Глава 2. Начнем

Первое, что я услышала после собственного имени, было не море криков и не восторженный голос ведущего, а звенящая тишина, которая давила и почему-то разрывала голову. Мне казалось, что ещё чуть-чуть и мои барабанные перепонки лопнут и из ушей польются реки крови. До этого ревели трибуны, орали комментаторы, мигали вспышки камер, так и норовящих ослепить тебя, кто-то смеялся от шока, такой нервный смех, с ним бы в больничку, кто-то уже кричал мое имя, не веря самому себе. Да я и сама не верила. Но когда шлем оказался у меня в руках, а волосы рассыпались по плечам, свисая как огромный мокрый комок, весь этот шум вдруг провалился куда-то вниз. Будто мир на секунду забыл, как издавать звуки. А может мои барабанные перепонки все-таки не выдержали и я могу смело получать категорию инвалид 2 степени.  Я даже успела заметить лицо ведущего. Он выглядел так, словно вместо победителя гонки ему на подиум вынесли призрак, хотя отчасти так было. Где-то внизу, у ограждений, журналистка с красной помадой и идеально уложенными волосами, слишком я бы заметила идеальными, медленно опустила планшет и просто уставилась на меня, не моргая. Один из операторов, видимо, тоже перестал понимать, что делает, потому что камера на миг дёрнулась в сторону неба, потом в чужой локоть, потом снова вернулась к моему лицу. И только через секунду весь этот ошеломленный мир взорвался. Стало слишком громко, невыносимо, до боли в голове и висках, хотелось скрыться, спрятаться и не выходить наружу в ближайшие лет 10 точно. Но нельзя, я стою тут. У меня есть цель. И я не исчезну до тех пор, пока не достигну её, а точнее их.  Я вновь огляделась и  увидела, как у кого-то на трибуне отвисла челюсть. Как мужчина в кепке ауди обеими руками схватился за голову, да, наверное он не этого ждал, может надеялся на возвращение Себа. Как девушка у самого барьера начала плакать и смеяться одновременно, будто ей в один момент сказали, что ее любимую историю отменили, а потом все-таки вернули. Сумасшедствие. Слева за барьером уже лихорадочно жестикулировали журналисты. Чувствую уже готовились к сенсации, так и представляю сегодняшние заголовки: "Восставшие из мертвых", да-да, точно что-то в этом стиле. Мы с Софией даже ставки делали на названия. Кто-то пытался прорваться ближе. Кто-то орал в микрофон так, словно это могло помочь ему первому задать правильный вопрос. На огромных экранах над трассой крупным планом появилось мое лицо, немного бледное после гонки, с влажными от пота волосами и тем самым выражением, которое когда-то раздражало половину фанатов и самих гонщиков своей слишком спокойной уверенностью. Я считала секунды до начала концерта. Режиссура и трансляции, конечно, мгновенно почуяла кровь. Телевизионщики в Ф1 хуже акул и стервятников, если тех соединить в одну комбо, особенно когда история сама идет к ним в руки и еще сверкает зубами. На экранах одно за другим начали мелькать лица пилотов, командных мостиков, боксов и тех, кто только что смотрел подиум как обычное послегоночное шоу, а теперь оказался внутри главной сенсации последних лет. Первым камера выхватила гараж Феррари. Кто-то из механиков улыбался и уже что-то кричал другому, но рядом стоял человек с совершенно иными эмоциями, такими словно он ожидал меня и вовсе не удивился. Льюис Хэмилтон смотрел на экран так, словно не удивился. Он даже не улыбнулся сразу, лишь чуть наклонил голову. Потом показали Mерсов. Джордж Рассел стоял, глядя на подиум с тем самым выражением, которое появляется у людей, когда они одновременно испытывают облегчение, тревогу и очень сильное желание что-то сказать, но слишком хорошо понимают, что сейчас не время. Ничего, Джордж, скоро придет твое время и мы заговорим, заговорим так, что весь мир не только формулы, но и остальных гонок перевернется с ног на голову. Затем режиссер, явно не удержавшись, дал крупный план Рэд Булла. Макс стоял у экрана, скрестив руки на груди. Он стоял скрестив руки на груди и тщательно пытался скрыть шок, только я знала его слишком хорошо и понимала, что в его голове взорвался атомный реактор и начался апокалипсис.  В конечном итоге камера нырнула туда, куда должна была с самого начала нырнуть, хотя приличные люди сделали бы вид, что не заметили. То, чьи реакции я ждала больше всего, чьи лица хотела бы рассмотреть и растоптать, втоптать в грязь и причинить адскую боль. Трое мужчин в закрытой части паддока, они из разных команд, но всегда вместе, своя вип тусоваа. Я бы назвала их трио долб…. Формально просто гонщики после тяжелой гонки, но по факту люди, которым я желала смерти. И я этого добавилась, ну, наполовину, хотя бы удивила.  Дэмиан стоял напряженно, его типичная поза когда шло что-то не по плану или даже не в поле его зрения и знания. Он ведет себя как актер погорело театра, постоянно играет на публику. Он пожалуй живет ей - публикой. Имидж для него самое главное. Лука отреагировал первым, но не так, как я хотела, он нервно усмехнулся, повел плечами и что-то бросил своему инженеру, явно пытаясь превратить увиденное в очередную шутку, пока шутка не превратила в мишень его самого. А Йонас даже не пытался играть, его лицо потемнело сразу, губы сжались, взгляд стал резким, злым, и на миг я поймала себя на странной почти довольной мысли. Вот так лучше. Страх им к лицу. Живите страхом, утопайте в страхе и растворитесь в чертовом страхе. Но это начало, готовьтесь мальчики, скоро будет жарко настолько, что котел в аду покажется вам прохладной водичкой. Я ухмыльнулась. И только потом перевела взгляд на вновь заговорившего ведущего.  — Лиа… — наконец выдавил ведущий, будто только сейчас поверил, что не ошибся. — Это действительно ты? — А есть варианты? — спросила я. У ведущего нервно дернулся рот, похоже не ожидал такого ответа, толпа за ограждением рассмеялась, и напряжение на секунду спало, воцарился комфорт.  — Мы все… — он глотнул воздух и беспомощно развел руками. — Мы все думали… — Да, — спокойно сказала я стараясь принять максимально расслабленную позу. — Я знаю, что вы думали. На большом экране мое лицо снова показали крупно. Я чуть повернула голову, за вспышками камер, за спинами журналистов стоял весь штат.  — Почему сейчас? Почему именно так? Я перевела взгляд на него. Мне нравилось, как он старается держаться за свой профессионализм, но при этом выглядит человеком, который сам через десять минут побежит пересматривать запись, чтобы убедиться, что не сошел с ума. Рано списали со счетов.  — Потому что иногда лучший способ вернуться не предупредив заранее, — ответила я. — А то люди начинают готовиться. А мне хотелось сюрприза.  На этот раз смех прокатился уже шире. На трибунах зааплодировал. — Тогда давай начнем с самого простого вопроса, который сейчас задает весь мир. Каково это — победить в первой же гонке после такого возвращения? Я чуть скосила взгляд на шампанское, на ступени подиума, на сотрясающуюся внизу толпу, и усмехнулась. — Очень шумно. Снова смех. А потом ведущий, уже почувствовав, что я не собирается падать в слезы и говорить подготовленными фразами, улыбнулся чуть увереннее. — Ты выглядишь слишком спокойной для человека, который только что взорвал весь чемпионат. — Я два с половиной года ждала этот момент. Было бы обидно испортить его истерикой. Теперь смех раздался даже снизу, в зоне других пилотов. Я не стала смотреть, кто именно улыбнулся. Я и так знала, что кто-то улыбнулся искренне, а кто-то просто из спортивного инстинкта — если не понимаешь, что делать, хотя бы смейся вместе со всеми. Но долго мне стоять там не дали. Слева уже двигался Маттиа, руководитель ауди , и вид у него был такой, как у человека, который понимает две вещи одновременно. Во-первых, они только что провели самый эффектный дебют новой команды за все историю формулы и спонсоры повалятся табуном. Во-вторых, через пятнадцать минут начнется медийная детонация такой силы, что прежняя жизнь закончится даже у него, хотя шлем снимал не он. Он подошел к подиуму как раз тогда, когда ведущий еще пытался сообразить, какие вопросы задавать дальше, чтобы не выглядеть беспомощно на фоне человека, только что воскресшего для спорта в прямом эфире. — Простите, — вежливо, но так, что спорить было бессмысленно, сказал Маттиа. — Нам придется забрать нашего пилота до того, как его сожрут. — Понимаю, — ответил ведущий честно. — Какая жалость, — заметила я. Маттиа даже не посмотрел на меня, но уголок его рта дернулся. — Не провоцируй меня. У нас и так впереди ад. — Я думала, ты любишь вызовы. — Я люблю вызовы, которые можно просчитать. Ты только что привела в гараж стихийное бедствие. Он забрал у меня шлем и кивком указал вниз, туда, где между камерами, прессой, охранниками и командными менеджерами уже начала формироваться новая траектория движения. Переход из яркого, почти театрального света подиума в служебные коридоры всегда казался мне немного смешным. Снаружи шум, здесь же кабели под ногами, потому что боксы отстраивают быстрое, люди с бейджами, запах кофе, разлитого кем-то в спешке, и техники, которые пытаются протащить какие-то ящики так, чтобы не сбить мировую сенсацию с ног. — Осторожно! — крикнул кто-то справа. — Это я и пытаюсь сказать, — пробормотал другой голос. — Но тут сегодня все слегка сошли с ума. Я почти улыбнулась. Почти. Рядом со мной быстро шла София Брандт, все еще в командной форме ауди и с выражением лица человека, который внутренне ликует, но уже мысленно составляет список того, что предстоит разгребать до утра. Мне даже ее жаль. Даже руку на плечо положила, ободряюще улыбнувшись — Я должна сказать тебе, что это было красиво, — произнесла она. — А потом я должна сказать, что я тебя убью. — За победу или за шлем? — За шлем, конечно. Победа все искупила бы в любой другой ситуации, но ты сняла его так, будто мы не команда Формулы 1, а ты финальная сцена очень дорогого фильма. — Спасибо. — Это не комплимент. — Тогда особенно спасибо. София закатила глаза так выразительно, что я наконец рассмеялась. И как раз это, кажется, немного разрядило напряжение. До этого команда поздравляла меня с осторожностью, почти на цыпочках. Кто-то явно до сих пор не мог решить, что уместнее радоваться, задавать вопросы или срочно искать адвоката. Может готовить увольнительное письмо.  