Глава 19

Цинна. Здесь, на креслах в задней части сцены, я с трудом могу разглядеть публику, особенно первые ряды, где сидят стилисты. Но сегодня вечером именно он сделал ошеломительное заявление, и не в уединенном тренировочном центре, а на публике. Это нечто, что нельзя отмыть а затем прикрыть следы. Для публики, затаившей дыхание в восхищении — это его шедевральный дизайн. Огненная Китнисс, превращённая из юной невесты в знаковый символ. Но для Сноу, для наблюдающих повстанцев это открытое заявление неповиновения, возможно, одно из самых откровенных, когда-либо сделанных на этой сцене. Когда я снова обращаю внимание на разговор на сцене, Цезарь указывает на Цинну публике, и тот встаёт, когда камеры приближаются к нему, принимая их одобрение с улыбкой. Я мельком вижу Порцию рядом с ним, тоже улыбающуюся и аплодирующую. Я начинаю о неё беспокоиться. Я знаю, что она должна полностью осознавать значение того, что он сделал. Нет необходимости скрывать всю правду о революции и восстаниях от Порции. Она, вероятно, знает больше, чем я. Время Китнисс закончилось, её провожают под оглушительные аплодисменты, и она возвращается на место рядом со мной. Её платье всё ещё слегка дымится, и это наводит на некоторые воспоминания. Я встаю для своего интервью и медленно, обдуманно иду в центр сцены, где Цезарь — с париком, бровями и губами, окрашенными в лавандовый цвет в этом году, встречает меня с выражением, переходящим в отчаяние. Он потеет под макияжем. Но между нами отличная взаимопонимание. — Как тебе такой взгляд на семейное счастье? — говорит Цезарь. — Тут жарковато, будто бы что-то сильно подгорело. Это не его лучшая шутка, но он отчаянно пытается уменьшить эффект от платья. Так что я подыграю. — Ага, к счастью, я готовлю лучше, — говорю я. И раздаётся смех. — Наверное, вы на кухне привыкли к огню, — продолжает он. — Наверняка иногда даже у тебя подгорал хлеб. Я смотрю на него, временно теряя дар речи. Мысли кружатся, и вдруг — всё становится на свои места. Обожжённые пальцы. Разбитое сердце. — Э-э — да, — говорю я рассеянно. — Скажи нам, что ты почувствовал, когда после всего через что вы прошли, ты узнал о Квартальной бойне? Отличная подводка. —Я был потрясен. Представляете, минуту назад на экране показывали Китнисс в очаровательном платье, и вдруг... — Ты понял, что свадьбы уже никогда не будет, — заканчивает за меня Цезарь, в идеальный момент. Я сжимаю губы, смотрю на замолчавшую публику, опускаю взгляд на пол, а потом снова смотрю на Цезаря. — Как, по-твоему, наши друзья, собравшиеся здесь, умеют хранить секреты? — спрашиваю я. Толпа отзывается рассеянным смехом на мой абсурдный вопрос. — Абсолютно уверен, — отвечает Цезарь. — Мы уже поженились, — говорю я тихо. Публика бурно реагирует, камеры переключаются на Китнисс, которая спрятала голову у себя на коленях. Я улыбаюсь, задумываясь, заменили ли они ту вазу,в которую она меня толкнула в прошлом году. — Но... как же так? — Ну, это был не официальный брак. Мы не ходили в Дом правосудия, ничего такого. Видите ли, не знаю, как в других дистриктах, а у нас в Двенадцатом есть собственный свадебный обряд. Его мы и провели. Суть в том, что после регистрации брака и получения жилья, можно отмечать по разному — торты, песни, застолье с семьей и друзьями. Но самое главное для нас — поджарить хлеб. Мы разводим огонь в новом доме и поджариваете хлеб вместе. И произносим несколько слов. Вот так мы и сделали. — Ваши родные, конечно, присутствовали? — Нет, мы никому не сказали. Даже Хеймитчу. Мама Китнисс бы нас не одобрила. Понимаете, в Капитолии свадьба прошла бы без общего