Часть 18

Мне не удается полностью избавиться от краски. Я так долго моюсь, что горячая вода почти закончилась, но на моей коже все равно следы разноцветной краски, и она застряла под ногтями. Не то чтобы я собирался скрываться и врать, когда Хеймитч неизбежно спросит, хотя мне всё тревожнее думать об этом моменте. Я возвращусь первым к ужину, но вскоре за мной приходит Китнисс. Она улыбается. — Как прошло? — начинает она. — Ты… Но тут входит Хеймитч, напевая что-то без мелодии, и её голос затихает, пока она с изумлением слушает его. Приходят Порция, Цинна и Эффи, подают суп. Я всё ещё нахмурен, когда Хеймитч спрашивает как прошли приватные сессии. Мы с Китнисс смотрим друг на друга. Она пожимает плечами. — Ты первый, — говорит она. — Похоже, это было нечто. Я потом сорок минут ожидала вызова. Я открываю рот, но слова не приходят. Смотрю на Хеймитча, потом поспешно возвращаю взгляд к Китнисс. — Ну, я... занялся маскировкой, как ты предложила, Китнисс. Вернее, не совсем маскировкой. То есть краски мне пригодились... — Для чего? — осторожно спрашивает Порция. Китнисс смотрит на меня с любопытством. — Ты написал картину, да? — Видела? — спрашиваю я, изумлённый. — Нет. Но распорядители от души постарались ее закрыть. —Все правильно, — говорит Эффи. — Трибут и не должен знать о поступках будущего соперника. А что ты нарисовал? Портрет Китнисс? Китнисс фыркает. — С какой радости, Эффи? —Например, чтобы показать, что будет любой ценой защищать тебя. Зрители в Капитолии другого и не ждут. Разве он не вызвался добровольцем, лишь бы пойти на арену с тобой? Китнисс закатывает глаза, а я улыбаюсь и говорю только ей: — Вообще-то, я написал портрет Руты. После того как Китнисс украсила ее тело цветами. Китнисс приоткрывает рот от изумления. Вокруг стола воцаряется резкая тишина. — Ну, и чего ты хотел добиться? — сквозь зубы спрашивает Хеймитч. Всё его хорошее настроение последних дней испарилось. Чего я хотел добиться? — Не знаю, — мягко отвечаю я. — Пусть хотя бы на миг осознают, ведь это они убили маленькую девочку. Изумлённая ярость на лице Китнисс уравновешивается выражением разочарования и ужаса на лице Эффи. — Кошмар. — говорит она. — Что за мысли... Разве так можно, Пит! Ни в коем случае. Ты только навлечешь беду на себя и Китнисс. — Вынужден согласиться, — добавляет Хеймитч. Я поворачиваюсь к нему, но просто пожимаю плечами. Больше неприятностей? Разве мы не уже в первой части списка на убой у Распорядителей? Вдруг Китнисс резко вмешивается: — Кажется, сейчас не самое подходящее время упоминать, что я повесила манекен и написала на нем имя Сенеки Крейна. Теперь моя очередь ошеломлённо глазеть. Когда я смотрю на неё, в её глазах всё та же искра. Она права. И я был прав. А вот Хеймитч ошибается. Сейчас наша жизнь не так важна, как наш посыл. Я думаю, Китнисс потребовалось много времени, чтобы дойти до этого момента, что забавно, ведь именно она вдохновила меня на эту идею. — Ты... повесила... Сенеку Крейна? — спрашивает Цинна. — Ну да. Хвастала своими способностями вязать узлы, и он как-то сам собой очутился в петле. — Ох, Китнисс, как ты вообще обо всем узнала? — тихо спрашивает Эффи. — Разве это секрет? Президент Сноу не делал тайны из его казни. По-моему, даже был рад, что я в курсе. Эффи внезапно уходит из-за стола, прикрывая лицо. — Ну вот, теперь и Эффи расстроилась. Надо было солгать, будто я стреляла из лука, словно пай-девочка. — Она смотрит на меня с призрачной улыбкой. — Можно подумать, мы с тобой сговорились, — говорю я, отвечая ей. — А разве нет? — слабым голосом спрашивает Порция. — Нет, — говорит Китнисс. — Никто из нас до последнего не представлял, чем займется на индивидуальном показе... — И знаешь что, Хеймитч? — добавляю я, ища у неё одобрения и она кивает. — Мы решили обойтись без союзников на арене. — Вот и отлично, — резко отвечает он. — Не хватало еще, чтобы мои старые приятели гибли там из-за