Глава 23

Я растерянно поднимаюсь. Голос, который я услышал, не может быть тем голосом, который я услышал. — Прим! — кричит Китнисс из глубины джунглей. И тут до меня доходит. Это ещё одна ловушка. — Китнисс, нет! — это Финник. — Чёрт! — говорю я и бросаюсь к джунглям. Крики Китнисс уносятся всё дальше между деревьями. — Прим! Прим! — Китнисс, нет! — задыхаюсь я. Джоанна догоняет меня, обгоняет, когда я спотыкаюсь о лианы. И вдруг резко останавливается и падает назад, сбивая меня под себя. — Чёрт! — говорит Джоанна, потирая локоть. Я выбираюсь из-под неё и снова бросаюсь вперёд. — Осторожно! И тут я тоже врезаюсь в это тоже, невидимая стена. Это не силовое поле, просто сплошная, совершенно невидимая преграда перед нами. Я нащупываю её пальцами – она твердая, не прогибается ни капли; будто я касаюсь стекла, но стекла непробиваемого. Я веду рукой вдоль неё, вниз, потом в сторону. Наконец пытаюсь бить по ней ножом — сначала тупой рукоятью, потом острым лезвием. — Ты же понимаешь, что это не поможет, — устало говорит Джоанна. Сердце колотится. Где она? Где Финник? Куда её заманили криками сестры? Бити подходит к нам сзади. Касается барьера и говорит: — Что ж, впечатляющая инженерная работа. — Как нам через него пройти? — резко спрашиваю я. — Скорее всего, только когда закончится этот час, — отвечает он. — Значит, мы нашли сектор четырёх часов, — говорит Джоанна. — Вот это мы везунчики, — зло отвечаю я. Если бы я пошёл с Финником, и мне стоило настоять на этом… чем бы они тогда заманили меня в джунгли? Единственный человек, которого я действительно боюсь потерять это Китнисс. Но она уже здесь. Но для Китнисс это ударило по одному из её немногих уязвимых мест. Я стискиваю зубы. До сих пор я был для неё бесполезен. Совершенно бесполезен. — Вон они, — говорит Бити, и сердце у меня подпрыгивает. Теперь мы их видим, они бегут к нам. Оба зажимают уши руками, словно то, что они слышат, может свести их с ума. Мы ничего не слышим — барьер отсекает и звук. Я поднимаю ладонь, трясу головой — нет, нет, нет. Мысленно умоляю их остановиться. Но они оба врезаются в стену, а Финник прямо лицом. Я смотрю только на Китнисс. Её лицо искажено ужасом. Она колотит по барьеру, а я показываю ей что даже нож через него не проходит. Джоанна даже пытается ударить по нему топором. Наконец Китнисс понимает, что будет заперта там до конца часа. Осознание на её лице — одно из самых страшных вещей, какие я когда-либо видел. Я кладу ладонь на стекло. Она поднимает руку и прижимает её с другой стороны. — Китнисс… Китнисс, смотри на меня, — говорю я, хотя знаю, что она меня не слышит. — Всё будет хорошо. Это не по-настоящему. Скоро всё закончится. Финник сворачивается клубочком, зажав уши пальцами. Китнисс вдруг оборачивается, и я тоже это вижу: стая птиц уселась на ветвях над ней. — Сойки-говоруны, — говорит Бити. Ах да. Переродки. Я всматриваюсь в деревья, разглядывая этих птиц, тех самых, которых Капитолий когда-то превратил в шпионов, чтобы прослушивать и повторять планы повстанцев. Потом их выбросили, когда мятежники догадались и начали использовать их против самого Капитолия. Мне снятся кошмары о переродках. Об осах-убийцах, волках, о жутких существах, что ранили меня на первой арене. Но теперь я даже чувствую к ним какое-то странное сочувствие, почти родство. Я ведь тоже уже не тот, кем был раньше. Эти птицы вызывают во мне особое любопытство — связь между старым восстанием и новым, через их случайных потомков, пересмешников. Я наконец понимаю поэзию этого, симметрию. И, кажется, полностью понимаю, почему именно Китнисс стала той, кто… Китнисс, которая в этот момент резко разворачивается и начинает стрелять по птицам: раз, два, три, четыре, так быстро и безупречно, как она делала это в тренировочном центре. Прагматичная и умелая, и при этом не просто символ, а нечто гораздо большее. И мне нужно взять себя в руки. Я никогда не застану конца этой истории, никогда не