Глава 5

Я прихожу в вагон-ресторан вторым — передо мной только Эффи, как всегда пунктуальная. Она откинулась на спинку стула и хмуро смотрит в планшет. Перед ней на столе разложена карта, и я с любопытством бросаю на неё взгляд, я никогда раньше не видел карты Панема; нам дают лишь самые общие представления о том, как Дистрикты расположены относительно друг друга и Капитолия. Но это оказывается не географическая карта, а железнодорожная схема: линии путей, точки станций и куча стрелок, указывающих во все стороны. — Дело не только в скорости, — говорит Эффи, словно я задал вопрос. — Дело в ритме. Расстояния между дистриктами разные. Нужно всё чтобы всё расчеты были просто идеальны. До поры до времени всё будет нормально, пока не дойдём до пересадки с Четвертого Дистрикта в Третий. — Поэтому мы в этот раз едем так медленно? Она кивает, даже не поднимая взгляд с записей. — Да. До Дистрикта номер Одиннадцать меньше трёх часов на максимальной скорости. О. Интересно. Репортёры Капитолия называют Одиннадцатый Дистрикт одним из внешних восточных дистриктов, как и Дистрикт номер Двенадцать. Но на всех фотографиях, которые я видел, он выглядит гораздо более равнинным и солнечным, чем Дистрикт номер Двенадцать, так что я всегда смутно представлял его где-то далеко на юге. Железнодорожная карта подтверждает, что он действительно южнее нас, но не показывает, насколько далеко. А учитывая, что максимальная скорость поездов Капитолия около 250 миль в час… — Что такое? Что смешного? — резко спрашивает Эффи, глядя на меня, когда я усмехаюсь. — Ничего, просто… ничего, — улыбаюсь я. Сейчас мне особенно хочется, чтобы здесь была Китнисс; она бы оценила шутку. Математика в нашем двенадцатом дистрикте почти полностью состоит из текстовых задач про поезда, которые ездят туда-сюда в Капитолий. К тому моменту, как к нам присоединяется Китнисс, мы с Хеймитчем, Цинной и Порцией уже едим суп, а я смеюсь над историей, которую Цинна и Порция рассказывают в два голоса, — о наплыве покупателей в их магазин за модой в стиле сойки-пересмешницы, нынешнего писка капитолийской моды. Всё это из-за того, что Китнисс в прошлом году вышла на арену с брошью сойки-пересмешницы. У этой птицы долгая история в отношениях между Капитолием и дистриктами, о которой, я сомневаюсь, жители Капитолия вообще знают. Они получились путем скрещения двух видов: обычные пересмешницы, и сойки-говоруны. Последние это переродки, выведенные Капитолием на подобии пересмешников для шпионажа за восстанием в Тёмные дни. Их использование прекратилось, когда мятежники сообразили, и использовали это уловку против Капитолия, и сойки-говоруны были выпущены на волю, чтобы вымереть, ведь были созданы только самцы. Однако птица сумела вернуться к своим природным корням, скрещиваясь с пересмешницами, несмотря на генное вмешательство, и их потомок, сойка-пересмешница, стал удивительно красивым сочетанием двух видов: певцом и сигнальщиком с поразительным талантом. Если задуматься, сойка-пересмешница — одна из редких побед Панема над Капитолием; любопытный модный символ, который его жители решили перенять. В моих болезненных личных поисках хоть какого-то смысла, пользы, причины сейчас существовать, мне стоит об этом помнить. Позже я сижу у себя в комнате и размышляю над своими картинами, пытаясь понять, не это ли и есть цель, предназначение. Они мне нравятся, правда. Но этого недостаточно. Этого слишком мало, что перекрыть остальное. Я снова и снова представляю Китнисс, которая за ужином была, в отличие от остальных, тихой и сдержанной. За месяцы моего самовлюблённого, добровольного изгнания я слишком мало думал о том, через что она прошла после Игр. Возможно, у неё больше поддержки, чем у меня, но