В зоне гаража нас уже ждали. И все же, когда я вошла, первыми были не вопросы, которые тыкнули в лицо, а эмоции, такие живые и настоящие.  Кто-то хлопнул. Потом еще кто-то. А через секунду весь гараж уже аплодировал, смеялся, шумел, и на мен посыпались поздравления. — Ладно, — сказал Маттиа громче всех, хотя сам улыбался. — Пять секунд на радость, потом мы вспоминаем, что нам нужно побеждать. — Пять секунд это жестоко, — заметила я. — Я щедрый человек. — Это не то слово, которое обычно всплывает у меня при виде тебя. — А какие всплывают? — спросил он. — В основном непечатные. — Вот и отлично. Значит, рабочие отношения в порядке. Кто-то хмыкнул и рассмеялся, и напряжение снова пошло трещинами. Именно этого, наверное, я и не ожидала, когда соглашалась на весь этот тщательно выстроенный театр возвращения, я думала что возвращение будет тяжеловес, но это не так. Я знала, что ауди возьмут меня не из жалости, не ради красивой человеческой истории о редких женских персонах в Ф1, а потому что видели во мне ресурс, скорость, имя и самое главное - результат. И я им его обязательно покажу София протянула мне воду. — Пей. — Командный приказ? — Да. Я сделала глоток и только теперь почувствовала, насколько пересохло во рту. Адреналин после гонки и раскрытия личности начал медленно откатывать, и вместе с ним в тело возвращалась усталость. Руки стали тяжелее, в плечах ныло, а под ребрами копилась тот самый неприятный осадок усталости. Маттиа уже говорил с кем-то по телефону. Судя по тону, с человеком, который представлял интересы ауди выше уровня гаража и прямо сейчас пытался понять, нужно ли им готовить заявление для совета директоров, потому что их дебют в Формуле 1 превратился в сюжет года. — Нет, — сухо говорил Маттиа. — Мы не потеряли контроль. Мы просто его переопределили. …Нет, я не издеваюсь. …Да, я понимаю, как это звучит. …Нет, мы не могли сделать это спокойнее. Он отключился и посмотрел на меня так, будто часть ответа предназначалась и ей. — Уже началось? — спросила я. — О, да. Кажется, один крупный немецкий телеканал прислал три запроса подряд. Один американский сайт уже выкатил материал с заголовком “Воскрешение в красно-сером”. И я почти уверен, что в этот момент как минимум две команды экстренно собирают своих юристов и психологов. — Как мило. — Не обольщайся. К вечеру тебе будут одновременно предлагать эксклюзивные интервью, называть легендой, жертвой, провокацией, маркетинговым проектом и угрозой спортивной стабильности. — Как приятно быть многогранной личностью. София прыснула со смеху и тут же спрятала это за ладонью. — Ты все-таки довольна, — заметила она. Я пожала плечами. — Возвращение прошло именно так, как я хотела. Маттиа прищурился. — Даже слишком. — Нет. Ровно так. Он смотрел на меня пару секунд, а потом медленно кивнул, потому что все знал, абсолютно все.  — Ладно, — сказал он. — Тогда запоминай. Через десять минут будет первый официальный комментарий от команды. Через тридцать ты исчезаешь из поля зрения журналистов. Потом отдых. Потом решим, появишься ли вечером хоть где-то. Если хочешь мой совет, не появляйся. — А если я люблю драму? — Тогда люби ее без меня. Я стар для этого. — Не преувеличивай. Ты выглядишь максимум на сорок восемь и один кризис доверия. Кто-то у стойки с мониторами подавился кофе. Маттиа устало прикрыл глаза, возможно, он уже миллион раз пожалел, что взял меня. — Она победила, — сообщил он в пространство. — Поэтому я вынужден терпеть это с достоинством. — Сомневаюсь, что достоинство твой главный талант. — А вот тут ты уже нарываешься. И снова несколько человек рассмеялись. Для меня это было почти сюрреалистично. Еще час назад я сидела в болиде, сжимая руль и готовясь к тому, что может либо вернуться в спорт, либо окончательно потерять к нему путь. Потом был подиум, шлем, мое имя в воздухе, шок всех гонщиков. И вот теперь я стою в гараже ауди, пью воду, спорю с руководителем команды о кризисе доверия и чувствую, как жизнь, которую когда-то из меня выдернули, вдруг снова становится осязаемой. Однако Формула 1 не любит долго оставлять человека наедине с личными моментами.  Первым ворвался медиа-менеджер команды — У нас проблемы, — сообщил он. — Только сейчас? — спросила София. — Нет, вообще-то уже минут пятнадцать. Но теперь они оформлены официально. Вся пресс-зона хочет ее. FIA хочет понять, когда и как мы согласуем дополнительные интервью. Телевидение просит отдельный комментарий по вопросу безопасности и медицинского допуска. Три команды уже через своих пресс-людей спрашивали, собирается ли Лиа давать закрытые комментарии о возвращении. И… — он перевел дыхание, — один особенно настойчивый французский журналист передает, цитирую, что паддок либо получит пять минут, либо сам разберет стены ауди по кирпичам. — Какой милый человек, — заметила я. — Он всегда такой, — сказал медиа-менеджер. — Считает это профессиональной страстью. Маттиа коротко выругался по-немецки. Надо бы запомнить парочку фраз, так, на будущее — Ответ один. Сегодня никаких длинных сессий. Короткий командный комментарий, потом только по графику. И скажите французу, что если он тронет наши стены, мы отправим ему счет. — Уже хочу это увидеть, — сказала я. — Ты не помогаешь. — Я стараюсь. — Именно это меня и пугает. На несколько секунд в гараже снова стало шумно. Кто-то обсуждал телеметрию, кто-то уже прокручивал запись гонки на мониторе, чтобы выцепить ключевые моменты. Кто-то пересматривал саму сцену со шлемом, и я краем глаза увидела этот кадр. Это действительно выглядело как сцена из фильма. Немного раздражает то, что ч это понимаю, немного радовало тоже. — Тебя уже назвали призраком, — сообщила София, заглянув в телефон. — В каком смысле? — В прямом. “Призрак на стартовой решетке”. “Призрак вернулся в мир формулы”. “Призрак в цветах ауди”. А еще куча мемов про РЖД. Журналисты сегодня удивительно однообразны. Что такое РЖД ? Я вытянула руку, оставляя свою любимую бутылку с водой в сторону. — Дай сюда. София послушно протянула телефон. На экране уже летели заголовки, фотографии, короткие ролики, вырезанные из трансляции быстрее, чем люди успевали моргать. LIA MOREAU IS BACK Самое невероятное возвращение десятилетия От комы к победе: как АУДИ спрятали главный секрет сезона Она вернулась, чтобы выиграть или чтобы что-то доказать? Я пролистала пару постов, потом вернула телефон. — Они опоздали. Я уже все доказала. — София посмотрела на меня внимательно, но ничего не сказала. Через несколько минут меня все-таки вывели из гаража, потому что даже у триумфа есть логистика. И вот тут началось то, что можно было назвать первой живой реакцией. Коридоры после гонки всегда похожи на узкие артерии огромного организма. По ним несутся люди с планшетами, с тележками, с камерами, с новостями, с кофе, который почти никогда не доносится до адресата в полном объеме, а жаль, пол видит и пьет в разы больше нас, даже завидно. — Это реально она? — спросил Карлос в командной форме Вильямс, уставившись на меня так, словно увидел живого динозавра. — Судя по всему, да, — ответила его коллега, не сводя с меня глаз. Чуть дальше стояли двое резервных пилотов, обсуждавшие что-то у автомата с кофе. Один увидел меня первым и тут же толкнул второго локтем так, что тот едва не пролил напиток на себя. — Черт, — прошептал он слишком громко. Ч услышала и не удержалась. — Осторожнее, — сказала я, проходя мимо. — Кофе — это больнее, чем кажется. Парень растерялся, потом вдруг засмеялся. Нервно, слишком широко, но искренне. Хотелось еще добавить, что я была права, когда говорила про пол и его притягательность к кофе, но это отложим — Хорошая гонка, — выпалил он. — Старалась. — Это было… ну… — он беспомощно развел руками, явно не находя слов. — Это было безумно. — Добро пожаловать в наш спорт. София, идущая рядом, тихо пробормотала: — Ты сейчас официально напугала ребенка и очаровала его одновременно. — Полезный навык. — Опасный. — Лиа. Я обернулась. Ко мне шел Карлос, уже без кепки, искренне радого меня видеть, но не уверенного, стоит ли лезть с объятиями или лучше ограничиться цивилизованной улыбкой. В воздухе витала неловкость, как-никак прошло два года и сказалось это на нас обоих, не сказала бы, что мы были близки в прошлом, скорее знакомые — Привет, — сказал он. — Я… рад, что это правда. — Я тоже, — ответила я. Он коротко рассмеялся. — Да, звучит логично. Просто после того, как ты сняла шлем, я минуту смотрел на экран как идиот. — Всего минуту? Ты крепче многих. — Не надо мне льстить, я и так едва не врезался в столб по пути сюда. Мы обменялись коротким взглядом, в котором было достаточно старого уважения и той странной человеческой неловкости, Карлос явно хотел сказать что-то еще. Что-то про то, как это важно: что-то про то, как он рад. Может быть, даже про то, что когда-то им всем стоило быть внимательнее. Но вокруг уже шумели люди, ко мне снова тянулись камеры, и он только кивнул, уходя по той же траектории, по которой шел до этого — Увидимся. — Надеюсь, на трассе ты будешь помедленнее. — Ты вообще не изменилась. — Это моя худшая черта. Он усмехнулся и пошел дальше. Следом было еще несколько таких коротких столкновений. Кто-то махал издалека и ограничивался слишком серьезным “с возвращением”, будто поздравляет человека не с победой, а с удачной операцией. Один из бывших инженеров из старой команды, с которым я почти не работала, но который когда-то всегда приносил мне ужасный кофе, теперь остановился и только покачал головой. Не видела его и дальше бы предпочла не видеть, как и всю старую команду.  — Честно? — сказал он. — Я думал, больше тебя здесь не увижу. — Многие так думали. — Не обижайся, это не потому, что я не верил. — Я и не обижаюсь. Удивительно было бы, если бы верил. Он невесело улыбнулся. Мерзко. Так и хочется сказать: исчезни и покрыть теми словечками из лексикона Маттиа  — Ладно. Тогда просто рад, что ошибся. — Вот это уже звучит приличнее. С ним мы разошлись без лишнего драматизма, да он и не заслуживает никаких эмоций. По факту для меня он никто. Я отвечала сухо, но не жестко. Все-таки не ради них я училась заново сидеть в болиде без дрожи. Не ради них я стояла сегодня на подиуме, они просто так, мимо проходящие люди. Я пошла дальше. И…..