узнаю, станет ли Китнисс катализатором, который положит конец угнетению, или лишь очередным этапом в длинной цепи сопротивления. Я здесь только для того, чтобы проследить, чтобы она добралась до конца этой арены. Только и всего. А я, по сути, до сих пор не выполнял свою работу как следует. Птицы падают вокруг неё, пока не заканчиваются все стрелы. Но прилетают новые, и в конце концов она прекращает стрелять и, как Финник, сворачивается в позу эмбриона, зажимая уши пальцами. Когда этот час закончится, ей понадобятся поддержка и мотивация. С этим я справлюсь. Всему своё время. Джоанна и Бити тихо переговариваются за моей спиной — и это настораживает. Финник спас мне жизнь в первый день на арене и снова у Рога изобилия. А Джоанна работает вместе с Финником. Какова, чёрт возьми, их стратегия? Сейчас, вместе, их будет трудно одолеть, если против них окажусь только я или только Китнисс. Думаю, по силе я примерно равен каждому из них по отдельности, в прошлом году с Катоном такого не было, но с Финником я на самом деле сопоставим. Он быстрый и ловко справляется со своим оружием, но у меня был бы шанс. Джоанна во многом такая же. Но двое против одного, и я, скорее всего, не переживу такой схватки. У Китнисс, однако, совсем другой набор умений. Если ей удастся спрятаться — забраться на дерево и выжидать, она могла бы избавиться от них обоих, буквально, на раз-два. Так что… вероятно, именно меня они попытаются оставить в живых подольше. Вопрос в том, подождут ли они, пока профи будут уничтожены, прежде чем нападать на нас? Сможем ли мы одолеть их — двое на двое? Пора всерьёз задуматься о финале игр. Когда барьер исчезает, я почти падаю на неё. Поднимаю её на руки, и хотя она всё так же лёгкая, её застывшие руки и ноги мешают нести её нормально. Но я выношу её из джунглей обратно на пляж. Сажусь и устраиваю её у себя на коленях. — Китнисс, Китнисс, всё хорошо, сейчас всё хорошо. Всё закончилось. Всё в порядке. Я покачиваю её, как ребёнка, почти не замечая, как возвращаются остальные: Джоанна ведёт за руку ошеломлённого Финника. Наконец я чувствую, как её мышцы расслабляются у меня в руках, и тогда она начинает дрожать. — Все хорошо, Китнисс. — Ты их не слышал, — хрипло говорит она. —Я различил голос Прим, еще в самом начале. Только это была не она, а сойка-говорун. — Нет, она. Только не здесь. Птица просто запомнила голос. Я ожидал, что она придёт к такому выводу. — Им хочется, чтобы ты так считала. Помнишь, как в прошлом сезоне я не мог понять, вправду ли у переродка глаза Диадемы? Так вот это были совсем не ее глаза. И не голос Прим. Разве что капитолийцы взяли запись ее интервью, а потом изменили звук. — Нет, над ней издевались. Возможно, даже убили. — Китнисс, ее не убили. Прим жива. Вспомни – ведь скоро нас останется восемь. А что потом? — Семерым придется умереть, — ровным тоном говорит она. Я закрываю глаза и целую её в макушку. — Да нет же, дома. Что происходит, когда в Игре остается восемь финалистов? — Я поднимаю её подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. — Ну, что? На последней восьмерке? — На последней восьмерке… — она сглатывает. — У родных и друзей игроков берут интервью. — Правильно. У родных и друзей. А как это сделать, если все они умерли? — Никак?.. — неуверенно отвечает она. — Вот именно. Поэтому не волнуйся, Прим жива. Она же первая кандидатка на интервью, верно? Неуверенность на лице Китнисс начинает сменяться проблесками надежды, хотя она всё ещё не убеждена. — Сначала Прим. Потом – твоя мама. Кузен. Подруга. Китнисс, это была дурная шутка. Страшная. Но по-настоящему пострадать от нее можем только мы с тобой. Мы в Игре, а они – нет. Я чувствую, как её тело расслабляется у меня в руках, дрожь постепенно проходит. — Ты сам в это веришь? — Разумеется, — говорю я, ободряюще улыбаясь и наклоняясь, чтобы поцеловать её в нос. Она смотрит на Финника, и я замечаю, что он всё это время смотрит на меня с пристальным вниманием. — А ты, Финник? — Пожалуй, не знаю, — неуверенно говорит он. —Скажи, Бити, это возможно сделать? Взять чей-то спокойный голос и превратить… — Ну, конечно. Ничего сложного. Такая задачка по зубам даже младшему школьнику. Джоанна фыркает. —Согласна с Питом, – бесстрастно вставляет Джоанна. – Зрители обожают маленькую сестренку Китнисс. Если б ее и в самом деле убили, все дистрикты поднялись бы на восстание. При слове “восстание” мы все поднимаем на неё глаза с открытыми ртами. — Представляете, мятежи по всему Панему! Кому такое понравится?