я тянусь рукой к Хеймитчу, прямо к его ножу. — Разбудить меня без радикальных мер, грозящих воспалением легких, — отвечает Хеймитч и отдаёт нож. Я замечаю, что его волосы мокрые, и улыбаюсь. Пока Хеймитч вытирается собственной рубашкой, я нахожу одну из его бутылок с алкоголем, обмываю нож спиртом и сажусь резать хлеб. Хеймитч снова садится, потирая висок, и я протягиваю ему горбушку. Потом поднимаю взгляд на Китнисс. Она смотрит на меня своим привычным непроницаемым взглядом. В её тёмно-серых глазах я улавливаю отблески грусти и тревоги, но невозможно понять, из-за меня ли это, вопреки мне или вообще никак со мной не связано. Через пару часов мы снова будем в поезде, связанные друг с другом на две недели тура, и удивительно, насколько это похоже на наш первый отъезд из Дистрикта номер двенадцать. Несмотря на все признания и всю физическую близость на арене, не говоря уже о том, что мы обязаны друг другу жизнью, мы словно незнакомцы. — Угощайся. — неловко предлагаю я. — Нет, я поела в Котле, — так же неловко отвечает она. — Но все равно спасибо. — Пожалуйста. — Бр-р, — говорит Хеймитч. — Придется здорово над вами поработать перед выступлением. Китнисс отводит от меня взгляд, хмурится. — Помойся, Хеймитч, — говорит она, а потом разворачивается и исчезает в окне. Хеймитч и я какое-то время сидим в молчании. Я уже позавтракал, так что к еде не присоединяюсь, а просто смотрю, как он ест, и, как часто бывает, думаю о неразгаданной загадке, которой для меня является мой ментов. Повторы Голодных игр часто крутят по телевизору, но его Игры мне так ни разу и не попались, а сам он никогда о них не говорил, разве что предупреждал меня о личной цене, которую приходится платить за убийство других людей. — А что именно ты имеешь в виду под ”выступлением”, Хеймитч? — спрашиваю я. Он моргает. — Ты и сам понимаешь, парень. И да, понимаю. Камеры будут направлены на нас в каждом дистрикте, каждый день, в течение следующих двух недель. Им снова понадобится моё влюблённое лицо, мои восторженные признания в любви. Как и в ночь интервью в прошлом году, мне придётся играть роль, и снова выворачивать наружу все тайны моего по-настоящему влюблённого сердца, ради развлечения толпы. Только на этот раз будет ещё хуже, потому что теперь мои чувства действительно были отвергнуты. Мрачно я возвращаюсь к себе домой и только успеваю сесть перед камином, как раздаётся звонок в дверь. Это моя стилист и команда подготовки — Порция, которая придумывает мне одежду, и Джулия, Калла и Антония, яркие, разукрашенные девушки, отвечающие за мои волосы, ногти и кожу. Когда я шёл на арену, они приводили в порядок всё моё тело. Сегодня утром они просто сбривают щетину с подбородка, выщипывают пару выбившихся волосков бровей, наносят лёгкий крем от прыщей и тонкий слой макияжа, подравнивают волосы — они уже лезут в глаза и завиваются ниже шеи, и полируют ногти до идеальных полумесяцев. После этого я остаюсь с Порцией. Она одевает меня в тёплые, удобные брюки, белый свитер и новое пальто цвета полуночной синевы. — Что ты думаешь о картинах? — спрашиваю я её. — У тебя талант, Пит, — говорит она. — Жаль, что у тебя нет возможности учиться профессионально. Честно, если бы ты жил в Капитолии, ты мог бы этим зарабатывать. Но если ты продолжишь и будешь критично относиться к себе, ты выработаешь собственный стиль и станешь только лучше. Забавно, я не могу вспомнить ни одного художника из Двенадцатого Дистрикта. Конечно. Это роскошь – быть художником. Только победитель может позволить себе тратить на это время и иметь доступ к нужным материалам. — А ты… училась рисованию и всему остальному… где-то? — с любопытством спрашиваю я. Как житель дистрикта, я