и я знаю, что это так, как бы ни сочувствовали ей мать, сестра или даже Гейл, они не могут понять её так, как могу я. И она мне нужна именно по этой причине. Не для того, чтобы облегчить боль безответной юношеской влюбленности, с этим я должен разбираться сам. Даже не для того, чтобы продолжить какую-то дружбу, которая начала зарождаться в Капитолии. Я знаю, что она одна среди всех в Дистрикте номер двенадцать, даже среди всех, включая Хеймитча, поймёт: не спрашивать меня об Играх, не жалеть меня из-за потери ноги, не поздравлять с удачей, не завидовать поездке в Капитолий. Она точно знала бы, что сказать или где промолчать. Мне это нужно. Ну почему я был таким дураком? Я не знал, что сказать, и поэтому сказал именно то, что не следовало, задал именно тот вопрос, который не стоило задавать. Возможно, в этой поездке я смогу всё исправить. В конце концов, что бы ни случилось в будущем, мы навсегда останемся соседями в Деревне победителей и вместе будем менторами на Играх. Спать в поезде ничуть не легче, чем дома. Я допоздна сижу с Порцией и Цинной, и они учат меня карточным играм. Потом я еще дольше не ложусь спать, работая над своей речью для Одиннадцатого Дистрикта. Капитолий прислал нам с Китнисс отполированные речи для каждого дистрикта. Поскольку нас двое, комментарии разделили пополам: я начинаю каждую речь, а Китнисс её заканчивает. Но Дистрикт номер Одиннадцать заслужил куда большего, чем капитолийские слова. Рута и Цеп были трибутами из одиннадцатого, и мы с Китнисс обязаны им жизнью. Китнисс объединилась с Рутой. Цеп, в благодарность за этот союз, пощадил её у Рога изобилия, когда её жизнь полностью от него зависела. Я знаю, как она была убита горем из-за смерти Руты; я помню, как её потрясла даже смерть Цепа, хотя он был серьёзным препятствием для нашего выхода с арены живыми. Так что нужно что-то сказать, что-то особенное об этих двух трибутах, которые, как и мы, были из одного из бедных, отдалённых дистриктов. Поздним утром следующего дня Эффи находит меня, я всё ещё царапаю заметки на капитолийских карточках. За ней следует моя команда подготовки, которая приводит меня в порядок для Порции. Когда с этим покончено, я иду в вагон-ресторан на щедрый поздний завтрак и ем с аппетитом. Цинна и Порция встречают меня улыбками, и мы продолжаем разговоры, начатые ещё прошлой ночью. Хеймитч выглядит ожидаемо измождённым и ковыряет булку, которую на самом деле так и не ест. Китнисс появляется поздно — одетая и накрашенная, но угрюмая. Нет, куда хуже. Она выглядит подавленной. Цинна спрашивает её, чем она занималась этой зимой, но она отмахивается ответом “да ничем, в общем-то” и отпивает бульон. Поезд останавливается, и Эффи выскакивает из вагона-ресторана, чтобы выяснить, что происходит. Когда она возвращается, её лицо почти такое же оранжевое, как парик. — Ну что ж, случилась, представьте себе, неисправность. Мы застряли, пока её не починят. Потеряем как минимум час. Неизвестно откуда, она вытаскивает планшет и начинает яростно вычёркивать пункты, что-то дописывать и бормотать себе под нос. Китнисс внезапно взрывается: — Эффи, да всем наплевать! Нет, правда наплевать! — добавляет она уже оборонительно, когда мы все на неё уставились. Затем она встаёт и уходит. Хеймитч стонет и начинает подниматься, но я его останавливаю. — Нет, Хеймитч. Я с ней поговорю, — говорю я твёрдо. Китнисс легко найти, поскольку, что неудивительно, она просто выбежала из поезда — одна из ближайших дверей распахнута настежь, и от неё разносится звук негромкой, но настойчивой сигнализации. Я игнорирую его и спрыгиваю на твёрдую землю. Зима, похоже, сюда не добралась, где бы мы ни были и как бы далеко на юг ни уехали. Тепло, светит солнце. Местность