— кричит она в небо. Я представляю, какая паника сейчас творится в монтажной у распорядителей Игр. Наверняка, как необычный союз, где есть и Огненная Китнисс, и секс-символ Панема, мы наверняка забрали себе большую часть экранного времени. Я вспоминаю годы, когда сидел среди зрителей, смотрел Игры по телевизору (кажется, это было ужасно давно). Камера всегда быстро переключалась между трибутами, иногда показывали арену или повторяли самые захватывающие моменты. Интересно, сколько раз те давно погибшие трибуты делали или говорили что-то вроде этого, какой-то последний, отчаянный жест неповиновения, который мы так и не увидели? И вдруг мне нужно поверить, что это правда. Мне нужно поверить, что искры непокорности всегда существовали в дистриктах. Даже если искры летели в пустоту. Мне нужно, чтобы они были сейчас со мной — призраки их криков ярости, несущие меня к последней жертве. А на этот раз восстания действительно вспыхнут. На этот раз мятеж в самом деле возможен. Джоанна лишь пожимает плечами. — Я за водой, — говорит она, подбирая раковины. — Не ходи , — почти умоляюще говорит Китнисс, — Эти птицы… — Ну, мне-то на них наплевать, — холодно отвечает Джоанна. — Я не то, что вы все. У меня не осталось любимых. Джоанна приносит Китнисс воду, а потом снова уходит в джунгли собрать стрелы. Я смотрю, как она скрывается среди деревьев, и на меня снова наваливается ужасная дилемма Игр. Ни за что. Ни при каких условиях я не смогу стать свидетелем её смерти. И тем более убить её самому. И, если честно, тоже самое касается и Финника. И Бити. Это просто ужасно. Точно как в прошлом году, когда я всё откладывал момент предательства, момент столкновения с профи. Всегда находилась причина подождать, пока мои планы бесконечно менялись. Мне нужно, чтобы Китнисс выжила. Но я не могу устелить ей победу за счет убийства других трибутов. Если бы я был Гейлом. Может, даже, если бы я был Хеймитчем, может, я бы уже разделался с ними всеми. На троих меньше, останется всего четверо. Джунгли бы помогли нам избавиться от остальных. А покончить с собой было бы чертовски легко. У меня полно способов: утонуть в озере, вонзить нож в силовое поле, вернуться в ядовитый туман. Помни, кто твой враг. Это Хеймитч сказал Китнисс. Я и есть её враг. Именно ради меня она держится за этот союз до момента когда разорвать его просто больно. До момента, когда разорвать его просто опасно. До сих пор она даже не позволяла мне брать ночное дежурство. Будто бы неважно сколько она сама спит, главное чтобы я спал как можно дольше. И зачем это? Дело в том, что она всё ещё решительно настроена, чтобы именно я покинул арену. И, похоже, либо Хеймитч её не смог переубедить, либо он действительно встал на её сторону. Я мысленно встряхиваю себя. Нет. Нет. В прошлый раз Хеймитчу удалось провернуть его игру, но в этот ставки слишком высоки. Все не просто так. Платье Цинны и Китнисс ставшая живым воплощением символа сойки-пересмешницы. Её продвигают как вдохновение для дистриктов, стоящих на грани восстания. Может, в первый раз это было случайностью. В конце концов, нас представили как пару. Но именно Китнисс захватила умы людей, включая меня. Она должна выжить. И дело здесь гораздо больше, чем моё личное желание сохранить ей жизнь. С чего бы, вообще ей думать что Хеймитч выберет меня? Она всегда неохотно принимала роль лидера восстания. Сначала