***

Комната была маленькая, белая, с разными цветными узорами, служебная, из тех, где обычно обсуждают давление в шинах или спорят с инженером по поводу настроек, все самое базовое. Йонас прошел к столу первым и так резко бросил на него перчатки, что они слетели на пол. — Спокойнее, — сказал Дэмиан. — Не надо мне говорить “спокойнее”, — огрызнулся Йонас, нахаживая из стороны в сторону. — Ты видел это? — Видели все. Лука прислонился к стене и скрестил руки на груди. С виду он еще пытался сохранить спокойствие, но поза выдавала все. Даже усмешка на лице оставалась, но слишком тонкая и натянутая, как плохо приклеенная маска. Актер с нулевым талантом. Да и мы гонщики, актерский талант не то чтобы и нужен.  — Ну что ж, — сказал он. — Надо признать, драматический вкус у нее был всегда великолепный. Йонас резко развернулся к нему, нервно сжимая кулаки и челюсть, словно готовился наброситься на кого-то — Это сейчас было смешно? — А ты хочешь, чтобы я лег на пол и начал кричать? Это тоже не поможет. — Хватит, — сказал Дэмиан. Его голос прозвучал тихо, но достаточно угрожающе, показывая что спорить нельзя, тем более с ним, чтобы на секунду оба действительно замолчали. Внешне он держался лучше всех. Всегда держался лучше всех, в этом и было его чрезвычайное преимущество, мерзко, то почему он был на голову выше. Или проклятие. Светлая рубашка, уже расстегнутая у горла, волосы чуть растрепаны после гонки, лицо расслабленное настолько, что не описать словами. Только человек, знавший его давно, заметил бы, как сильно у него напряжена челюсть. И я знала, я изучала, следила, записывала. Я теперь знаю много, на что раньше не обратила бы внимание.  — Паника нам не поможет, — продолжил он. — Идиотские шутки тоже. Лука коротко фыркнул. — А что поможет? Молитва? Ты выглядишь так, будто уже составил план. Он оглядел его быстрым взглядом, задержавшись на расслабленной позе. — План для чего? Она вернулась. Это неприятно. Но само по себе это еще не катастрофа. — Неприятно? — переспросил Йонас. — Ты сейчас серьезно назвал это неприятным? — А как ты хочешь это назвать? Йонас шагнул ближе. — Она выиграла первую же гонку. Вышла на подиум. Сняла шлем на глазах у всего мира. И теперь весь мир Ф1 смотрит на нее так, будто ей достаточно открыть рот, чтобы чья-то карьера закончилась к утру. И ты называешь это неприятным? Не боишься ? Лука оттолкнулся от стены. — Вообще-то он прав в одном. Паника сейчас точно выглядит жалко. Хотя, конечно, хотелось бы понять, какого черта она вообще вернулась именно с ауди и именно так. — Очевидно же, — бросил Йонас. — Чтобы мы увидели. Эта фраза повисла в комнате не хуже плохой погоды перед штормом. Дэмиан медленно перевел взгляд на него. — Не драматизируй. — Серьезно? — Да. Серьезно. — Ты не понял, — сказал Йонас уже тише, и от этого стало только хуже. — Она не просто вернулась. Она вернулась как человек, который готовится нанести удар. Если она вернулась ради мести? Лука провел ладонью по лицу и отвел взгляд. — Может, она просто хотела красивого эффекта. И кого-кого, а нашу любимую малышку бояться точно не стоит. СТоит надавить и она вновь скрутится клубочком и тихо будет плакать, вспомнив, что ей никто не поможет. — Лиа? — Йонас усмехнулся без всякой веселости. — Красивый эффект для нее никогда не был “просто”. Но ты прав, она похоже многое зыбыла, пока отдыхала на своем курорте Дэмиан подошел к столу, взял бутылку воды, открутил крышку, но пить не стал, она так и зависла на полрути  — Даже если так, — сказал он, — мы не знаем, что именно ей известно. Йонас посмотрел на него почти зло. — А ты уверен, что хочешь узнать? Никто не ответил сразу. За дверью проходили люди, где-то в коридоре кто-то смеялся, кто-то ругался на плохую связь, гремели шаги, катились тележки с оборудованием, а здесь, в тесной комнате без окон, впервые за все это время прозвучало то, о чем никто из них не хотел думать вслух. Я могла знать больше, чем должна. И они были правы, чертовски правы. И, что еще хуже, я вернулась не только ради спорта. Лука первым нарушил молчание, и, как всегда, сделал это через шутку, которой сам не верил. — Ну, прекрасно. Значит, у нас либо самая драматичная история возвращения десятилетия, либо начало очень плохого сезона. — Одно не исключает другое, — сказал Дэмиан. Йонас наклонился, поднял с пола перчатки и сжал их так сильно, будто это было чье-то горло, воду в другой руке рызбрызгал по комнате. Псих — Я всегда говорил, что нам стоило убедиться. Комната похолодела. Или это так только почувствовалось. Дэмиан посмотрел на него уже совсем иначе, готовясь в любой момент на него накинуться.  — Не начинай. — А когда, по-твоему, начинать? После того как она назовет имена? Лука резко выпрямился. А Дэмиан скривился, позвав того. — Йонас. — Что? — Заткнись.