вашей непробиваемой глупости.. — Мы так и подумали, — говорит ему Китнисс. Впервые мы с ней находимся в союзе против этих четырёх преданных людей, которые делали только одно – пытались помочь нам выжить, защитить нас от той волны проблем, которую мы сами же и начали своими действиями на арене. Но я даже не могу притворяться, что жалею об этом. Эффи возвращается после ужина, чтобы посмотреть повтор тренировок. Очевидно, она плакала. Хеймитч сохраняет мрачное и угрюмое выражение лица. Но Порция и Цинна, как всегда, более спокойны. Цинна ободряюще сжимает руку Китнисс, когда мы идём к гостиной, а Порция дарит мне маленькую улыбку. Я надеюсь, что в какой-то мере она гордится мной за то, что я использовал свою последнюю картину как послание против Капитолия. Профи, за исключением Мэгз, получают высокие оценки от 8 до 10, стандартный их диапазон. Все остальные получают от 3 до 7. — А ноль еще никогда не давали? — спрашивает Китнисс, пока мы все сдержанно ждём моей оценки. — Все однажды случается в первый раз, — отвечает Цинна. И действительно, мне дают 12 – наивысший возможный балл и первый, который я когда-либо видел. Китнисс громко ахает, а я краснею. Затем Китнисс также получает 12. —Зачем они это сделали? — спрашивает она. — Чтобы другим игрокам не осталось другого выбора, как прикончить вас, — говорит Хеймитч, глядя на экран, а не на нас. —Идите спать. Глаза бы мои на вас не глядели. Мы не протестуем. Я встаю и протягиваю руку Китнисс, она берёт её без колебаний. Мы идём по коридору к спальням; её комната первая, я останавливаюсь, отпускаю её руку и поворачиваюсь, чтобы пожелать спокойной ночи, но она внезапно обвивает меня руками и кладёт голову мне на грудь. После секунды раздумий я позволяю себе ответить на объятие и наклоняю голову, вдыхая аромат её волос. Она поднимает взгляд. — Прости, если я все испортила, — говорит она. — Не больше моего. Кстати, для чего ты это затеяла? — Сама не знаю. Может, хотела им показать, что я не просто пешка в руках Капитолия? Я смеюсь, вспоминая нашу ссору в прошлом году, как мы оба были совершенно беспричинно злые друг на друга из-за моего заявления о независимости от игр. Прошедший год показал мне, насколько я был и прав, и неправ в этом. Они не владеют мной в истинном смысле: мои мысли, желания, знание добра и зла это моё. Но моя жизнь и смерть, конечно, принадлежат им. Но то, что Китнисс теперь тоже это понимает, принимает и признаёт? Это невероятно. Это значит, что я передал ей часть себя, одну из лучших частей. Часть меня всегда будет с ней, куда бы ни пошла. —Мне это знакомо, — говорю ей. — Не то чтобы я уже сдался. То есть мы опять сделаем все, чтобы ты выжила, но, положа руку на сердце... — я кусаю губу, не могу решиться произнести это вслух. — Положа руку на сердце, — говорит она, — ты сейчас думаешь: президент Сноу отыщет способ разделаться с нами обоими на арене в любом случае. — Да, это мне приходило на ум. По крайней мере, все ведь поймут, что мы не сдались без борьбы? — Поймут, конечно, — отвечает она тихо. Она продолжает смотреть на меня, а я на неё, несколько минут в полной тишине. Я пытаюсь представить себе тот воображаемый мир восстаний. Тот фантастический мир будущего без Сноу, без Капитолия, без Игр. Всё, что я могу представить это руины Дистрикта Тринадцать и то, как легко Капитолий может всё разрушить. Возможно, они не хотят этого делать – было бы трудно оправдать уничтожение поставщиков всех твоих благ. Но я не уверен, что Панемом сейчас управляет логика. В Квартальной бойне есть привкус горечи, будто Сноу это малыш, который отбирает игрушки у победителей, просто потому что его кто-то наругал. Если логически подумать,почему бы сейчас не созвать какой-нибудь комитет для отмены Игр? Особенно если они стали настолько же отвратительными для капитолийской аудитории, как и для дистриктов… Китнисс вздыхает, услышав мои мысли. — Итак, нам осталось несколько