Глава 6

Миротворцы тут же окружают нас, но уже слишком поздно. Я видел розовое облако крови и плоти. Затем замечаю оружие, прижатое к Китнисс, хоть и вдоль тела, но его близость всё равно заставляет меня вспыхнуть от ярости. Я отталкиваю миротворца от неё. — Идем-идем! Мы всё поняли, мы уходим! Возможно, это не самый дипломатичный поступок в моей жизни, но я ни о чём не могу думать, кроме как о том, чтобы увести её подальше от их оружия. Я обнимаю Китнисс за плечи и веду обратно в Дом Правосудия. Внутри мы, пошатываясь, подходим к месту, где стоят Хеймитч, Эффи, Порция и Цинна, уставившись в экран, висящий на стене. На нём нет изображения, только помехи. Эффи первой замечает нас и бросается навстречу; её тёмно-оранжевый парик слегка съехал набок. И я неожиданно рад её видеть, словно мы сорвали яркую, глупую оболочку этого мира и обнажили скрытые под ней ужасы, и теперь мне отчаянно хочется снова всё прикрыть. — Что случилось? — спрашивает она. — После прелестной речи Китнисс у нас почему-то пропала связь, а потом Хеймитчу померещился выстрел. Я ему говорю: чепуха.. Я перестаю её слушать и смотрю на Хеймитча. Серый оттенок его лица говорит больше любых слов. Он знает. — Ничего не случилось, Эффи, — говорю я, собирая остаток спокойствия. — Какой-то старый фургон газанул. В этот момент раздаются ещё два выстрела, и я чувствую, как Китнисс дрожит под моей рукой. — Вы оба – за мной. Хеймитч проходит мимо нас, и мы спешим следом. Он направляется к главной лестнице, мы поднимаемся за ним на площадку, затем через двойные двери попадаем в огромный зал с креслами и диванами, столами, уставленными фруктами, водой и вином. Наша одежда висит на вешалке на колесиках у стены. Хеймитч останавливается, оглядывается, затем, прижав палец к губам, двумя быстрыми движениями срывает микрофоны, прикрепленных на петельки к нашей одежде и запихивает их под диванную подушку. Он машет нам, и мы бежим за ним — вверх по ещё одной лестнице, через лабиринт коридоров и старых комнат, пока не оказываемся на чердаке, покрытом пылью и паутиной, заваленном старой мебелью, игрушками, ящиками и оружием. Он задвигает лестницу и закрывает люк, и мы некоторое время стоим в полумраке, глядя друг на друга. Всё это время Хеймитч к чему-то прислушивается и вслушивается. Я не понимаю, что происходит, но лицо Китнисс выражает то же, что и Хеймитча, так что, чем бы это ни было, для них обоих это не стало полной неожиданностью. — В чем дело? — наконец спрашивает он. Я смотрю на Китнисс, но её губы плотно сжаты. Поэтому я сбивчиво пересказываю ему всё, безуспешно пытаясь прочитать что-то по его каменному лицу. — Что здесь творится, Хеймитч? Но он смотрит на Китнисс. — Лучше ты ему расскажи, — говорит он. Я резко поворачиваюсь к ней, но она опускает взгляд, едва заметно качая головой. — Китнисс? — спрашиваю я. Она вздыхает, затем поднимает на меня глаза с таким сильным выражением сожаления, что я готовлюсь к худшему. — Так, — начинает она. — Хорошо… значит так. Прямо перед нашей отправкой в Тур из Дисктрикта номер Двенадцать, вчера, Президент Сноу пришел ко мне. Прямо в мой Дом. — Что?! — Он сказал, что люди в Дистриктах нам не поверили в конце Игр. И что из-за того, что они поверили во что-то другое насчёт конца Игр… некоторые из них на грани восстания. Я ошарашенно смотрю на неё. — Восстания? “Не поверили? О чём ты говоришь? — Он сказал, что когда я… когда мы… достали ягоды вместо того, чтобы, ну… убить друг друга, некоторые Дистрикты восприняли это как.. что-то вроде вдохновения для мятежа. — Она пожимает плечами, будто рассказывает о забавном недоразумении. — Он сказал, что я… что мы должны доказать Дистриктам, что это не был акт неповиновения, а что всё произошло потому, что мы так… любили друг друга. Он пригрозил… Она останавливается, зажмуривает глаза. — Он пригрозил, что за восстаниями может последовать война, если мы не сможем