***

Жизнь в мире ф1 никогда не умеет быть только великой. Она всегда вперемешку с абсурдом. София ушла вперед поговорить с прессой. Маттиа, кажется, уже кого-то спасал параллельного кого-то строя и кому-то объясняя, что наша команда не обязана выкладывать так называемую Лию Моро журналистам как праздничный торт. Я впервые за последние часы оказалась на несколько минут одна. Ну, почти одна. Я свернула в более тихий коридор, надеясь хотя бы две минуты просто дойти до пустой комнаты и перевести дыхание. Здесь было прохладнее. Белые стены, стеклянные двери, свет слишком яркий и ровный, как в частной клинике для очень богатых людей, под ногами чуть пружинил пол, где-то тихо гудел кондиционер. Я слышала собственные шаги и поймала себя на том, что иду слишком быстро. Именно тогда я увидела Джорджа. Он стоял у окна в конце коридора, одной рукой держа телефон, второй зачем-то крутя кепку, как делают люди, когда им нужно занять пальцы при сильном волнении, отдавая волнение собственно предмету, иначе они начнут выдавать лишнее. Хотелось подойти и сделать замечание, что есть примета. Если крутить головой убор, то и твоя голова кругом пойдет. Не помню как она дословно звучит, но определенно что-то такое там точно было. Он заметил меня почти сразу, но не сделал того, что сделали бы многие на его месте. Просто смотрел и пожалуй взгляд его говорил о многом. И я, как назло, сразу почувствовала, что он видит слишком много. Некоторые люди умеют смотреть на тебя поверх картинки. Мне не понравилось, как быстро он это считал меня и мои эмоции, а собственно что можно взять с человека, который знает меня очень и очень хорошо. Я могла бы сделать вид, что не заметила его. Коридор большой, людей вокруг немного, всегда можно достать телефон и изобразить крайнюю занятость. Но мы оба знали, что это выглядело бы как трусость, а я слишком устала, чтобы играть в дешевые маневры. Да и соскучилась, боже, кого я обманываю, я соскучилась по этой диве. Поэтому я просто шла дальше. Он тоже не двигался до последнего, будто специально давал мне право решить, будет между нами эта секунда или нет. Когда до него осталось несколько шагов, он все-таки оттолкнулся от окна. — Привет, — сказал он. Очень просто. Как будто не было этих двух с половиной лет. Как будто мы не стоим сейчас среди белых стен паддока после моего сюрприза.Я хотела крепко его обнять, прижаться и больше никогда не отпускать, рассказывая как плохо мне было без него все это время, но я одергивала себя, прося остановиться. — Привет, — ответила я. Он коротко кивнул. Внимательно посмотрел на меня, и от этого взгляда мне стало неуютно не потому, что он был тяжелым, а потому, что в нем не было ни лишней жалости, ни шока, ни голодного журналистского любопытства. В нем были все те же чувства, что и во мне, только среди них находилось еще одно — боль, которую я ему причина за то время, что игнорировала, что не спрашивала как у него дела и писала лишь по делу в редкие моменты. Я бросила его, бросила своего друга, который нуждался во мне также сильно, как и я в нем. Однажды, мы это обсудим, но не сейчас, не в находясь в чертовом коридоре в мой первый официальный день. — Хорошая гонка, — сказал он. Я фыркнула. — Ты, как и все мужчины в этом спорте, катастрофически умеешь выбирать слова в исторические моменты? Он вдруг улыбнулся. Так как умеет только он. Я скучала по его этой улыбки — Вообще-то я репетировал что-то более остроумное. — И провалился? — Абсолютно. Это фатальный проигрыш Я почувствовала, как уголок рта дернулся сам собой. Это было опасно. Мне не хотелось, чтобы рядом с ним меня отпускало слишком быстро. — Тогда не будем делать вид, что ты мастер впечатляющих реплик. — А ты не будешь делать вид, что не ожидала, что я подойду. Вот это уже было точнее. Я остановилась.Он тоже. Между нами оставалось чуть больше метра, и в этой маленькой дистанции было слишком много всего невысказанного, легкие были полны крика и мне хотелось кричать-кричать-кричать и повторюсь, еще раз кричать, и вновь повторюсь, не здесь, не сейчас. — Я не знал, — сказал он тише. — До самого конца не знал, что это ты. Но на последних кругах уже начал догадываться. — По стилю? — По тому, как ты зашла в двенадцатый поворот. Так никто не едет, если не уверен в себе до наглости. А за всю мою практику так водишь только ты, да и я тебя хорошо слишком знаю. — Красивое определение. Надо использовать в пресс-релизе. Про наглость запишу Я даже достала для вида телефон и сделала пометку. Он смотрел на меня еще секунду, потом слегка качнул головой. — Ты холодна. Я замерла, точнее замерла моя душа, а внешне не подавала виду, точнее надеюсь, что не подала. За два года я научилась скрывать эмоции. — Прости? — Ничего. Забудь. — Нет уж. Раз начал говорить странные вещи, теперь объясняй. Он снова покрутил в руках кепку, вздохнул и посмотрел мимо меня, сначала все в тоже окно, потом в пустой коридор, подбирая слова. раньше такого не было, в нашем общении не нужно было подбирать слова, но как раньше уже не будет — Все вокруг сейчас видят только эффект, — сказал он. — Я тоже сначала его видел. Но когда ты вошла в коридор… ты слишком прямая, слишком натянутая, слишком идеальная, словно тебя клонировал, забрали эмоции и выпустили во свет. Лиа, которую я помню была звездочкой, а не снежинкой. Я не сразу нашлась с ответом. Не потому, что он был прав. Хотя, кого я обманываю, он был прав. Просто мне не понравилось, как быстро он до этого дошел. — Ты стал психотерапевтом и почему-то скрыл это от прессы? — спросила я. — Что мы еще не знаем о нашей диве ? У тебя за плечами тайные 6 лет мед универа ? Он усмехнулся, но глаза не отвел, черт, считывает, я уже и забыла какой он проницательный — Нет. Просто я тебя хорошо знаю, слишком хорошо. Вот и все. Иногда одной такой фразы достаточно, чтобы из-под ног на секунду ушел пол, и он пошел, поплыл. Я отвернулась первой. Посмотрела в стекло напротив нас, где отражались белый свет, наши силуэты и какая-то проходящая вдали девушка с планшетом. Удобно, когда вокруг столько стекла. Всегда можно сделать вид, что тебя интересует отражение, а не необходимость что-то сказать. — Ты хотел о чем-то спросить? — произнесла я через пару секунд. — Хотел. — И? — Не сейчас. Я повернулась к нему обратно. Бровь волей неволей поднялась наверх, а за ним и вторая. Джордж улыбнулся, он всегда смеялся с моих попыток управлять одной бровью, не трогая вторую — Почему? Он пожал плечами, помахав из стороны в сторону головой и в этом было что-то слишком взрослое. Я засмотрелась и поняла, что мой друг тоже изменился за эти два с половинкой года, повзрослел, стал серьезнее, а глаза стали в разы грустнее — Потому что ты только что пережила то, что другой человек вспоминал бы потом как нервный срыв в красивой упаковке. Потому что здесь камеры за каждым углом. И потому что, если я начну сейчас, ты либо пошутишь, либо уйдешь. Ты не готова к нашему разговору, Снежинка Я сглотнула и на миг прикрыла глаза, возвращаясь в