дней. Чем займемся? — Я хочу одного,как можно больше времени провести с тобой, — говорю я, честно ожидая увидеть на её лице чувство вины и неловкости, но сейчас я не хочу контролировать свои слова. На арене или вне её. Но она лишь задумчиво смотрит на меня. — Тогда заходи, — говорит она, ведя меня в свою комнату. Когда она закрывает за нами дверь, я задумываюсь, хорошая ли это идея. Пусть изменения в нашей динамике очень тихие и незаметные, но они есть. Даже с последнего раза, когда мы спали вместе. Я перерос эту туманную фазу безнадежной, щенячьей преданности ей. Я видел ее недостатки, ее противоречивые стороны вблизи. Я так же столкнулся с собственными — своей неспособностью подавать ревность, своими периодическими подростковыми желаниями. И всё же как-то моя связь с ней углубилась, моя привязанность, и да, моё физическое желание. Я привык к специфической географии наших отношений, напоминаю себе. И это испытывает на прочность границы, те линии, которые я нарисовал. Но она доверяет мне, и это важнее всего. Утром я просыпаюсь первым, проснувшись не от кошмаров, а от солнца, которое встаёт под неправильным углом. Потом вспоминаю, что я в комнате Китнисс. Мы спим в нижнем белье, она свернулась у меня под боком, её голова на моей руке. Я с её волосами во рту. Всё как всегда. Я немного отстраняюсь, чтобы она не наткнулась на ту часть моего тела, которая проснулась раньше меня. Движение заставляет её пошевелиться, и она мирно моргает на солнце. — Ни одного кошмара? — спрашиваю я. — Ни одного. А у тебя? — Тоже. Я и забыл, что это такое – спать по ночам. — Я совсем не хочу сегодняшний день, — говорит она. — Что же мне делать четыре часа с Хеймитчем? Мне даже всё равно, как пройдёт интервью. — В этом году нам не нужно готовиться отдельно, так что можем встретиться с ним вместе, и я не позволю ему тебя запугать. — После вчерашнего, я даже не могу представить, в каком он будет настроении. Рыжеволосая безгласая девушка входит после короткого стука в дверь. Она не выглядит удивлённой, увидев меня, просто вручает Китнисс записку, адресованную нам обоим. — Учитывая ваш недавний Тур Победителей, Хеймитч и я считаем, что вы справитесь в публичной обстановке. Сегодняшние сессии отменены. Эффи. — Серьезно? — говорю я, чувствуя прилив радости. Беру записку и читаю, это не шутка. — Понимаешь, что это значит? Мы целый день можем делать все, что душе угодно. — Жаль, никуда нельзя пойти. — Кто сказал, никуда? — улыбаюсь я. — Одевайся и подумай обо всём, что захочешь съесть. Через час мы уже на крыше, с одеялами и едой. На крыше тренировочного центра есть что-то вроде сада: горшки с растениями и деревья с подвешенными ветряными колокольчиками. Колокольчики самая интересная деталь. Когда ты внутри сада и дует хороший ветер, кажется, что звон колокольчиков может заглушить твой голос от любых прослушивающих устройств. Странно, что Капитолий не знает о них; или если знает, позволяет им оставаться. Возможно, это чтобы ввести приходящих на крышу трибутов в ложное чувство безопасности. Но мне нравится думать, что менторы на протяжении лет добавляли эти колокольчики, чтобы создать безопасное место, где можно говорить свободно. После того как мы поели, мы смотрим на город, обходим все четыре стороны крыши, пытаясь сориентироваться и понять, где точно находится Дистрикт Двенадцать. Затем я делаю новый набросок Китнисс в своём блокноте. Китнисс срывает виноградные лозы и тренируется в завязывании узлов. Я начинаю бросать кусочки яблок в силовое поле, окружающее крышу тренировочного центра, потом Китнисс присоединяется ко мне, и мы по очереди ловим кусочки, которые возвращается к нам. Пара подростков, наслаждающихся иллюзией нормального детства. Когда мы чувствуем голод, мы едим. Когда нам хочется поговорить, о чём угодно, мы говорим. Вот что значит наконец быть свободным: свободным от голода и бедности, свободным от стратегий и ожиданий, свободным