всё быстро подавить. Он сказал, что Сенеку Крейна, распорядителя Игр, который позволил нам обоим выжить, казнили. И он угрожал моей семье и… друзьям. Он предупредил меня, что знает, что мы не поддерживали… этот образ влюбленных. Он даже знал, что Гейл однажды меня поцеловал. Хеймитч шевелится, но я словно врос в пол. Китнисс внимательно смотрит на меня, будто молча умоляя понять. Я не нахожу слов, вообще никаких и она, заметно сглотнув, просто… продолжает говорить. Впервые в жизни меня раздражает звук её голоса. — Я должна была все исправить во время тура. Уверить сомневающихся, что тронулась от любви. Остудить закипевшие страсти. А вместо этого – что получилось? Трое убиты. Все, кто сегодня пришел на площадь, будут наказаны. Она плюхается на старый диван. И она, и Хеймитч смотрят на меня, ожидая реакции, словно я ребёнок, которого они чем-то расстроили. Волна гнева, состоящая из смеси разочарования, обиды и и ужаса накрывает меня. У меня почти кружится голова от этого чувства. Её слова наконец доходят до меня и приносят страшное осознание: своим молчанием она сделала меня соучастником тех смертей, которые происходят сейчас снаружи. — Выходит, и я подлил масла в огонь, — говорю я, — со своими деньгами Сбоку от меня на столике стоит какой-то предмет, может старая лампа или что-то вроде того, и я со злостью смахиваю её. Она падает, стекло и пыль разлетаются, и в какой-то степени это успокаивает. Но когда я смотрю на ладони, тени на них вызывают воспоминание о крови. Я в упор смотрю на побледневшую девушку. — Пора уже прекратить эти игры! Вы двое шушукаетесь, делитесь тайнами, а меня даже не посвящаете. Словно я невменяемый тупица или слабак, недостойный доверия. — Это не так... — начинает она, словно этими словами можно хоть что-то исправить. — Именно так! Китнисс, у меня в Двенадцатом дистрикте тоже остались родные, друзья. Думаешь, их это не коснется? Боль внутри меня теперь почти физическая, жгучая. Почему, чёрт возьми, она просто не дала мне умереть? Честно, это было бы лучше, чем выносить такую жизнь. — Или после всего, что мы вместе перенесли на арене, я до сих пор не заслуживаю обыкновенной правды? Она опускает глаза, и вмешивается Хеймитч. —Ты всегда был хорош и надежен, Пит. Так умно вел себя перед камерами. Я не хотел ничего портить. Я несколько секунд смотрю на него. Вел себя перед камерами? Значит, я всё ещё играю какую-то роль в чьём-то спектакле. А между тем я только что видел, как человеку разнесли голову. Настоящая жизнь врывается в представление. — И переоценил мои способности, — с яростью бросаю я. — Сегодня я все угробил. Что теперь будет с родными Руты и Цепа? Я подарил этим людям светлое будущее? Да им повезет, если они доживут до вечера! Мысль о тех хрупких детях, братьях и сёстрах Руты, маленьких и недоедающих, как она сама, но таких же яростных, таких же достойных спасения, застилает мне глаза слезами. И я вижу других людей. Других, которых не смог спасти. Тоже детей. Дилана. Бет. Неона… Между мной и Хеймитчем на полке стоит безголовая статуэтка, и в ней меня раздражает абсолютно всё, если уж быть сломанной, так хотя бы ломайся уже до конца. Я швыряю её через всю комнату, доводя дело до логического завершения. Остальные даже не реагируют, словно, конечно же, они этого и ждали: истерики от меня, от ребёнка, которому ничего не позволено знать, и им остаётся лишь подождать, пока это пройдёт. Но в конце концов Китнисс шевелится и смотрит на меня, и я вынужен посмотреть на неё. — Хеймитч, он прав, — говорит она. — Зря мы молчали. Даже тогда, в Капитолии. Ах да. Ещё кое-что, о чём я долго не думал. Вещи, которые дошли до меня уже после возвращения домой, когда я вспомнил всё, что происходило на Играх: снотворный сироп чтобы мной управлять; еда, присылаемая в награду за то, что она делает вид, будто я ей нравлюсь. Я всё еще не могу смириться с этим – быть благодарным за свою жизнь и одновременно ненавидеть вымысел, который её спас. — На арене вы тоже как-то между собой общались?