прошлое — А если я и так уйду? — Значит, хотя бы не после плохого разговора. Мне очень не понравилось, что после этой фразы я не смогла сразу съязвить в ответ. Пауза затянулась. Я вдруг поймала себя на том, что ужасно хочу спросить у него, искал ли он что-то обо мне после моего исчезновения, верил ли, что я вернусь, злился ли, когда я не отвечала никому. Но это были слишком опасные вопросы для женщины, которая только что выстроила идеальное возвращение и не собиралась в первый же день превращаться в развалину в белом коридоре между медиа-зоной и складом техники. Поэтому я сделала то, что умела лучше всего. Спряталась в иронии, внутри содрагаясь. — Очень благородно с твоей стороны, — сказала я. — Рада видеть, что хотя бы один мужчина в Формуле 1 научился не лезть в открытую рану грязными ботинками. — Во-первых, ботинки у меня чистые. — Это не комплимент. — Во-вторых, я все еще могу испортить впечатление, если ты хочешь. — Джордж улыбнулся, точнее ухмыльнулся. И тут я все-таки поняла, что старый добрый Рассел все еще здесь, хоть и запрятан за тоннами не-Рассела — Нет, спасибо. Сегодня у меня и так плотный график катастроф. Он чуть опустил голову, будто улыбка сама скользнула по лицу, и снова поднял взгляд на меня. — Хорошо, Лиа. Слишком спокойно. Слишком мягко. Я скучала. Мне нужно было уходить. Но нужно уходить, бежать, иначе можно забыть с какой целью я вернулась. — Увидимся, Джордж. — я сдержала себя от порыва назвать его так, как называла раньше, возможно, когда все это закончится, я вновь смогу его так назвать как и он меня — Да, — ответил он. — Увидимся. Я пошла дальше, чувствуя его взгляд между лопаток еще несколько секунд. И хуже всего было то, что меня это не раздражало, скорее наоборот, где-то очень глубоко, под усталостью и шумом с тщательно собранной броней, жило почти забытое чувство, похожее на облегчение. Не все в этом мире смотрели на меня как на сенсацию. Кто-то помнил меня человеком. Я свернула за угол и едва не столкнулась с половиной мира сразу. Журналисты, ассистенты, люди с микрофонами, операторы, кто-то из пресс-службы Феррари, кто-то из FIA. Коридор снова наполнился звуками, шагами, чужими голосами. Кто-то заметил меня и тут же заорал мое имя, как будто я в любой момент могла исчезнуть обратно в туман. Боже, слишком много людей, злость отразилась на моем лице, сегодня я спокойствия точно не получу, боже, дай мне сил. Я закрыла глаза, сглотнула и вновь открыла, натянув свою привычную маску — Лиа! Один вопрос! — Лиа, как вы себя чувствуете? — Лиа, было ли возвращение запланировано именно в этот момент? — Лиа, правда ли, что контракт с Audi был подписан уже год назад? Я мысленно поздравила себя с тем, что еще не схватила никого за горло. Меня спасла не охрана и не пресс-атташе, а человек, которого я заметила чуть в стороне только потому, что он единственный из всех не двигался мне наперерез. Сердце устроило голоп, ускоряясь пожалуй быстрее, чем сам болид на прямой Льюис. Он стоял возле входа в зону команд, опершись плечом о стену, и выглядел ровно так, как выглядел на экране в момент, когда наблюдал за чем-то интересным и удивительным. Спокойно. Именно это спокойствие я почему-то заметила сильнее всего. именно оно мне нравилось больше всего. Льюис всегда реагировал атипично, так, как не ожидал никто. Например, когда все боялись, он шел вперед, когда все ругались, он смеялся, сложно найти на свете еще одного такого прекрасного человека, как Льюис. И сейчас он тоже реагировал атипично, я ждала едких комментариев, упреков и еще чего-то, но не тихого понимания. Словно он морально меня поддерживал, хотя мы никогда не были с ним близки, а порой так хотелось. Я уже собиралась пройти мимо, потому что в тот момент мне казалось, что если остановлюсь еще хоть на одну секунду, меня разорвут на части. Но, когда я оказалась с ним на одном уровне, он чуть повернул голову и произнес так, что услышала только я: — Хороший старт для человека, которого все считали мертвым для спорта. Я остановилась. Зажмурилась и сжала кулаки. Что ? Я была удивлена, честно, не ожидала такую фразу, честно. Внутри что-то сжалось и поломалось. Журналисты за спиной продолжали звать меня, кто-то пытался протиснуться ближе, но на эту короткую секунду шум отодвинулся. Я посмотрела на него. Хотелось опять кричать, нет, теперь уже орать — А ты, я смотрю, умеешь выбирать слова лучше некоторых, — сказала я, стараясь скрыть свои эмоции. Уголок его рта дрогнул. — Это приходит с возрастом. И с утомлением от чужой глупости. — Полезный навык. Надо будет одолжить. Он отлепился от стены и встал ровнее. На нем еще была командная форма Феррари, и от этого момент казался почти нереальным. Льюис Хэмилтон, который когда-то был для меня человеком из другой орбиты, сейчас стоял в двух шагах и смотрел так, будто перед старый знакомый. — Я узнал тебя еще на торможении в первом секторе, — сказал он. Я моргнула. Даже Джорд дольше думал — Серьезно? — Да. — Я даже не уверена, обижаться мне или гордиться. — Лучше гордиться. Остальные догадались слишком поздно. — Значит, я старею. — Нет. Просто люди плохо смотрят, когда им удобно что-то не видеть. Вот эта фраза ударила точнее, чем я ожидала. Я не ответила ему сразу, а он и не торопил. В этом было что-то непривычное и потому, наверное, опасное. В паддоке все привыкли лезть вперед, требовать, вытаскивать из тебя реакцию. А еще пробиваться с помощью денег и откупаться от всего. Но Льюис говорил так, будто ему ничего не нужно было у меня отобрать. Он просто констатировал то, что видел. А видел он, кажется, больше, чем стоило. Льюис..... — Что ж, — сказала я наконец. — Хорошо, что хоть кто-то здесь умеет смотреть на трассу. — Это моя работа, если верить контракту и стажу, — он прикрыл глаз, словно вспоминал сколько лет уже в формуле — И как тебе моя сегодняшняя работа? Он чуть склонил голову, словно заново прокручивал в памяти гонку. — Чисто. Жестко. Умно. И очень сильно по-твоему. Думаю, этого не хватало нам Я хмыкнула. — Это почти романтично. — Не привыкай. На этот раз я все-таки улыбнулась по-настоящему. Совсем немного. Он заметил, конечно. Такие вещи мужчины вроде него замечают сразу. Да в принципе замечают все, таким людям лучше врагами не становиться, себе дороже. Я хотела еще что-то сказать, но кто-то из Феррари позвал его по имени. Он коротко обернулся, показал, что идет, и снова посмотрел на меня. — Отдохни, пока тебя окончательно не разобрали на куски, сегодня только первый день, впереди еще не один сезон. — Звучит как угроза. — Как совет. — Ещё опаснее. Он кивнул и ушел, даже не обернувшись Дальше день снова набрал скорость. Кто-то все-таки вытащил меня на короткий командный комментарий. Я сказала положенные вещи о невероятной работе Ауди, о благодарности команде, о том, что первая победа в первом же старте нового проекта — это заслуга большого количества людей, а не одного красивого момента со шлемом. Где-то на середине второго вопроса я уже почти физически ощущала, как