хлебца. И потом, дожидаться было невмоготу. Поэтому как-то раз мы взяли и сделали это. — Я делаю паузу, почти настолько же поглощен этой небольшой романтической выдумкой, которую сам и создаю. Моя постоянная проблема. — И знаете, никакая бумага с печатью, никакой пир на весь мир не свяжет нас более крепкими узами, чем сейчас. — Но это произошло до объявления о Квартальной бойне? Я хмурюсь. —Разумеется, до. Позже мы бы так не поступили. Но кто же мог знать? Ни одна душа в целом свете. Мы прошли через Игры, мы победили, все умилялись, видя нас вместе, и тут, словно снег на голову... Ну, то есть как можно было такое предвидеть? — Понимаю, Пит. Целиком согласен с тобой. Но я искренне рад, что вы двое хотя бы несколько месяцев наслаждались семейным счастьем. Он подмигивает мне, и толпа снова возбужденно реагирует. Все понимают, на что он намекает. Камеры снова приближаются к Китнисс, и она теперь смотрит вверх с мечтательной улыбкой и блестящими глазами — играет свою роль. Но я ещё не закончил, а Цезарь снова сыграл мне на руку. — А я — нет, — говорю я. — Лучше бы мы подождали, когда все решится официальным путем. — Разве краткое счастье хуже, чем никакое? Я облизываю губы. — Пожалуй, Цезарь, я бы с тобой согласился, если бы не ребенок. Молчание в толпе постепенно переходит в ужасный шёпот, словно ветер перед началом шторма. Переходит в вой. Щёлкает, как сердитые вороны. Потом раздаётся громоподобный звук, зажигая атмосферу площади. Беременная на арене? За вс. историю игр, такого никогда не было. Целая семья, участвующая вместе – отец, мать и ребёнок, и все одновременно? Только на этом конкретном примере, а не в теоретической концепции будущих детей трибутов, они могут наконец увидеть связь между варварством Игр и трагичностью их жертв. Это немного, но, думаю, достаточно: не чтобы остановить Игры. А чтобы смерть Китнисс стала неприемлемой. Разбитое сердце. Камеры снова переключаются, чтобы поймать её реакцию, но её лицо ничего не выдаёт. К тому моменту, как камера возвращается ко мне, из моих глаз уже текут слёзы. Я вытираю их и машу рукой, признавая сочувственный гнев, который поднимается из толпы. Они погружаются в конец моего времени с Цезарем, который устало машет мне, когда моё время истекает. Я вскакиваю и возвращаюсь на место рядом с Китнисс. К собственному удивлению, слёзы всё ещё катятся по моему лицу. Звучит гимн, и, когда мы встаём, я беру её за руку. Мы обмениваемся взглядом, затем Китнисс спонтанно тянется к Рубаке, с другой стороны, и берёт его за культю левой руки. Камеры всё ещё скользят по нам, и я вижу, как Рубака берёт руку Сидер, а потом дистрикта 10, 9, 8… пока вся линия трибутов, даже Дистрикт 2, не соединяется. Кажется, режиссёры вдруг осознают, что это, в сочетании с практически дерзким интервью, совсем плохо для Игр, и большие экраны вокруг площади внезапно гаснут. Шум толпы, который не прекращался даже во время гимна, внезапно утихает от удивления. Победители на сцене разрывают цепь и начинают двигаться. Освещение сцены гаснет, указаний от кого-либо нет. Цезарь опускается в своё кресло, а технический персонал получает в уши панические инструкции. Я хватаю Китнисс за руку и веду её за кулисы, прежде чем произойдёт что-то действительно сумасшедшее. На секунду я задумываюсь о том, чтобы полностью сорваться в хаосе и пробежать по улицам Капитолия, пытаясь найти его границу, как сделал Хеймитч на арене — просто выйти и исчезнуть. Но охранники начинают заполнять закулисное пространство, и эти мысли исчезают. Мы возвращаемся в тренировочный центр и направляемся к лифтам. Один уже открыт, поэтому мы