от бремени жизни под властью Капитолия. Я встречаю приближающуюся смерть с спокойным принятием. И за это мне дарованы эти часы чистого блаженства. Она собирает ярко-жёлтые цветы и кладёт голову мне на колени, пока завязывает их в узлы. Я аккуратно развязываю резинку в её волосах и расплетаю косу, позволяя длинным прядям скользить сквозь мои пальцы. Потом я возвращаю контроль над своим телом и его желаниями, снова и снова заплетая её волосы в косы. Я говорю ей, что практикую свои собственные узлы. Но через некоторое время я останавливаюсь и смотрю на неё. Пара подростков, наслаждающихся иллюзией нормальной юности. — В чем дело? — спрашивает она. — Вот бы растянуть этот день навечно – так, чтобы никогда не кончался. — Да, — говорит она. Я улыбаюсь. — Разрешаешь? — Разрешаю. Она заканчивает плести венок из цветов и завязывает его, отдавая мне и приказывая надеть. — Тебе не нужна половина? — дразню её. — Не в этот раз, — говорит она сонно. Я думаю об этом, пока она засыпает, а я продолжаю плести её волосы. Мне нужно найти способ заставить её снова думать о себе как о победительнице. Косвенно, этот чудесный день может саботировать мои планы. Вероятно, мне следовало сохранять твёрдую, но дружелюбную дистанцию. Но, что это имеет значение? На арене смерть будет везде, и мне будет легко её найти. Этот день нечто настолько редкое, что я, наверное, даже сейчас просто мечтаю. Когда солнце начинает садиться, я бужу её, зная, что ей, вероятно, захочется это увидеть. — Спасибо, — говорит она, потягиваясь и поднимаясь. Мы идём на западную сторону крыши и прислоняемся к перилам, наблюдая, как небо горит золотом, оранжевым и розовым за высокими зданиями и горными хребтами. — Думаешь, нам стоит спуститься на ужин? — Кто-нибудь нас звал? — Нет, я не видела и не слышала никого. Должно быть, они понимают, что мы здесь. — Может, они просто дали нам весь день для себя, — говорит она. — Я даже рад. Устал видеть вокруг несчастные лица. Все то и дело плачут. А Хеймитч... С наступлением ночи мы замечаем первые звёзды, которые достаточно яркие, чтобы пробиться сквозь яркое освещение Капитолия. В тишине, что воцаряется между нами, я думаю о миллионе слов, которые мог бы ей сказать. Теперь, когда у меня есть уверенность и возможность, текущие обстоятельства лишили меня смысла. Но когда мы будем на арене, мне придется, самым мягким способом оттолкнуть её от себя и вернуь её к жизни. Это будет и без того трудно сделать, и намного труднее если оставить ей напоследок пару слов, которые вертятся у меня на языке. В любом случае, это всё она и так знает, и, без сомнения, это было бы неловко. Но я ловлю себя на желании, перемешанным со страхом, узнать, что изменилось в ней: как она теперь ко мне относится. Потому что становится ясно, что ситуация изменилась, и её чувства теперь явно не такие, как были в поезде домой в прошлом году. Это не то же самое, что на Туре Победителей; даже не то же самое, что в день, когда Гейл был наказан. Думаю, я бы хотел умереть, однозначно понимая что именно я для неё значу. Но говорить об этом, придавать словам реальный вес — разрушило бы текущий план. Мы друзья. Мы союзники. Она должна жить, значит, я должен умереть. Это неизменно, значит, я должен быть непреклонен. В ту ночь мы идём прямо в её комнату и всё ещё никого не видим. Гостиная даже кажется тёмной. Возможно, Хеймитч воспользовался свободным днём, чтобы встретиться с друзьями, раздобыть немного алкоголя. Я вежливо отворачиваюсь, пока она снова раздевается до нижнего белья. И сам раздеваюсь. Затем я задумываюсь. — Сегодня ночью я сниму свой… свой протез. — Ладно. — Я просто хотел предупредить, думаю, ты меня без него не видела? Но спать с ним неудобно. Она кивает, лёжа на кровати, и наблюдает за мной, пока я это делаю. Я ожидал немного смущения, но и это одно из преимуществ нашей необычно интимной, но платонической дружбы, мне абсолютно комфортно. Она