вообще не должен много знать о Панеме, но, возможно, привилегии победителя теперь распространяются чуть дальше. Порция на мгновение задумывается, будто задаётся тем же вопросом. — Да. Я училась в художественной академии. После школы. Там я и познакомилась с Цинной, — она улыбается. — Нас всё время ставили вместе в пары на проектах, и вот, пожалуйста! Цинна стилист Китнисс, и они с Порцией начали подбирать нам парные наряды задолго до того, как мы сыграли на арене роль несчастных влюбленных. Вообще, не исключено, что они обсуждали эту стратегию с Хеймитчем ещё до того, как я признался ему в своих чувствах к Китнисс. За последние месяцы у меня было много времени думать об этом, и я не могу отделаться от ощущения, что с самого начала существовал какой-то более крупный план, связанный со мной и, или Китнисс. Появляется Эффи Бряк, вся в мехах, золотых брюках и с поразительно ярким оранжевым париком. Я улыбаюсь ей, а она чмокает меня в обе щёки. — Какой красивый молодой человек! — восторженно восклицает она. — А где же эти картины, о которых я столько слышала? Судя по тому, как она радовалась регулярным отчётам о моих успехах, я не знаю, как она отнесётся к тематике — переродки, другие трибуты, порой сюрреалистичные попытки воссоздать галлюцинации, вызванные ядом ос-убийц. Наверное, она ожидала безобидных пейзажей или фруктов в мисках. Я замираю, но она ахает от восторга: — О, да это же прелесть! Перспектива! Светотень! Можно подумать, ты рисовал всю жизнь! — Спасибо, Эффи. Разумеется. То, что для меня ужас, безумие, скорбь и смерть, для неё всего лишь часть работы. — Мы всё это упакуем и отправим с тобой в поезд. А теперь я пойду к Китнисс и проконтролирую, как она выходит из дома. У меня на лужайке уже три камеры, и мне нужен кадр, где вы — двое Победителей приветствуюте друг друга. Порция, пусть Пит выйдет из дома и в ровно час дня пойдёт через лужайку к дому Китнисс. Я попрошу её встретить его на полпути. А потом — на вокзал! Она исчезает, а я смотрю на Порцию. — Это не слишком точный план, — сухо говорю я. — Под “приветствовать” она имеет в виду пожать Китнисс руку или…? Порция смотрит на меня почти так же, как Хеймитч. — Капитолий обожает немного спонтанности, — говорит она. Она сказала мне то же самое, когда я впервые приветствовал Китнисс после Игр, перед прямым эфиром. Тогда это закончилось примерно десятью минутами спонтанных поцелуев, вряд ли сегодня такое повторится. Я не собираюсь целовать того, кто этого не хочет. Но убедительное объятие, пожалуй, подойдёт. Снег начинает валить так, будто надвигается ещё одна метель, когда Порция открывает мне дверь и машет рукой, выпуская наружу. Я вижу Китнисс в дверях её дома. Я приклеиваю улыбку к лицу и иду к ней. Но она бежит. Поражённый, я ловлю её в объятия и один раз проворачиваю вокруг, прежде чем поскользнуться на мокрой траве. Я оказываюсь на спине, она — сверху. Я смотрю вблизи в её лицо: гладкая, светящаяся кожа, сияющие глаза, розовые влажные губы. Её взгляд на мгновение впивается в мой. Они пытаются что-то сказать, или, наоборот, что-то скрыть, я не уверен. Потом она облизывает губы и накрывает ими мои. Я закрываю глаза. Мои руки сжимаются на её плечах, пока поцелуй длится ещё чуть-чуть, ровно столько, чтобы его уже нельзя было назвать дружеским. С огромным усилием я сдерживаю свою часть объятий; я понимаю что это всё для камер. Я понимаю, что условия диктует она. Но… когда она отстраняется, в её глазах мелькает извинение, и вместе с тем крошечная искорка… Я вижу, я чувствую, что ей это не не нравится. Интересно, осознаёт ли она это сама? И понимает ли, что я это вижу? Потом она встаёт и берёт меня за руку, помогая подняться из снега.