быстро заходим. Когда двери начинают закрываться, я вижу, что Финник и Джоанна пытаются догнать нас и разделить с нами лифт, но охранник их останавливает, двери закрываются, и мы поднимаемся одни. Она смотрит вниз через стеклянные стенки лифта на хаос внизу и не выдаёт ни единой эмоции. Когда мы выходим из лифта, я хватаю её за плечи и заставляю посмотреть на меня. — Времени не осталось, поэтому лучше сразу скажи: мне извиниться? К моему удивлению и облегчению, она улыбается. — Нет. Мы идём в гостиную и тихо ждём, как умные, послушные трибуты, которыми мы не являемся. Ужин подан, но мы всё ещё ждём остальных. Наконец дверь апартаментов открывается, и это Хеймитч. — Там сейчас просто бедлам, — говорит он. —Всех отослали домой, и повтор интервью отменили. Мы с Китнисс бросаемся к окнам в столовой и выглядываем вниз. После ночи интервью всегда устраивают праздник на улицах, но сегодняшний выглядит не слишком праздничным. — Кажется, люди кричат? — спрашиваю я у Хеймитча. — Требуют отменить Голодные игр??? — По-моему, они сами не знают, чего им требовать. Такого еще не случалось. Для местных жителей даже идея вмешаться в ход шоу – сама по себе крамола. Но мы-то понимаем, что президент ни в коем случае не отменит Игры. Конечно. Мы это и так знали. — А что, остальные уже разошлись? — спрашивает Китнисс. — Да, им велели. Не представляю, каково им сейчас пробираться через толпу. — Значит, Эффи мы уже не увидим. Поблагодари ее от нас. — Пусть это будет не просто «спасибо», — говорит Китнисс с теплотой в голосе. — Скажи что-нибудь особенное. Это же Эффи, в конце концов. Передай: она самая лучшая, и мы очень благодарны и... любим ее. В комнате становится очень тихо, пока мы втроём стоим, скованными своими ролями. Хеймитч должен занять своё место в штабе Игр. Наша — пойти на арену, на бойню. Странная семья из троих человек, с очень сомнительными семейными ролями. Хеймитч – ментор, и в то же время травмированный ребенок. Китнисс – яростно независимая, но преданная своим любимым. Я – влюбленный, и.. что? Защищающий девушку, которая абсолютно точно может защитить себя сама. Хеймитч кашляет. — Думаю, нам с вами тоже пора попрощаться, — говорит он. — Что-нибудь посоветуешь напоследок? — спрашиваю я. — Постарайтесь выжить, — говорит он хрипло, и мне почти хочется засмеяться. Он обнимает нас по очереди, и вблизи можно реально увидеть боль на его лице. Часть его, должно быть, желала, чтобы мы тихо умерли в прошлых Играх, как все его другие трибуты, избавив его от всей этой работы и сердечной боли. — Идите спать. Вам нужен отдых. — Береги себя, ладно? — говорю я. Китнисс просто смотрит на него, не в силах говорить. Мы разворачиваемся к коридору, подчиняясь его последней команде, когда его голос останавливает нас. — Китнисс! — рявкнул он, и мы оборачиваемся. — когда будешь на арене... Китнисс нахмурилась. — Что? — спрашивает она с оборонительной интонацией. — Помни, кто твой враг. Ну, все. Идите уже отсюда. Она качает головой с раздражением, пока мы продолжаем путь к коридору. У двери её спальни она не отпускает мою руку. Я тихо смеюсь. — Мне нужно переодеться и смыть весь макияж. — Если ты пойдёшь в свою комнату, а я в свою, боюсь, могут запереть двери. Хотя они делали это однажды в прошлом году после телевизионного повтора наших Игр, но тогда нас тщательно контролировали из-за того шума, который мы только что устроили. Я качаю головой, но она сжимает меня ещё крепче. — В моей комнате есть душ, — говорит она. Я иду за ней в её комнату. — Хочешь пойти первой? — спрашиваю я. — Нет, иди. Я захожу в её ванную и снимаю смокинг. Потом выставляю