она согласилась смягчить эффект прошлых Игр, демонстрируя свою привязанность ко мне. И сделал тоже самое во время Тура Победителей. Когда это не помогло, она захотела, чтобы мы сбежали. Но когда Гейл отказался бежать, и его сразу же наказали, она передумала. Ненадолго. С момента объявления Квартальной бойни она полностью посвятила себя играм. И я лишь иногда обманывал себя мыслью, что это для того, чтобы снова победить. Я с самого начала знал что она хочет, чтобы выиграл именно я. Неважно, что она говорила чтобы убедить Хеймитча. А вот как она смогла оправдать это решения для себя? Она шевелится у меня на руках, прижимается ко мне так, будто хотела бы спрятаться во мне. Я прячу свои мысли, в последнее время она слишком хорошо их читает. — Кого же они использовали против Одэйра? — спрашиваю я, глядя, как он заходит в воду. — Какую-то Энни. — Энни Кресту, наверное, — говорю я. — Кто это? — Мэгз вызвалась добровольцем вместо нее. Энни была победительницей пять лет назад. — Я почти не помню те Игры. Это, случайно, не год большого землетрясения? Я понимаю что это произошло в тот год, когда умер её отец. Тогда, когда я бросил ей хлеб. Когда мы пересматривали все Игры этой весной, мы просто перемотали кассету, я их хорошо помнил и знал, что полезной информации там мало. —Ага. Энни сошла с ума, когда ее напарника обезглавили. Сбежала от всех и долго пряталась. Потом от землетрясения рухнула дамба, и большая часть арены ушла под воду. Энни выжила потому, что лучше всех плавала. — А потом ей не стало лучше? Я имею в виду с головой? — Трудно сказать. Не помню, чтобы она мелькала во время следующих сезонов. Но, судя по Жатве, девчонке не полегчало. Китнисс кусает губу и смотрит на Финника, она ещё более мрачная. Раздаётся пушечный выстрел, и мы вскакиваем. Несмотря на всё, за что я только что себя ругал, я испытываю облегчение, когда Джоанна выходит из джунглей, сжимая в кулаках стрелы, главное что она жива. Появляется планолет в нескольких секторах “часов” от нас — и клешня опускается пять раз, подбирая окровавленные части одного тела. — Как думаешь, это сколько? Шесть часов? — говорю я натянуто, наклоняясь за своим листом-картой. Я подписываю сектор “говороны” на четырёх часах и, немного подумав, ставлю на шести “тварь”. — Ну что ж, — говорит Финник, всё ещё бледный, но уже похожий на себя. — Если в нападении говорунов был какой-то плюс – мы никого не потеряли, снова знаем, где находимся на часах, и теперь знаем… сколько? Семь из двенадцати секторов. А затем наступает вечер, и мы устраиваемся так, будто всё совершенно нормально. Бити крутит в руках свою проволоку. Финник рвёт траву и лианы и начинает плести корзины и сети. Джоанна сидит отдельно от нас, зарыв ноги в песок, и смотрит, как солнце плавится в воде. Китнисс заходит в озеро и плещется там. Потом выходит, мокрая, с едва заметной улыбкой, подходит ко мне, садится рядом, расплетает волосы и снова наносит мазь. Я смотрю на неё и стараюсь не быть слишком очевидным. Финник ныряет глубже со своей только что сплетённой сетью и, исчезнув на некоторое время, появляется с довольно неплохим уловом моллюсков. Луна поднимается, пока он высыпает содержимое сети в новые корзины. Пока мы едим, начинает играть гимн, и мы смотрим в небо. После всего, что уже произошло, трудно поверить, что это всего лишь наша вторая ночь на арене. Остаток Игр может измеряться уже не днями, а всего лишь часами. Кашмира. Блеск. Вайресс. Мэгз. Женщина из Пятого дистрикта. Чума. Трибут из Десятого. Ещё восемь мертвы, всего шестнадцать. Осталось восемь. — Кто остался? — тихо спрашивает Финник. — Кроме нас пятерых и второго дистрикта? — Рубака, — тяжело говорю я. Должен признаться, я почти надеялся увидеть его лицо, потому что не хочу быть причастным к убийству друга Хеймитча. Наше внимание отвлекает спускающийся парашют. Как и каждый раз до этого, я иду его забрать. Там снова хлеб, но не буханка на этот раз, а мешочек