Не обращая внимания на меня? — Нет, Публично – нет. Просто я догадывалась, чего он хочет, по прилетевшим или не прилетевшим подаркам. Всё это нахлынуло с новой силой: ощущение, что я лишний трибут; готовность отдать за неё жизнь, и ни капли признания в ответ. И Хеймитч, от которого ничего не добиться, кроме хмурых взглядов и напоминаний «оставайся в живых», будто это хоть немного дельный совет. — Что ж, у меня такой возможности не было. Мне ведь не присылали подарков, пока не появилась ты. Она резко смотрит на меня. Она знала это и раньше, но, возможно, никогда по-настоящему не задумывалась, каково это было для меня. В её взгляде столько сожаления, что мне почти хочется её простить. — Слушай, парень... — начинает Хеймитч. Но я точно не собираюсь его слушать. Я просто не могу быть уверен, говорит ли он правду или просто то, что хорошо сыгрет в очередном плане, над которым он работает. Я так хотел ему доверять, и был обманут, снова. С меня хватит. —Не трудись. Знаю: тебе пришлось выбрать одного из нас. Я сам хотел, чтобы это была она. Но теперь все иначе. На улице умирают люди, а сколько еще погибнет, если мы не справимся? Я лучше Китнисс держусь перед камерами. Мне не нужны советчики. Нужно только одно: знать, во что ввязываюсь! — С этого дня недомолвкам конец. Я качаю головой. — Да уж, надеюсь. Затем разворачиваюсь, распахиваю дверь и спускаюсь по откидной лестнице. Я какое-то время блуждаю по коридорам и лестницам, пока не нахожу большую площадку и широкую мраморную лестницу. Захожу в просторную комнату и, конечно же, вижу Порцию, она терпеливо сидит на диване и ждёт меня. Она улыбается. — Ты в порядке? — Бывало и лучше. — Хочешь поговорить? — Нет. — Я пытаюсь улыбнуться. — Во-первых, не уверен, что мне можно. — Поняла. Готов переодеваться к ужину? — В любой момент, — отвечаю я и позволяю ей увести меня. Она приводит меня в роскошную гостевую спальню, и пока я принимаю душ, я разбираю всю свою злость по нитям, разделяя её на управляемые части. Фрустрация выдохлась, разлетелась на куски там, на чердаке. А вот что касается страха? Он извечный. Вся моя грусть это лишь раздутая жалость к себе, это задетое самолюбие по сравнению с остальным, просто смешно. Чёрт возьми, мы вляпались в совершенно новый уровень проблем, и хотя да, мне, конечно, следовало это понять раньше… я немного скучаю по тем временам, когда был в неведении. Но теперь, когда я всё знаю, мне нужно попытаться найти способ простить Китнисс и Хеймитча, потому что мир рухнет,буквально, если мы не будем держаться вместе. Я пытаюсь утешить себя мыслью, что они так уверены в моей способности толкать речи что они искренне считают, будто я приношу какую-то пользу этому делу. Мой талант перед камерами настолько недавнее открытие, что я сам постоянно удивляюсь. Но… всё равно что-то не сходится. Возможно, так рассуждал Хеймитч, это на него похоже. Но я ни на секунду не верю, что решение Китнисс не посвящать меня в происходящее имеет к этому хоть какое-то отношение. Это снова всё из-за этого “романа”. Она не может говорить об этом, потому что её это слишком расстраивает или смущает. И потому что она никогда по-настоящему не могла говорить со мной о Гейле. (И, как оказалось, это не так серьезно как я думал. Он поцеловал меня один раз? Это было совершенно неожиданное признание. Зачем она вообще это сказала? И почему меня это так задевает? Ох, старая добрая ревность, она тоже извечна.) Проблема в том… проблема в том… от этого не сбежать. И это не остановить. Возможно, я и начал всё это, слепо воврашись в стратегию несчастных влюбленных, но уже всё давно вышло из-под моего контроля. Наша с Китнисс история теперь принадлежит Капитолию, и любая, даже самая маленькая надежда на то, что когда-нибудь между нами могла бы возникнуть