интернет режет каждую мою фразу на куски и превращает в заголовки. Не зря журналистов называют порой нецензурными словами, СМИ — прямое доказательство игры испорченный телефон. Когда меня наконец отпустили, я выдохнула так глубоко, словно только что снова вылезла из машины после длинного стинта. И вот тогда на парковке между моторхоумами я увидела Макса. СТоило ожидать, что в первый день мне придется вынести многое и столкнуться с тем, с чем я не была до конца готова. Ну, ничего, Лиа, сегодня самый сложный день, дальше будет легче. С Максом, как обычно, не было никакой торжественности. Он стоял у служебного выхода, пил что-то из пластикового стакана и выглядел так, будто этот день в целом не слишком его впечатлил, хотя я знала, что это неправда. Макс мог выглядеть скучающим даже в момент маленького апокалипсиса, и в этом была одна из причин, почему с ним было так легко не играть. Он заметил меня сразу. Ничего не изобразил. Ни шока, ни широкой ухмылки, ни этого ужасного мужского “ну надо же”. Просто посмотрел, подождал, пока я подойду ближе, и сказал: — Ты жива. Уже неплохо. Я остановилась и уставилась на него. Он оглядел меня с ног до головы Потом все-таки фыркнула. — Это ты сейчас так тепло выражаешь восторг? — Я могу сказать “добро пожаловать обратно, солнце моей жизни”, если тебе так будет легче. — Не смей. Меня стошнит прямо на твои кроссовки. — Тогда оставим первый вариант. Вот в этом и был весь Макс. Ни одного лишнего слова. Ни одной попытки сделать из моего возвращения красивую сцену. Только та форма близости, которая существует между людьми, видевшими друг друга не только на трассе и в кадре, но и в самые глупые, самые раздражающие, самые человеческие моменты. С ним у нас никогда не было романа. По крайней мере, не в том виде, который так любят раздувать журналисты. Но между нами годами жила та редкая форма дружбы, где на словах ты почти всегда издеваешься над человеком, а на деле прекрасно знаешь, что в случае катастрофы он приедет первым и молча сядет рядом. — Ты выглядишь хуже, чем обычно, — сказала я. — Победа тебе не идет. Раньше ты была добрее. — Никогда. Он посмотрел на меня внимательнее. Очень быстро, но достаточно, чтобы заметить лишнее. Наблюдательный, как и Джордж — Устала? — Невероятно. — Логично. Ты за один день успела выиграть гонку, воскреснуть для спорта и испортить настроение половине паддока. — в его взгляде читалось, что и мне, Думаю, с ним у нас тоже будет тяжелый диалог — Только половине? Плохо стараюсь. Макс отпил еще немного из стакана и кивнул куда-то в сторону, где за стеклом пробегали люди из медиа. — Они уже с ума сходят. — Это их базовое состояние. — Нет. Сейчас прямо особенно. Им не хватит тех пары фраз, что ты сказала до этого. Мы замолчали. Я вновь вспомнила прошлое. Когда-то мы могли сидеть вот так после гонок, ругаться на резину, смеяться над чужими интервью и спорить о том, кто из нас хуже переносит официальные ужины с людьми из спонсоров. С ним всегда было удивительно легко не быть “Лией Моро”. Просто быть собой. Колкой, уставшей, живой и мной. Опасная роскошь. — Я рад, что ты вернулась, — сказал он наконец. Просто сказал и удивил меня, я улыбнулась ему, а в глазах плескалось множество добрых чувств Я посмотрела на него и поняла, что это, наверное, одно из самых честных “рад”, которые я сегодня услышала. — Спасибо, — ответила я. И мне даже не пришлось прятать это за шуткой. Он чуть наклонил голову. — Только не делай из этого привычку. Иначе подумаешь, что я стал мягким. — Боюсь, этого не случится даже после глобальной катастрофы. — Вот и хорошо. Увидимся, — сказал он, посмотрев на часы. — И, Лиа, нам нужно поговорить, очень о многом поговорить. Думаю, что ты не решишься, поэтому решился я. Я напишу тебе. И увидимся — На трассе? — Где же еще. — Постарайся не обижаться, если снова проиграешь. — Попробуй сначала снова выиграть. — Договорились. Он ушел, а я еще секунду стояла на месте, глядя ему вслед. Потом заставила себя выдохнуть и двинулась дальше. К этому моменту медийный взрыв уже окончательно перестал быть фоном и превратился в живое существо, которое ходило за мной по пятам. Телефоны у всех вокруг горели уведомлениями, люди передавали друг другу ссылки, где-то в открытых окнах на ноутбуках уже мелькали колонки, срочные новости, разобранные по кадрам ролики с моей гонкой, моей аварией, моим старым интервью трехлетней давности, где я смеялась и говорила, что ненавижу, когда меня называют “девушкой-пилотом”, будто пилот уже не достаточно хорошее слово. Мир снова собирал меня по кускам. И делал это так, как ему удобно. Когда я наконец вернулась до моторхоума моей самой лвучшец и любимой командой и смогла сесть хотя бы на несколько минут, София сунула мне под нос планшет. — Нет, — сказала я сразу. — Да, — ответила она. — Я не хочу знать. — Хочешь. — Не хочу. — Лиа. — Ладно, хочу. Но это не делает меня лучше. Она довольно усмехнулась и открыла ленту. В глазах зарябило почти сразу. — Какая прелесть, — пробормотала я. — Они уже делят меня на архетипы. — Это только начало, — сказала София. — Посмотри комментарии. — Я что, выгляжу как женщина, которая себя ненавидит? — Иногда. — Спасибо. Запомню на будущее Она все равно пролистнула ниже, и я успела увидеть достаточно. Кто-то писал, что я символ силы. Кто-то, что мной манипулирует ауди. Кто-то называл меня величайшим возвращением десятилетия. Да-да, вруны ла только. Кто-то был уверен, что все это подстроено и выглядит “слишком кинематографично, чтобы быть правдой”. Люди очень любят, когда трагедия красиво монтируется. Люди очень любят сплетни, они живут на этом, живут ЭТИМ — Выключи, — сказала я. София сразу послушалась. — Плохая идея? — Нет. Просто если я еще немного посмотрю на саму себя, то начну требовать гонорар за использование образа. Она усмехнулась. — Кстати, об образе. Ты понимаешь, что теперь для всех ты вновь гонщица? — Конечно. — Ты фактор чемпионата. Вот это я и так знала. И чувствовала с того момента, как увидела лица команд после финиша. Одно дело — загадочный пилот ауди, вокруг которого можно шутить и строить догадки. Совсем другое — Лиа Моро, которая вернулась, выиграла и теперь официально есть в таблице результатов. С именем. С очками. С машиной, которая, судя по первой гонке, умеет ехать гораздо злее, чем все предполагали. Не просто так ауди любят миллионы, ауди и их моторы это как 10000/10 Я опустила голову на спинку дивана и прикрыла глаза. — Прекрасно. Значит, завтра меня будут ненавидеть уже по спортивным причинам. — Это гораздо полезнее, чем по драматическим. — Тоже верно. Но даже в этом относительном спокойствии внутри уже начинал подниматься откат. Тело медленно вспоминало, сколько всего в него сегодня загрузили. Мышцы наливаются свинцом, плечи ноют, голова становится тяжелой, и где-то под этим всем копится чувство, которого я боялась чуть ли не больше, чем журналистов. Пустота после. Эмоциональное выгибание, когда батарейка садиться. Нужно вернуться в отель и отдохнуть