тёплую воду душа на максимальный напор и смываю все слои макияжа и лосьона, а также как можно больше тоника и краски с тела. Поток воды не помогает успокоиться. Как только я приказываю себе не думать об этом, я тут же вспоминаю, что это последняя ночь моей жизни, когда я не буду на телевидении. Последняя ночь в моей жизни, когда я могу провести её с девушкой. Поэтому я просто стою под водой, представляя всё, что я не собираюсь делать, и сильно понижаю температуру воды. Я надеваю нижнее бельё, в котором был сегодня, но оно пахнет лосьоном и потом, поэтому, когда она принимает душ, я подпирать её дверь стулом, а сам тихо крадусь по коридору, чтобы надеть чистые шорты и футболку. Так лучше. Когда я возвращаюсь в её комнату, я заказываю еду из кухни. Горячее какао, бутерброды с индейкой и шоколадный торт. Она выходит из ванной в спортивных штанах и футболке и аккуратно вешает своё платье в шкаф. Потом мы садимся на край кровати и едим вместе. Я говорю: — Прости, что не предупредил тебя насчёт всего этого с ребёнком. Я до конца продумал что буду говорить только на сцене. Она качает головой. — Всё в порядке. Я бы не хотела чтобы была возможность передумать или сомневаться. Думаю, это было очень умно и, даже если это не поможет нам прямо, возможно, это будет иметь долгосрочные последствия. — Возможно. — Я обдумываю с минуту свои слова. — Как ты думаешь, что будет, когда Сноу не станет? — говорю я. — Я имею в виду, естественно, когда он умрёт. Как вообще выбирают нового президента? Всё, что я помню со школы — это что-то вроде “по выбору большинства”. Но это может значить что угодно. — К чему ты клонишь? Я пожимаю плечами. — Может, следующий президент будет более мотивирован закончить Игры или что-то в этом роде. Если “большинство” будет против. — Хм, — говорит она. — Возможно. — Прежде чем мы ляжем спать, могу я что-то для тебя сделать? Она потягивается, и я моргаю, стараясь не смотреть на её грудь, выпирающую под тканью футболки. — Нет. Может быть? Расскажи мне историю. — Ка-что? Историю? — Да, — улыбается она. — Расскажи про самый счастливый день в твоей жизни, но не с моим участием, — добавляет она. — Это весьма ограничивает выбор, Эвердин, — нахмуриваюсь я. Итак, я рассказываю простую историю про свой десятый день рождения, который выпал на субботу, так что школы не было. Ничего особенного, просто мама была в хорошем настроении впервые за долгое время. Её брат был слишком болен, чтобы прийти, но его дети, Элли и Айзок, были там, и мы все были такими маленькими. Мы играли на пустой школьной площадке и устраивали пикник с курицей, зеленью и, кончено, хлебом. А ещё редкость — был торт. Я показал бабушке свой альбом, она сама всегда что-то рисовала, и тогда она решила, что я буду учиться украшать пирожные в пекарне и со временем займу её место. — Так это ты весь в бабушку, в плане рисования. Я смеюсь. — Да, наверное, оттуда это всё и идёт. — Значит, вот в чём секрет, как стать Питом Мелларком? — спрашивает она с усмешкой. — Частично, — отвечаю я. — Как сказал мне Хеймитч, жилка безнадежного романтика передалась мне от отца. Наконец, мы выключаем свет и принимаем наши привычные позиции на кровати: она свернулась спиной ко мне, голова на моей руке. Но ночь сна спокойной не будет. Близость друг к другу не способна удержать кошмары, которые приходят непреклонно, будя меня три-четыре раза за ночь. Я чувствую, что и она время от времени просыпается. К рассвету вся иллюзия сна исчезает, и мы лежим, прижимаясь друг к другу, с ужасом ожидая прибытия стилистов, чтобы нас разлучили для поездки на арену. Возможно, вполне возможно, что