настоящая искра, может со временем, когда весь этот кошмар останется позади, растворяется как пустой тёплый пар. Этот кошмар никогда не останется позади. Через дней десять мы снова будем в Капитолии. Через несколько месяцев, опять там, на Играх, снова держась за руки и целуясь для камер. И через год. И ещё через год. И каждую секунду она будет это ненавидеть. Если только, вдруг приходит мне в голову, восстания действительно существуют. Если действительно назревает мятеж. Но это кажется абсурдным. Жители дистриктов сломлены, слабы и безоружны. Я легко могу представить, как они вдохновляются Китнисс, очень легко. Но она… исключение. Ошибка. Она не росла в угнетении, как большинство из нас. У неё был отец, который игнорировал ограничения Капитолия так, будто их не существовало. И учил её тому же. Чтобы поддерживать восстание, нужны сотни таких, как она, в каждом дистрикте. Разве я ошибаюсь? Когда я выхожу из душа, кожа у меня розовая и сморщенная, а голова идёт кругом от мыслей. Я вздрагиваю, увидев в комнате не только Порцию, но и Хеймитча. Я хмурюсь, завязывая полотенце на талии. — Что? — Пит, — говорит он. Потом делает паузу, слишком долгую. Не надо, думаю я. Не надо. Не выдумывай ничего. Просто скажи. — Я знаю, ты злишься, и я это понимаю. Правда. Но ты не можешь злиться на Китнисс. Точно не за это. Я ещё тогда, в Капитолии, сказал ей что лучше всего ты действуешь спонтанно, и она просто продолжала эту стратегию. Очевидно, теперь обстоятельства изменились. — Я не злюсь на Китнисс, — говорю я, понимая, что он снова лукавит, но я пытаюсь не думать об этом. “Китнисс лучше всего действует спонтанно” это ведь было его же оправданием, чтобы держать её в неведении о моих планах. Он правда думает, что я настолько глуп, и я это забыл? Он прищуривается. — Если ты хочешь, чтобы я был с тобой честен, тебе нужно научиться быть честным с самим собой. Или… стоп… он специально говорит со мной этими двусмысленными словами? Создаёт наш собственный кодовый язык? Это слишком запутанно. И вся моя энергия сейчас уходит на то, чтобы не взорваться от ярости. — Я не злюсь на Китнисс, — повторяю я спокойно. — Разочарован ли я? Конечно, естественно. Но она не просила разбираться с моими чувствами. Или даже с её собственными чувствами ко мне, какими бы они ни были. Этот бардак создал я, и теперь нам из него никак не выпутаться. — Рад, что ты это понял. Я качаю головой. — Я не просто симпатичное лицо в этом трио, — язвлю я. Его лицо почти расплывается в искренней улыбке. — Но, — добавляю я уже серьёзно, — я бы быстрее во всём разобрался, если бы меня посвящали хотя бы в основную информацию. Мы и так уже слишком много друг другу врали, и чтобы просто восстановить элементарное доверие, нам придётся выкапываться из огромной ямы. Намёков и полуфраз будет недостаточно. — Да, согласен. … Пит… ты ей не безразличен, помни это. Если бы это было так, она не старалась бы так сильно тебя защитить. — Да, я это тоже знаю, Хеймитч, — холодно отвечаю я. Но, независимо от того, искренне ли он это говорит или просто пытается выжать из меня лучший результат, его слова всё равно меня утешают. Порция ничего не говорит, пока я одеваюсь. Хотел бы я знать, сколько она и Цинна понимают из происходящего. Мне всегда казалось, что немного больше, чем она показывает. Но я не могу подвергать её опасности, рассказывая, что происходит на самом деле, поэтому молчу. Я даже не задумываюсь о том, во что она меня одевает; как обычно, наряд будет сочетаться или перекликаться с платьем Китнисс. Потом она передаёт меня команде стилистов, чтобы они подправили причёску и макияж, и затем мы вместе спускаемся вниз, остальные уже нас ждут перед входом в зал. Эффи выстраивает всех нас колонной. Команда подготовки будут в самом начале; я войду последним, вместе с Китнисс. Я подхожу к ней, по чёрно-белому плиточному полу,и иду к месту под богато украшенной