***

Когда за мной закрылась дверь, я несколько секунд просто стояла на месте и смотрела в пустоту. И не подумайте, что дело в моем номере, ауди не скупиться на своих сотрудниках. Комната как комната. Временное жилье внутри мира, как и все жилье до этого во время периода гонок. Обычные светлые стены, стол, большая двуспальная кровать, узкий шкаф, зеркало, в котором человек всегда кажется немного более уставшим, чем в жизни, и огромное окно, выходящее не на море и не на закат, а на служебную часть трассы, где кто-то уже катил контейнеры, а кто-то ругался из-за коробок с техникой. Кузня была соединена с гостиной, огромный красный диван и напротив него огромная плазма, размер которой был огромным. Я сняла командную куртку и бросила ее на кресло. Потом обувь, также небрежно ее отбросив. Потом на автомате потянулась к волосам, будто шлем до сих пор был на голове. Пальцы замерли в воздухе, и я тихо усмехнулась. Прекрасно. Я официально настолько устала, что продолжаю снимать невидимые предметы. Тело начинало говорить со мной на своем языке. Сейчас у меня по плану — кровать, душа, обед, кровать и сон. Я подошла к раковине, открыла холодную воду и плеснула себе на лицо. На секунду стало легче. Потом я подняла голову и посмотрела на отражение. Это было странное лицо. Я выглядела нормально, даже хорошо, если смотреть взглядом людей из соцсетей. Сильная, собранная, красивая после этой гонки, по пути до отеля я успела почитать комментарии и увидела неоднократные фразы фанатов, что я ничуть не изменилась, осталась той же. Но я видела другое. Тонкие признаки отката, взгляд стал чуть тяжелее, уголки губ уже не держат ту искреннюю улыбку, а еще шрам за ухом, который часто напоминает о себе, когда я сильно волнуюсь. Я коснулась правой рукой его, почувствовал его неровность, ребристость и отдаленную фантомную боль. Вода продолжала литься, а я вглядывалась в свое отражение, по прежнему потирая шрам. Но из мыслей меня вывел телефон, который завибрировал на столе. Потом еще раз. Я вновь проигнорировала его. Потом еще. Хотелось на весь мир кричать матом, чтобы они вечером оставили меня покое, но потом вспомнила, что день еще не закончился и мой план состоящий из: кровати, душа, обеда, кровати и сна не сбыточен в ближайшее время. Я даже не обернулась сразу. Мне хотелось пять минут тишины. Чистых, нормальных, человеческих пяти минут, в которых никому от меня ничего не надо. Но телефон, как и паддок, не уважал мои желания, суки блин. Через несколько секунд он уже орал так настойчиво, будто сам собирался проломить стол и сам побежать ко мне. А что было бы удобно — Да иду я, — пробормотала я, хотя разговаривала, конечно, не с ним, а со всем этим днем. На экране творился ожидаемый ад. Сообщения от команды. Сообщения от людей, номера которых я даже не сразу узнавала. Какие-то старые знакомые, вспомнившие о моем существовании неожиданно. Одно сообщение от мамы. Очень короткое.