более ровная, чем в Дистрикте номер Двенадцать, но не совсем плоская, и приятно зелёная. Я смотрю в сторону хвоста поезда и вижу Китнисс, она сидит у путей. Когда я подхожу, она не поднимает головы, только зло смотрит в землю. — Знаешь, у меня нет настроения слушать нотации, — огрызается она. — Хорошо, постараюсь быть кратким. Я сажусь рядом с ней в траву и поправляю протез, при осторожных движениях он почему-то всегда стремится пойти не в ту сторону, что правая нога. Она наблюдает за мной. — Я думала, это Хеймитч. — Нет, он еще не догрыз свою булку. Что, неудачный день? — Да так. Я смотрю на неё и глубоко вдыхаю. Это момент, чтобы попытаться исправить всё, что я испортил за последние полгода; будет больно, очень больно, с какой стороны ни глянь. — Слушай, Китнисс, я все хотел с тобой поговорить о своем поведении. Ну, тогда, в поезде. По дороге домой. Я ведь знал, что между тобой и Гейлом что-то есть. Я с трудом сглатываю, но продолжаю: — И ревновал – еще прежде, чем нас объявили парой. Я был не прав: Голодные игры закончились, и ты мне ничем не обязана. Прости. Она удивлённо смотрит на меня. — Ты тоже прости, — говорит она, что приятно, пусть и непонятно. — Тебе-то за что извиняться? — отвечаю я, стараясь объективно смотреть на вещи. — Ты спасала наши шкуры. Просто мне как-то не по душе, что мы шарахаемся друг от друга в реальной жизни, а перед камерами валяемся в снегу. Вот я и подумал: если не буду строить из себя... ну, ты понимаешь, обиженного мальчишку, мы бы могли стать... не знаю... друзьями? Её лицо пересекает тревожная улыбка. — Ладно. — Что-то не так? Она отворачивается, снова хмурясь, и начинает выдёргивать сорняки. Значит… дело, наверное, во мне. И, скорее всего, в её раздражении из-за романтической стратегии, которую я начал, и из-за необходимости снова к ней возвращаться, разрушая её жизнь. Но я решаю во что бы то ни стало вытащить из этого разговора хоть что-нибудь, хоть искру чего-то. — Ладно, давай потолкуем о чем-нибудь попроще. Представляешь, ты рисковала жизнью ради меня на арене... а я до сих пор не знаю, какой твой любимый цвет. На этот раз её улыбка искреннее — она невольно кривит губы и поднимает на меня взгляд. — Зелёный. А твой? Я задумываюсь. Я люблю все цвета — какие-то больше, какие-то меньше, в разное время. Но перед глазами возникает образ — сумерки арены, которые я безуспешно пытаюсь запечатлеть в красках последние пару месяцев, и тот особенно ускользающий цвет: прозрачный персиковый, с оттенками розового и жёлтого. Как огонь, если бы огонь был мягким, словно сахарная пудра. — Оранжевый. — Да? Как парик у нашей Эффи? — Нет, более нежный оттенок. Скорее, как закатное небо. Она прищуривается, будто представляя себе этот цвет, и слегка кивает, затем почти застенчиво смотрит на меня. — Говорят, будто все без ума от твоих картин, а я ни одной не видела. Жалко. — Так ведь у меня с собой их целый вагон, — отвечаю я, вставая и протягивая ей руку. — идём. Она без колебаний берёт мою руку; её пальцы тёплые и крепкие. Перед тем как мы идём в мой вагон, она заходит извиниться перед Эффи, да так пылко рассыпается в извинениях, что, мне кажется, даже Эффи должна бы это раскусить, но та, похоже, считает всё абсолютно уместным. Я достаю картины из ящика, в котором их перевозят, и раскладываю одну за другой на своей кровати. Китнисс хмурится, разглядывая их, и я начинаю немного нервничать. Может, ей не понравится, что так много из привезённых мной картин вообще-то о ней. Я тревожно жду её оценки. — Нравится? — наконец спрашиваю я. Она качает головой и смотрит на меня с печальной улыбкой. — Мерзость, — говорит она. — Ты воскрешаешь то, о чем я все это время мечтала забыть. Как тебе вообще удалось