мраморной аркой. На ней розовое длинное платье без бретелей. Серебристая шаль обвивает её руки, но плечи открыты, и я рассматриваю их с такой тоской, лишь подогретой бушевавшими во мне днем эмоциями. Её кожа сияет в мягком теплом свете настенных ламп. Волосы уложены свободными, романтичными локонами. И тут меня осеняет. Цинна наряжает её для меня, потому что сегодня моя задача притворно делать то, что я бы и так хотел сделать по-настоящему. Флиртовать с ней перед камерами. Пытаться выманить поцелуи с её розовых губ. Найти повод прикоснуться к коже её плеч. А её задача всё это принимать. Звучит музыка, и команды стилистов спускаются по короткой лестнице в парадную столовую. Она поворачивается ко мне с улыбкой, и я беру её за руку. Мы, должно быть, выглядим как какие-нибудь капитолийские подростки на роскошном свидании, такие, каких показывают в телешоу, созданных для того, чтобы вызывать зависть к их нарядной, взрослой, насыщенной жизни; хотя, возможно, они не понимают, насколько странно и фальшиво это выглядит для нас в Дистриктах. Странно и фальшиво — пожалуй, это лучше всего описывает нынешний момент. И всё же… даже если игра всё ещё остаётся игрой, по крайней мере теперь мы оба знаем, что именно, и кого именно, разыгрывают. Это уже что-то. Я прочищаю горло. — Хеймитч говорит, что я зря на тебя наорал. Ты просто выполняла его указания. Можно подумать, я сам никогда ничего не скрывал от тебя. — Кажется, я тогда тоже что-то разбила, после того интервью, — говорит она. — Да, только вазон. — И твои руки. — Она берёт мою свободную руку и накрывает её своей, переплетая наш теплые пальцы. — Похоже, нет смысла хранить друг от друга секреты, верно? Она так же как и я должна понимать, что теперь мы связаны этой ложью, по крайней мере до тех пор, пока не найдём выход. — Смысла – никакого, — отвечаю я. Но прежде чем продолжать всё это, мне нужно знать. Потому что в нашем спектакле задействованы не только мы двое — особенно ещё один человек, и, возможно, самым что ни на есть интимным образом. Насколько интимным? Мне нужно знать. — А ты действительно только раз целовалась с Гейлом? — Да, — говорит она моментально, с таким удивлением на лице, что я понимаю: она не врёт. Мне становится легче, знать, что, хотя я, может, и вмешиваюсь в возможный роман, я не вторгаюсь в уже существующие отношения. Я говорю себе, что это поможет мне вести себя естественнее, свободнее. По крайней мере, так я себе это объясняю. Мы вместе спускаемся по лестнице. Китнисс приходится придерживать длинный подол платья, и я помогаю ей сохранять равновесие, просовываю свою руку под её локоть. Она всегда была грациозной, но с прошлого лета в ней появилась ещё и элегантность. Входя в столовую, она чуть приподнимает подбородок, принимая аплодисменты зала. В чём-то всё это очень похоже на ночной пир, который устроили после нашей коронации в Капитолии в прошлом году: группы столов и один особый, для нас двоих. Но на этот раз гости почти не общаются между собой, и уж точно гораздо меньше людей подходят поговорить с нами. Большинство пришло просто поесть, вероятно, многие тут потому что должны быть, как представители дистрикта. В любом случае им особо нечего нам сказать. Я замечаю Хеймитча за дальним столом с людьми, которых он, похоже, хорошо знает. И вспоминаю, что один из его лучших, и почти единственных друзей является Победителем из Дистрикта номер одинадцать. В какой-то момент мимо пробегает Эффи, напоминая, что после ужина будут танцы и что мы должны их открыть. — Вы смотрели запись? — спрашивает она. Я киваю, потом с любопытством смотрю на Китнисс. Эффи прислала мне, и, по всей видимости, ей тоже, обучающее видео по бальным танцам. Учиться танцевать в одиночку, сидя в гостиной и глядя на экран, не самый эффективный способ, но выглядело это достаточно просто: руки сюда, ноги туда-сюда. Наконец Китнисс тоже кивает в знак согласия, и