тянется и касается моего голого колена, чуть выше места, где кончается нога. Я уверен, что это просто показывает, что её не отталкивает увечье моего тела, но дрожь, пробежавшая по телу от прикосновения пальцев, теряется в области между моими ногами. Я резко беру её руку и убираю. Я смотрю на её костяшки. Парень и девушка, уловившие иллюзию нормальной взрослой жизни. — Китнисс, ты знаешь, что можешь мне доверять, да? — Да, — шепчет она. — Но я всего лишь человек, так что… может быть, это… черта… . Она краснеет и резко забирает руку. — Прости. — Тебе не за что извиняться. Никто не виноват в этом, это просто так работает. — Я улыбаюсь ей и держу взгляд, пока она не улыбается в ответ. Я не хочу быть выгнанным из её комнаты, даже если это на благо. Наше вынужденное утреннее разлучение из-за её подготовки своего рода облегчение. Я иду в свою комнату, чтобы принять душ и снять часть накопившегося напряжения. Потом мне приходится сталкиваться со своей командой по подготовке. Поскольку они уже делали со мной восковую эпиляцию, остаётся немногое: подпилить ногти, наложить лёгкий макияж и завить волосы. За обедом мы снова встречаемся с Китнисс и садимся рядом за стол, пока Хеймитч с недовольством наблюдает за нами с другой стороны, а Цинна и Порция едят молча. Волосы Китнисс уложены в несколько кос, закреплённых на затылке в сложный узел. Я смотрю на это, удивляясь, как её команда подготовки смогла такое сделать. Макияж ненавязчивый, но выразительный, делает её старше. После обеда нас снова разлучают, и на этот раз я возвращаюсь в комнату с Порцией. — Эффи передала это тебе, — говорит она, протягивая коробку. Внутри золотой медальон с символом сойки-пересмешницы, ставшим столь модным после прошлогодних Игр. Китнисс говорила, что он также стал символом повстанцев в дистриктах. Так что это двойной символ. Идеально. Я открываю его и смотрю на две фотографии, вставленные Эффи. Обе фотографии Китнисс слегка слишком ярко накрашенной, на мой взгляд. Я возвращаю медальон Порции, которая щурится. — Можешь сделать мне одолжение? Смогла бы достать две другие фотографии для меня? Она берёт медальон с озадаченным выражением. — Возможно. Какие фотографии? — Не знаю, удастся ли их найти на старых записях прошлого года, но я хотел бы фотографии её мамы и сестры. — Я делаю паузу, колеблюсь, а потом принимаю решение. — И ещё её кузена, Гейла. — Попробую, — говорит она. Мне грустно, я бы хотел говорить с ней более свободно. В прошлом году такой сдержанности между нами не было, потому что скрывать приходилось только от Китнисс. Она достаёт костюм из чехла, и я с тревогой смотрю на него, понимая, что это не просто костюм, а смокинг с плотной белой рубашкой, разноцветным жилетом — бледно-голубым и зелёным, переливающимся как внутренность раковины, с жемчужными запонками и, самое ужасное, белые перчатки. Я чувствую себя в нём очень нелепо. Я выгляжу просто нелепо. Никогда бы не критиковал выбор Порции, в нём всегда есть смысл, но это я не понимаю. По крайней мере, до того момента, как вижу Китнисс, когда мы встречаемся у лифта. Она в одном из свадебных платьев, которое я видел по телевидению в ночь объявления Квартальной Бойни. То, которое мне понравилось больше всего: объемные рукава до пола, тяжёлая шелковая юбка с рюшами из органзы. Ожерелья из жемчуга вокруг шеи, и в фате, даже на подоле платья. Конечно, теперь понятно, зачем мой костюм. Я всегда гармонирую с Китнисс, а здесь мы идём на интервью как капитолийские жених и невеста, какими никогда не станем. Я смотрю на неё в шоке, и она смотрит на меня недовольно. Да, она красивая. Но это ужасное напоминание, что наши отношения фикция Капитолия. Иллюзия. Сцена для интервью установлена перед особняком президента, на вершине городского круга в нескольких сотнях футов от тренировочного центра. Между двумя зданиями развешена занавеска, чтобы мы были отделены от собравшейся толпы. Как только