удержать в голове столько подробностей? — Я вижу их каждую ночь. Её выражение мгновенно смягчается сочувствием. — Да, я тоже, — шепчет она. — Ну и как, рисование помогает? Я пожимаю плечами. — Не знаю. Вроде бы стало немного легче уснуть. По крайней мере, хочется в это верить. До конца я от снов не избавился. — Возможно, и не избавишься, — говорит она буднично, хотя в глазах мелькает отстраннёность. — Как Хеймитч. — Пожалуй, — соглашаюсь я. — Но лучше уж просыпаться с кистью в руке, чем с острым ножом. — Я внимательно смотрю на неё. — Значит, тебе не понравилось? — Нет. Хотя сделано потрясающе. Правда, — говорит она, и я невольно краснею. — А ты не хочешь полюбоваться на мой талант? Цинна потрудился на славу! Я смеюсь. Про линию одежды Китнисс я уже всё слышал прошлой ночью. — В следующий раз. В этот момент поезд гудит, и мы снова приходим в движение. — Подъезжаем, — говорю я, снова протягивая ей руку. — Дистрикт номер одиннадцать, давай взглянем на него. Мы идём в последний вагон поезда — это салон с сиденьями, у которого боковые окна полностью открываются (по крайней мере, когда поезд движется с приемлемой скоростью), позволяя пассажирам чувствовать открытый воздух и ветер от движения. Вид на бескрайние равнины, с солнцем или без, заставляет меня скучать по холмистой местности дома. Но спустя несколько минут пейзаж меняется. Поезд замедляется, входя на территорию Дистрикта номер Одиннадцать, и с нашего места нам удается увидеть, как за нами с ушущающей безнадежностью захлопываются тяжелые пограничные ворота. Ограждение здесь и выше, и куда более пугающее, чем забор вокруг Двенадцатого Дистрикта. Оно целое, не провисшее и без заметных прорех, а витки колючей проволоки наверху выглядят ухоженными. К земле забор прикреплён массивным металлическим основанием. Однообразная равнина внезапно сменяется полями. Поля сливаются с линией неба, я не вижу им конца, всё это напоминает мне территорию Цепа на арене: секции разных культур, высоких, зелёных и жёлтых, некоторые из них цветут. Поля разделены рядами маленьких лачуг. Люди согнуты пополам среди посевов. Они собирают урожай или, возможно, пропалывают участки. Вдоль железной дороги, примерно через каждые пару сотен ярдов, стоят сторожевые вышки с оружием, в которых дежурят миротворцы. — Что-то новенькое, — говорю я. Когда мы проезжаем мимо, работники на полях выпрямляются и смотрят нам вслед; их лица скрыты под широкими полями соломенных шляп. Безумной радости жителей Капитолия, с которой нас встречали, когда мы были трибутами, здесь нет и следа. Лица мрачны. Мы ожидаем, что вот-вот остановимся на станции, но поезд едет и едет всё дальше. Даже на той медленной скорости, с которой мы сейчас движемся, мы могли бы проехать Дистрикт номер Двенадцать насквозь три или четыре раза, прежде чем Эффи наконец находит нас и сообщает, что пора переодеваться. Поезд всё ещё в движении, когда мы собираемся, чтобы получить от Эффи последние указания. Я приподнимаю брови, глядя на Китнисс: на ней оранжевое платье с пышными рукавами и узором из листьев, вышитых золотой нитью. Я знаю, что выбор нарядов не зависит от неё, так что цвет, так скоро после нашего разговора может быть лишь совпадением. — На станции нас встретят и отвезут на главную площадь. Вы поприветствуете толпу с веранды; мэр вас представит, и тогда вы зачитаете текст, который мы вам прислали. Я бросаю взгляд на Китнисс. — Хочешь, я прочту всё целиком? — спрашиваю я, помня, как она ненавидит выступать на сцене. Она качает головой. — Я отрепетировала свою часть, — говорит она. — Но… я знаю, что мы должны сказать что-то… о Руте и Цепе. — Она сглатывает. — Я просто… не смогла придумать, что написать. — У меня есть кое-что, что подойдёт