Эффи снова убегает прочь. Я наклоняюсь к ней. — Слушай, — говорю тихо, почти касаясь губами её щеки. — Ты скажи, если я перейду черту, но пока мы танцуем, это может быть… подходящий момент, чтобы… Она кивает, и её волосы щекочут мне нос. Медленный танец позволяет очень легко снова полностью провалиться в игру. Она настолько близко ко мне, как раньше никогда не была, даже если учитывать тот момент, когда она помогала мне раздеться на арене, чтобы осмотреть раны и постирать одежду. Тогда всё было делом, и я к тому же едва был в сознании. Сейчас же я болезненно остро ощущаю каждый сантиметр её тела. Мне приходится сознательно избегать некоторых ракурсов, чтобы случайно не уставиться туда, где изгибы её груди встречаются с розовой оборкой платья. — Ты выглядишь прекрасно, — говорю я. — Это всё Цинна, — предсказуемо отвечает она. Я улыбаюсь. — Кажется, я никогда не говорил тебе этого, после всех этих платьев и выходов. Я помню… когда ты нашла меня на арене, ты была такой исхудавшей и грязной… я помню, как подумал, что ты — самое красивое, что я когда-либо видел. Я не упоминаю другой образ — тот, что преследует меня последние шесть месяцев. Когда она протянула мне ягоды, она выглядела так, будто была не из этого мира. Измождённая, отчаянная, с выбором между жизнью и смертью в руках. — Ну, — говорит она, — ты тогда умирал. Я смеюсь. — Ну конечно, вот в чём было дело. Мы заканчиваем танец лёгким поцелуем, когда музыка затихает. Потом на танцпол выходят другие пары, а мы отходим к стене у лестницы, подальше от наших команд подготовки, напивающихся пуншем у противоположной стены, подальше от Эффи, болтающей с Порцией у большого камина, подальше от Хеймитча. Китнисс прислоняется к стене, жалуясь на обувь, а я нависаю над ней, снова прилагая усилия, чтобы мои глаза вели себя прилично. — Пока без нарушений границ? — спрашиваю я. Она бросает на меня быстрый взгляд. — Чем ты занимался все эти месяцы, кроме рисования? — Кроме этого – почти ничем. Отец попросил меня продолжить украшать торты в пекарне, но это всего пару часов в неделю. — Я знаю. — Что? Она краснеет. — То есть… я видела, что ты продолжаешь украшать торты. Ну, я имею в виду, что понятно что это твоя работы. — А, — говорю я. — Спасибо? Она слегка шлёпает меня по руке. — Ты же знаешь, это был комплимент. Тебе стоит научиться лучше их принимать. — Тебе тоже, — ухмыляюсь я. Она морщит нос. — Торты это то, что делаешь ты. Моя внешность это то, что работа Цинны. Это не имеет отношения ко мне. Я рассеянно беру прядь её завитых волос, распрямляю и отпускаю, наблюдая, как она снова подпрыгивает на место. Несмотря на всю болезненную фальшивость происходящего, я благодарен за возможность сказать то, что давно хотел сказать. — Ты красивая, — говорю я, — даже без макияжа и блёсток. И правда в том, что сейчас ты просто великолепна. Но ты права, возможно, мне стоит прошептать это Цинне. Хотя не думаю, что в Капитолии это хорошо воспримут. — Мы не должны отходить от сценария, — она с легкостью соглашается. — Может быть, однажды… — Что? — настороженно спрашивает она. Я снова смотрю в её серьёзные серебристые глаза. — Может быть, однажды им надоест этот сценарий, и они захотят другой, — очень тихо говорю я. Она оглядывается в поисках ближайшей камеры. — Боюсь, это будет не другой сценарий, — отвечает она. — Они просто будут хотеть всё больше и больше от нынешнего. В обломках её взгляда я вижу то же мрачное будущее. Но я улыбаюсь. — Мы что-нибудь придумаем. Она сжимает мою руку. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её губы, а затем, потому что мне действительно хочется узнать, каково это ощущение, и кто знает, какие наряды Цинна выберет в будущем, очень осторожно касаюсь губами её левого плеча. Она качает головой. — Пересек черту? — спрашиваю я, всё ещё улыбаясь. — Не знаю… возможно. Может… постепенно? У нас впереди ещё много Дистриктов.