маленьких булочек. Я принюхиваюсь. Пахта, думаю. Я протягиваю их Бити. — Это из твоего дистрикта, Бити? Он заглядывает в мешок, не беря его, и выражение его лица трудно понять. — Да, из Третьего. Сколько их там? Финник высыпает их в корзину. Он считает их странным способом, переворачивая в руках, будто ищет на них какое-то послание. — Двадцать четыре, — говорит он. — Ровно две дюжины? — спрашивает Бити. — Двадцать четыре, точно. Как будем делить? Джоанна коротко смеётся. — Пусть каждый возьмет по три штуки, а те из нас, кто доживет до завтрака, сами как-нибудь разберутся. По жребию, например. Китнисс смеётся в ответ, и Джоанна смотрит на неё так, будто наконец начинает считать её союзницей. — Почти десять, — говорит Китнисс, когда мы начинаем обсуждать ночное дежурство. — После волны давайте перейдем на другую сторону пляжа. Там двенадцать часов не будет ловушек, тогда сможем разделиться на два или три дежурства. Мы делаем, как она предлагает, осторожно считая дорожки в темноте и настороженно наблюдая за джунглями. Нам приходится пройти половину круга, и к тому времени, как мы добираемся туда, уже, похоже, после одиннадцати, и мы слышим, что происходит в том секторе, трещание щёлкающих звуков, будто огромные клешни. Что бы это ни было, мы не видим как это выходит из деревьев, и устраиваемся лагерем ближе к дальнему краю сектора десяти часов, достаточно далеко от того, что бы там ни поджидало. — Я хочу взять дежурство сегодня ночью, — говорю я Китнисс. — Хорошо. Мы с тобой будем первыми. Думаю, мы самые отдохнувшие. Я ожидаю возражений от Джоанны и Финника, но они слишком устали, чтобы спорить. Слишком доверяют. Слишком уверены, что ни Китнисс, ни я не сделаем того, что должны сделать. Джоанна засыпает сразу. Финник немного позже, хотя спит беспокойно. Бити тихо задремывает. Мы с Китнисс сидим рядом, бёдрами соприкасаясь, но смотрим в разные стороны. Она наблюдает за водой и Рогом изобилия, я за деревьями. Через несколько минут, пока мы просто слушаем щёлканье из сектора одиннадцати часов, я чувствую, как её голова ложится мне на плечо. Я откладываю мачете и провожу пальцами по её волосам, перебирая мягкие пряди. И, словно я снова на сцене, и свет уже включён, и Цезарь ожидаёт мою реплику, я понимаю, что время пришло. — Китнисс, — говорю я достаточно громко, чтобы камеры уловили, что сейчас что-то произойдёт. — Нет смысла притворяться, будто нам неизвестны намерения друг друга. Сначала она напрягается, потом вздыхает, но молчит. — Я не в курсе, какую сделку вы заключили с Хеймитчем, но ты должна знать: он и мне кое-что обещал. Следовательно, одному из нас он сказал неправду. После этих слов она поднимает голову, и я поворачиваюсь к ней. По её выражению так ясно видно её растерянность. Это её партия или признание? — Для чего ты сейчас это говоришь? — спрашивает она. — Чтобы напомнить, насколько разные у нас обстоятельства. Я делаю паузу перед следующими словами. Я репетировал их, только потому, что времени мало, а не потому, что они неправда. Но они не должны звучать заученно. Это моя сила единственный мой полезный навык в Играх; и это же моя жертва: превращать правду в пропаганду. Всё по-настоящему дорогое, все слова любви, что я когда-либо хотел сказать ей, мне приходилось говорить Панему. Но мне также нужно, чтобы Китнисс поняла что пришло время окончательно принять решение: её жизнь или моя, и чтобы я высказал свою сторону до конца, даже если придётся прямо сказать о том, что восстанию нужна она. Слишком большой вес для нескольких слов. — Если ты умрешь, мне не будет покоя в Двенадцатом дистрикте. — говорю я прямо. — Ты – вся моя жизнь. Я уже никогда не нашел бы счастья. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я прижимаю палец к её губам. — Ты – другое дело. Не скажу, что придется легко, но есть люди, ради которых тебе стоит жить на свете. Я снимаю медальон и протягиваю его ей. Вырезанная на нём пересмешница резко выделяется в лунном свете. Я снова благодарю невидимые силы, которые склонили Эффи выбрать именно это украшение, оно так ясно обращается ко всем сразу: к Капитолию и мятежникам. Просто протягивая его ей, я клянусь ей в верности и как возлюбленной, и как лидеру. Но между нами, только между нами двоими, это будет знак, что время нашего союза подходит к концу, на самом деле, что я возвращаю ей свободу, отпуская обратно в Двенадцатый Дистрикт, а сам, наконец, отдаю себя смерти. Я открываю медальон и показываю ей фотографии, которые отыскала для меня Порция. Должно быть, кадры с интервью. Её мать и Прим, стоящие вместе на кухне их нового дома, смеются. Гейл улыбается. Никогда прежде я не видел в его глазах настоящего счастья, и приходится признать, он действительно красивый. Кузен. Муж. Боевой товарищ. Неважно. Тот, к кому можно вернуться домой. — Ты нужна родным, Китнисс, — говорю я. Её дыхание учащается, но она не издаёт ни звука и не делает ни движения, пока смотрит на фотографии. Я пытаюсь прочитать её мысли по бликам света в её глазах, но сейчас по её лицу слишком быстро пробегает слишком много эмоций. Она переводит взгляд с медальона на меня и очень слегка качает головой. Как всегда, она просто ужасно упряма. — А я никому не нужен, — заключаю я будничным тоном. Сказать это без жалости к себе в голосе трудно, хотя мне почти удаётся. Потому что, если честно, так оно и есть. Не так, как нужна она. Она удивляет меня быстрым, резким, почти сердитым взглядом. И её лицо снова принимает то знакомое выражение такое собранное, решительное. Я так хорошо знаком с ним с прошлого года, когда она была полна решимости держаться от меня подальше. Но сегодня это означает другое. — Мне, — говорит она, и в её голосе одновременно слышатся удивление и уверенность, будто она только что обнаружила то, что всегда на самом деле знала. — Мне нужен. Ей так легко обезоружить меня. Я моргаю, прогоняя внезапные слёзы, и делаю глубокий вдох, собираясь продолжить. Но она вдруг двигается, и её губы оказываются на моих раньше, чем слова успевают сорваться с горла. Что-то… по другому, туманная мысль проскальзывает у меня. Что-то более теплое и влажное, совершенно новое. Ничего постановочного, ничего подготовленного для камер в том, как её губы прижимаются к моим, как смешиваются языки, переплетаются губы. Если она просто хотела заставить меня замолчать, то задерживается дольше, чем нужно. Воздух влажный, и я чувствую его каждым дюймом кожи. И она тёплая. И внутри меня повсюду разливается жар. Потом, пауза. Моё сердце грохочет в ушах. Кровь гудит. А перед глазами всё становится немного размытым. — Китнисс, я… Китнисс, — выдыхаю я у её губ. Но это последнее, что я пытаюсь сказать. Она берёт моё лицо в ладони и снова притягивает меня к себе, и я поддаюсь. А почему я должен сопротивляться? У меня осталось совсем мало времени, чтобы получить всё, что она готова мне дать. Будто бы я понимаю что делаю, хотя это неважно, моё тело знает это само — мой язык разделяет её губы, и на этот раз это уже не просто столкновение, а взаимное, нетерпеливое притяжение. Когда мы начинаем терять равновесие, я обнимаю её, и мои пальцы сжимаются на её пояснице. И когда она тихо стонет, я понимаю наконец — но слишком поздно, что её чувства ко мне настоящие, и она это знает. Ни за что и никогда она бы не целовала так ради шоу. Она хочет меня. Точно так же сильно, как я хотел её в те ночи, когда лежал рядом с ней, наблюдая, как во сне поднимается и опускается её грудь. Когда она танцевала со мной, задевая бёдрами мои. Когда после завтрака облизывала пальцы, а в её глазах всё ещё был голод. На этот раз, когда желание проходит через меня горячей настойчивой волной, я не отталкиваю его и не пытаюсь его сдержать. Я свободно провожу руками по мягкому изгибу её спины и запускаю их в её волосы — распущенные, мягкие, влажные, прекрасные волосы. Я притягиваю её ближе и снова и снова чувствую вкус её тёплого