нам обоим, — говорю я. — Правда? — она удивлённо улыбается. — Конечно. Нужно только поменять несколько местоимений, — отвечаю я, улыбаясь в ответ. Наконец, наконец-то поезд останавливается. Цинна быстро поправляет Китнисс причёску, а Порция смахивает пылинки с моего пальто. Мы выходим и нас сразу же окружают миротворцы, которые сопровождают нас к бронированному грузовику. Как и всё остальное, что мы уже успели увидеть в Дистрикте номер Одиннадцать, поездка от станции отдаёт гнётом и подавлением. Эффи возмущается, что с нами обращаются как с какими-то преступниками. Мы выходим у заднего входа в Дом правосудия, который по размерам примерно такой же, как наш, но, к удивлению, выглядит ещё более обветшалым. Нас встречают операторы Капитолия и прикрепляют к нам микрофоны. Китнисс выглядит оцепеневшей и бледной, поэтому я беру её за руку, когда Эффи почти силой выводит нас на веранду. Мэр заканчивает вступительную речь, когда мы выходим на солнце. Я с любопытством смотрю на центр города, который во многом похож на наш. Только выглядит он более заброшенным. Краска облупилась, в окнах лавок, тех, что, как я предполагаю, соответствуют торговым магазинам в двенадцатом, выбиты стёкла. Камеры установлены на крышах напротив нас, но там же и оружие, и миротворцы. Горожане перед нами плотно согнаны в огромную толпу, и она куда более многочисленная, чем всё, что Двенадцатый Дистрикт смог бы собрать даже в лучший день. Они поднимают к нам лица, и я сразу замечаю две вещи. Во-первых, население здесь куда более разнообразно, чем у нас. Оттенки кожи варьируются от пепельно-белого до тёмно-коричневого. Они не разделены так, как мы делимся в двенадцатом, на торговцев и шахтёров, а перемешаны в плотной массе. И во-вторых, хотя оттенки их кожи сильно разнятся, на всех лежит печать одного и того же сурового, голодного выражения – клеймо, которое связывает их куда более крепкими узами, чем цвет волос или кожи. Я следую за взглядом Китнисс вниз, к подножию лестницы, где на почётных местах сидят семьи Цепа и Руты, под знаменами с их портретами. В семье Цепа молодая женщина, высокая, широкоплечая и внушительная, как и он сам, и очень старая женщина. В семье Руты оба её совсем молодых родителей и четверо маленьких детей, невероятно крошечных, как и сама Рута. В двенадцать лет она и так была достаточно маленькой, а из-за своей хрупкости выглядела ещё младше. С болью я вспоминаю, как она, словно тень,следовала за мной и Китнисс в тренировочном центре. А потом мёртвую, с копьём, пронзившим её живот. Самый наглядный пример пренебрежения Капитолия к невинности, к элементарной человеческой порядочности. Формально её убил другой ребёнок — Марвел, трибут из Первого Дистрикта. Но кто засунул его на арену изначально? Прошлой ночью я обдумывал безумное решение — предложить нечто большее, чем просто слова, чтобы утешить семьи Руты и Цепа, а лица внизу толкают меня за эту грань. Я лишь смутно осознаю, как маленькая девочка вручает мне букет цветов, прежде чем я начинаю капитолийское обращение, восхваляя Дистрикт номер Одиннадцать за то, что он послал на Игры своих способных трибутов. Китнисс тихо произносит заключительные слова. Затем она вопросительно смотрит на меня. Я закрываю глаза и считаю до трёх. — Мы с Китнисс хотим сказать ещё пару слов про Цепа и Руту, потому что, разумеется, мы должны им больше, чем большинству других трибутов, которые были с нами на арене. У них были совершенно разные сильные стороны, но оба они были невероятными. Они принесли честь вам всем, дойдя до финальной восьмёрки, и не через насилие, а потому что были достаточно умны и умелы, чтобы выжить. И Цеп, и Рута помогли сохранить Китнисс жизнь — а значит, и мою тоже, и мы никогда