после разлуки мы больше никогда не увидим друг друга живыми. Кто знает, что произойдёт сегодня у Рога Изобилия? Цинна и Порция приходят вместе, и я надеваю протез, затем наклоняюсь, чтобы спрятать лицо в волосах Китнисс и лишь губами беззвучно произнести так и не высказанное “Я люблю тебя”. Потом я нежно её целую. — Скоро увидимся, — говорю я. — Скоро увидимся. Я следую за Порцией в свою комнату и одеваюсь. На комоде лежит мой блокнот, с двумя рисунками, которые я сделал здесь. — Возьмёшь это? — спрашиваю я её. И конечно, она берёт, с грустной улыбкой. Планолет забирает нас с крыши, и пока я стою,прикованный к лестнице, которая поднимает меня, я смотрю вниз и наблюдаю, как крыша, место того дня, когда я был по-настоящему, блаженно счастлив исчезает внизу. Мы с Порцией завтракаем на борту, затем я смотрю в окна и наблюдаю, как пролетают земли. Кажется, мы движемся на юго-восток, и какое-то время наблюдаем захватывающий вид на горную цепь, в которой расположен Капитолий. После гор местность резко выравнивается, и серо-коричневая земля простирается до самого горизонта. В конце концов, после того, что кажется вдвое дольше, чем в прошлом году, окна темнеют, и я больше не вижу конечного пункта, и мы прибываем на арену. Я принимаю душ в комнате запуска, а Порция помогает мне одеться в назначенную одежду для арены. В этом году это светло-голубой комбинезон из плотной сетки, поверх боксеров и футболки. — Выглядит так, будто не годиться для холодных мест, — говорю я, пока Порция помогает завершить комплект пластиковым ремнём и резиновыми ботинками. — Нет, — говорит она. — Пустыня, может, или тропики. Эти условия для меня чужды, поэтому я не уверен, хорошо это или плохо. Исключение возможности замерзнуть на арене кажется хорошей новостью, но наверняка это заменено чем-то ещё похлеще. — Вот, — добавляет Порция, доставая медальон. Она открывает его, чтобы подтвердить наличие нужных мне фотографий, я закрываю его плотно, надеваю на шею и прячу под комбинезон. — Ещё Хеймитч хотел передать сообщение. Я вскидываю брови. Что-то только для моих ушей, а не для Китнисс? Или что-то, что он просто забыл сказать вчера вечером? —Ну…? — Он сказал чтобы ты не бросался в геройствовать. Чем дольше ты будешь жив, тем дольше будет она. — По сути, это значит, что я должен опять дойти с ней до конца, — говорю я, закатывая глаза. — Ну… — Ну да, если смогу, конечно, пройду. “Постарайтесь выжить”. Это то, что он мне всегда твердит. — В арене не так уж и много вариантов — говорит она. — Особенно когда неизвестно, какой именно она будет. — Угу. — Пит, — говорит она серьёзно. — Прости, я не хотел хамить. Не тебе. Всё это просто так раздражает. — Мягко сказано. — Мягко сказано, — повторяю я. Я смотрю на неё и думаю, что могу сказать безопасно. — В прошлом году мне было так страшно, но просто. Сейчас это скорее раздражительно и сложно. Не просто пытаться выжить, не только выиграть. Но какой мир вообще ждёт победителя? Она поднимает брови, но не говорит ничего. На самом деле ей мало что можно ответить. В любом случае приходит уведомление о времени, и я крепко обнимаю её, затем послушно занимаю место на металлической платформе, которая поднимет меня на арену. Стеклянная труба опускается, и, как прежде, Порция прикасается пальцами к стеклу, шепча что-то, что я не могу расслышать. Потом она выглядит озадаченной и оборачивается, словно услышала какой-то звук. Когда она снова смотрит на меня и моя платформа начинает поднимать меня вверх, её лицо наполнено ужасом. Это изображение я уношу с собой, когда темнота подъемника сменяется ярким ослепительным светом.