мы приходим, и Хеймитч оставляет нас наедине с собой, остальные трибуты поворачиваются и смотрят на нас. Финник говорит: — Только не говори, что это была идея Цинны. — Ему не оставили выбора, — резко отвечает Китнисс. — Так решил президент. Ах. Вот в чем дело. Кашмира, стараясь выглядеть сексуально в золотой мини-юбке и топе, кивает волосами. — Ну и видок у тебя! — говорит она и берёт брата за руку, чтобы занять место в начале шествия. Но большинство остальных трибутов проявляют сочувствие и приободряют её похлопыванием по спине перед тем, как выстроиться по порядку, Джоанна даже подходит к Китнисс и говорит: — Заставь его заплатить за это, да? Все вместе, мы идем на сцену, и занимаем места в ряду в задней части сцены за креслами для Цезаря и его собеседника. Я всё ещё думаю, как именно сформулирую свой аргумент в защиту Китнисс, когда начнутся интервью, самые невероятные интервью, которые Панем когда-либо видел, и которые Цезарь Фликерман никогда не проводил. Начинает Кашмир, проливающая настоящие слёзы, сочувствуя публике Капитолия и рассказывая, как сильно они будут скучать по ней и её брату — видимо, они постоянные гости всех вечеринок. Потом Блеск — хвалит аудиторию за доброту, которую он и его сестра всегда получали. Трибуты Профи из Дистрикта Два, в типичной манере, демонстрируют привычное хвастовство и обещание выиграть игры. Безнадёжно. Но есть Бити, оспаривающий легальность бойни в отношении правил Голодных Игр. Финник вызывает реакцию толпы, читая стихотворение своей единственной любви в Капитолии. Даже Джоанна, с несколько резким голосом, смягчается, когда спрашивает прямо, можно ли отменить бойню, указывая, что его создатели, вероятно, не осознавали, насколько сильна будет привязанность победителей к Капитолию. Сидер и Рубака работают в команде, задавая вопросы о том, есть ли у Сноу власть остановить Игры. В результате аудитория почти выходит из себя. Они громкие, отвечают победителям — некоторые сердито их осуждают, но большинство кричит в знак согласия. Когда Китнисс выходит из тьмы заднего ряда в центр внимания — чтобы толпа увидела её наряд — раздаётся странный звук: коллективный, почти животный стон, перемежающийся криками об отмене Квартальной Бойни. Это самое безумное, что когда-либо происходило на телевизионных экранах Панема. Я думаю о том, как это должно сыграть против Сноу, как повстанцы из дистриктов, должно быть, радуются реакции толпы, которая никогда не говорила таких вещей вслух. Большая часть времени на сцене Китнисс посвящена кричащей толпе, которая не слушается попыток Цезаря заставить их замолчать. Наконец наступает затишье, и Цезарь говорит напряжённым голосом: — Что же, Китнисс, сегодня выдался очень волнительный вечер для всех. Может, ты хочешь сказать нам несколько слов? — Только одно: мне жаль, что ты так и не попадешь на мою свадьбу... — говорит она тихим, дрожащим голосом. Отличная работа, солнышко, думаю я, голосом, похожим на Хеймитча. Она тоже играет на том, чего лишается публика из-за квартальной бойни. — Хорошо, хоть успею покрасоваться в белом платье. Правда ведь... правда, оно красивое? Не дожидаясь ответа, она начинает кружиться, как в прошлом году. И тут начинается нечто по-настоящему сумасшедшее. Сначала я думаю, что это иллюзорное пламя прошлого года на украшенном драгоценностями платье. Но среди мерцания слабых огней начинает подниматься настоящий дым. Жемчуг с платья падает на сцену, а белые слои платья начинают гореть, открывая под ними другое платье. Китнисс продолжает кружиться, а я хватаюсь за край кресла, стараясь проглотить тревогу и помнить, что Цинне можно доверять. Затем всё заканчивается — пламя исчезает. И Китнисс стоит в платье, точной копии свадебного, только угольно-чёрном, с заменой шёлка на мелкие перья. Она поднимает длинные рукава и с изумлением осматривает их, и теперь становится очевидно: в профиль она теперь птица. Сойка-пересмешница.