рта. Я инстинктивно знаю, что должно быть дальше. Чего должно касаться мои губы. Что должно делать моё тело. И до того момента, когда Капитолию пришлось бы прервать трансляцию по совсем другой причине, остаются считанные секунды… когда сверкает молния, возвещая полночь, и начинают бить двенадцать ударов. Мы отстраняемся, вздрогнув. Потом я смотрю на неё и улыбаюсь, мне кажется что я улыбаюсь. А может быть, просто смотрю на неё в изумлении; трудно сказать. Она не улыбается в ответ сразу, выглядит немного задумчивой. Я жду, будто она должна ответить на мой безмолвный вопрос. И тогда она тоже улыбается. Она касается моих губ кончиком пальца, будто, несмотря на всю прежнюю близость со мной, они вдруг стали для неё чем-то новым и неизведанным. Я не знаю, что будет дальше – я полностью в её власти, полностью подчинён её воле; я отдал бы ей всё, кроме одного — того, о чём, я знаю, она хочет меня попросить, Но Финник вдруг подскакивает и просыпается с криком, как раз когда затихает последний удар полуночи. Он делает пару громких глубоких вдохов, потом говорит: — Я больше не усну. Сменю кого-нибудь из вас, идите, поспите. Потом он смотрит на нас, его кошачьи глаза блестят в лунном свете. — Ну, или оба, — добавляет он с оттенком сарказма. —Я один справлюсь. Я качаю головой и неохотно высвобождаюсь из рук Китнисс. Поднимаю медальон, упавший в песок между нами, и помогаю ей встать. — Это слишком опасно. Я не устал. Отдыхай, Китнисс. Она молча соглашается, и я провожу её туда, где спят Бити и Джоанна, затем поворачиваюсь к ней. На её лице я вижу одновременно облегчение и раздражение. Я закрываю медальон и надеваю его ей на шею. Потом, с запоздалым кивком в сторону зрителей кладу руку ей на живот, мягко обнимая его, будто мой ребёнок действительно там. —Знаешь, из тебя выйдет отличная мать. Она всё ещё не сказала ни слова, ни одного не проранила с тех пор, как наклонилась поцеловать меня. Она просто смотрит на меня. И теперь до меня доходит, как она убедила себя. Почему она выбрала меня. Вот что, наконец-то я знаю это, вот что значит быть любимым Китнисс Эвердин. Быть под её защитой до самого последнего удара её сердца. Я целую её ещё раз, на этот раз поцелуй быстрый и рассеянный, даже тревожный. Потом иду к Финнику, но захожу в озеро и сажусь в воду по пояс, позволяя тёплой воде принять меня, пока напряжение в теле постепенно не уходит. Финник время от времени поглядывает на меня, и когда я опускаю локти в песок, откидываюсь назад, чтобы смотреть прямо в ночное небо, он тихо кашляет. — Полегчало? — спрашивает он. — Да, — коротко отвечаю я, и это действительно правда. Почти. Когда я впервые понял, что влюбляюсь в Китнисс, я помню лёгкую, почти головокружительную боль этого чувства. Это было до того, как вокруг нас сомкнулись страшные обстоятельства и весы жизни и смерти сделали всё таким запутанным. Поэтому странно снова, здесь и сейчас, почувствовать это опьяняющее ощущение. Будто в последние часы моей жизни я внезапно чувствую себя по-настоящему живым, моя кожа словно искрится, будто проснулась после парализующего сна. Сердце колотится, будто его снова запустили после остановки. На самом деле, впервые с тех пор, как я врезался в силовое поле… нет, гораздо раньше, намного раньше: впервые с того момента, как меня выбрали на Жатве в прошлом году, я снова чувствую себя просто собой и даже больше. Будто я заново нашёл человека, в существование которого уже почти перестал верить после Игр. Секрет того, как стать Питом Мелларком? Всегда, всегда, в самой основе лежит эта девушка. — Разве что… , — добавляю я. Наплевав на осторожность, я наклоняюсь и ослабляю крепление протеза, аккуратно снимая его. Я позволяю воде ласкать кожу ниже колена, которая больше двух дней не чувствовала воздуха. Я закрываю глаза и вдыхаю столько влажного, липкого воздуха, сколько могут выдержать мои лёгкие. Уязвимый, беспечный, безоружный и восхитительно живой. Пусть хоть на миг.