не сможем отплатить за этот долг. Я делаю паузу, перевожу дыхание. — Понимаю, это ни в коем случае не восполнит ваших потерь, но мы решили отдавать пострадавшим семьям месячную часть нашего с Китнисс выигрыша – ежегодно, пока будем живы. По толпе прокатывается общий вздох, и на мгновение угрюмость на их лицах преображается, в основном растерянностью. Я бросаю взгляд на Китнисс и вижу, что она смотрит на меня так, словно видит впервые. В её глазах стоят слёзы, и она, встав на цыпочки, целует меня прямо в губы. Я предполагаю, что Эффи, а может, даже Хеймитч накричат на меня, когда мы окажемся внутри. И я также понимаю, что на самом деле не существует чёткого механизма, позволяющего выполнить обещанное. Но я полон решимости, если это вообще возможно, добиться, чтобы это было сделано. Мэр выходит вперёд, возможно, с некоторым опозданием, и вручает каждому из нас тяжёлую табличку. Он жестом приглашает нас обратно к дверям Дома правосудия, когда Китнисс вдруг вскрикивает: — Подождите! И делает шаг вперёд. — Пожалуйста, подождите! Толпа, уже начавшая было шевелиться, мгновенно замирает, так что её голос разносится над головами людей. — Хочу поблагодарить трибутов Одиннадцатого дистрикта, — с трудом произносит она. Потом прочищает горло и продолжает уже увереннее: — Мы с Цепом поговорили всего лишь раз; ему хватило этого, чтобы сохранить мне жизнь. Мы не были лично знакомы, но я всегда уважала его. За силу. За отказ играть по чужим правилам. Профи с самого начала звали Цепа к себе – он отказался. И я прониклась к нему уважением. В воздухе повисает тишина, странное ощущение ожидания. — С Рутой было иначе, — продолжает она, — Я словно знала ее всю жизнь, и она будет вечно со мной. Все красивое напоминает о ней. Желтые цветы на Луговине возле дома. Сойки-пересмешницы, поющие на деревьях. А главное – моя младшая сестра Прим. Она мягко добавляет: — Благодарю за ваших детей. Потом поднимает подбородок, словно повторяя момент на арене, обращается к толпе. — И спасибо вам всем за хлеб. Из молчаливой толпы раздаётся свист — четыре ноты, те самые, которые Китнисс пропела в конце Игр и которые, как она мне сказала, были мелодией Руты. Это мужчина, настолько старый, что его смуглая кожа выцвела до цвета пергамента, стоит прямо по центру, у переднего края толпы, недалеко за тем местом, где сидят семьи Руты и Цепа. Затем толпа вдруг, словно по сигналу, прижимает три средних пальца к губам и протягивают их вверх. Мой разум отказывается это понимать. Это знак Дистрикта номер Двенадцать, исключительно Дистрикта номер Двадцать, как я всегда считал. Знак и прощания, и уважения, обычно используемый на похоронах. Когда Китнисс в прошлом году вызвалась заменить свою сестру на жатве, мы приветствовали её этим же жестом. Даже тогда он как будто начал распространяться по толпе. Но сейчас этот жест возникает одновременно, словно был заранее спланирован. Словно упоминание хлеба стало каким-то сигналом. Но… как? Зачем? Затем это проявление растворяется в более привычной реакции, толпа начинает аплодировать. Китнисс поворачивается к нам с шоком на лице. Но там не просто удивление, она очень напугана. Нам срочно нужно уйти внутрь, и я кладу руку ей на спину, подталкивая вперёд. Но у дверей она останавливается и пошатывается. — Что с тобой? — Ничего такого. Просто голова закружилась, — отвечает она. — Солнце такое яркое. Ой, я забыла свои цветы, — говорит она, взглянув на мой букет. — Сейчас принесу. — Я сама. Мы одновременно оборачиваемся к толпе. И в этот момент из людей вырывается испуганный звук. Двое миротворцев тащат наверх по ступеням старика, который свистел, туда, где мы только что произносили речи. Его ставят на колени. И простреливают его голову.