Ма

Я смотрела и плакала. Я злюсь, что ты сделала это так. Я горжусь тобой так, что это невозможно описать. Позвони, когда сможешь. 19:44 Я закрыла глаза на секунду. Потом открыла снова и не стала отвечать сразу. Отложила в сторону, просто если бы я сейчас набрала ее, то, скорее всего, распалась бы на атомы прямо посреди разговора, а это в мой план на вечер не входило. Пока не хотелось плакать и я держалась, честное пионерское. Ниже было сообщение от тренера.

Тренер Ауди

Ты безумная. Но в хорошем смысле. Ледяную воду. И никаких геройств вечером. 19:00 Это я проигнорировала почти автоматически, потому что все советы в духе “никаких геройств вечером” обычно умирают первыми. Потом я увидела сообщение от Макса. Всего четыре слова.

Ферстаппен РБ

Я думала ты заблокировала 18:45 И все. Я не удержалась и фыркнула. Два с половиной года назад, когда я отстранилась от всех, оставив формулу в формуле и бросив всех в игнор, я переименовала дорогих мне людей в что-то официальное, думая, что будет легче распрощаться, но спойлер: не получилось. Вот за это я его и любила как друга. Ни одного лишнего сантиметра сентиментальности. Ни одного неловкого “я так рад” и прочей бредятины, что писали псевдо друзья, после которого люди обычно смотрят на тебя, ожидая, что ты сейчас заплачешь и скажешь, как тебе было тяжело. Я уже набрала в ответ:

Ты всегда был ужасно романтичным.

19:45

Отправила и только потом увидела еще одно сообщение. Непрочитанное. От Джорджа. Не хватило ему нашего диалога в коридоре, как и Максу. Я присела на пол, облокотившись спиной на ножку стола. Неужели они решили забыть те 2,5 года, что я их игнорировала ? Тут что-то не так.... Тут что-то не так, я должна была догадаться об этом еще когда мы пересеклись в коридоре. Я бы на их месте себя просто игнорировала, мстила. Я убрала телефон экраном вниз. Потом посмотрю и отвечу, много мыслей в голове, быстро поднялась и пошла в ванную, чтобы все-таки закрыть кран, из которого до сих пор лилась вода. — Какая же ты не экономная, Лиа, папа бы прибил тебя, — самой себе сделала замечание я, после чего вернулась в гостиную Я опустилась на край дивана и на несколько минут просто позволила себе ничего не делать. Смотреть в окно, где за служебным забором мигали огни, мелькали люди в униформе, ехали маленькие машинки для перевозки оборудования. Все двигалось, работало, жило обычной жизнью гоночного уикенда. И от этого становилось легче. Мир не остановился, он жил дальше. Через десять минут в дверь постучали. Конечно. Кто же еще. — Если это снова пресса, я вылезу в окно, — сказала я, не двигаясь. — Это я, — ответила София. — Тогда входи. Ты переживешь. Если ты без новостей и выноса моего мозга Она открыла дверь локтем, потому что в руках у нее было две чашки и какой-то контейнер с едой, на который я сначала посмотрела без всякой любви. Но это сначала, потом была готова броситься на ее плечи и расцеловать, но это сначала — Я принесла тебе пасту, — сказала она. — Не смотри так. Ты взрослый человек и должна есть. — Кто решил? — Я. А я сегодня в этом моторхоуме почти бог. — Ужасное злоупотребление властью. София поставила еду на стол и села напротив. Вид у нее был все еще бодрый, но глаза выдавали усталость. День катком прошелся не только по мне. Но сейчас еда еда еда еда еда и так можно продолжать бесконечно — Как там снаружи? — спросила я. — Как в зоопарке, если бы в клетку случайно посадили журналистов друг к другу, а в центр положили кусок мяса. — Жестоко, но справедливо. — Маттиа уже трижды сказал, что в следующий раз ты можешь возвращаться в спорт менее театрально. — Следующего раза не будет. — Передам ему. Это его очень обрадует. Она протянула мне чашку. Кофе был крепкий, почти давящий на виски . Я сделала глоток и сразу почувствовала, как в голове чуть проясняется. София молчала ровно столько, сколько нужно, а потом все-таки спросила: — Ты в порядке? Я посмотрела на нее поверх чашки. — А тебе нужен честный ответ или удобный? — Мне нужен ответ, с которым я пойму, выпускать ли тебя вечером на люди. — Она улыбнулась и втихаря подливала кофе в какой-то стаканчик, что стоял на столе — О, так вот в чем драма. — Не юли. Я отставила чашку и провела ладонью по лбу. — Я не разваливаюсь. Пока. Просто откатило сильнее, чем я ожидала. Многое вспомнила и вернулась. Я вроде готовилась и проработала все, но все же многие вещи тяжелы для моего восприятия Она кивнула, будто именно это и предполагала. — Паника? — Нет. — Тошнота? — Только от некоторых, кхм кхм персон. — Это базовое состояние паддока, не считается. Я все-таки улыбнулась. — Тогда нет. Просто слишком много всего. Голова гудит, тело вспоминает, что я не робот, а нервы, кажется, только сейчас поняли, что день уже случился. — Логично. — Иногда меня раздражает, что ты всегда адекватная. — А меня раздражает, что ты преподносишь это как оскорбление. Мы немного помолчали. Я ковыряла пасту, не испытывая к ней сильной любви, но понимала, что София права. Если сегодня вечером я хочу не умереть на чужой вечеринке от недоеденного адреналина, лучше все-таки что-то в себя запихнуть. Поэтому я набросилась на эту холодную пасту с завидной жалостью, как раз как тигры ( журналисты ) в клетке на мясо — Кстати, — сказала она как бы между прочим, — нас пригласили. — Куда? — На послегоночную вечеринку. Я уставилась на нее. — Ты сейчас шутишь? — К сожалению, нет. — А можно сделать вид, что ауди — очень занятая и аскетичная команда, не участвующая в тусовках, полных алкоголя, разврата и сплетен? — Уже пробовали. Не сработало. — София. — Лиа. — Я сегодня выиграла гонку, воскресла для спорта и пережила пятнадцать тысяч чужих взглядов минимум. Разве этого мало? Могу обойтись без поглядываний ? — Для тебя — может быть. Для спонсоров, телевизионщиков и организаторов сезона — нет. Я откинулась на спинку дивана и очень выразительно посмотрела в потолок. — Боже, дай мне сил не убить никого каблуком. — Ты не носишь каблуки. — Тогда кроссовкой. — Это уже больше похоже на тебя. Я закрыла лицо ладонью. Вспомнила мем про про кроссовка и посмеялась сама с собой. София странно на меня посмотерла, словно подумала что я сошла с ума и убрала от меня все острое оружие, отодвинувшись и сама чуть дальше — Сколько нужно там пробыть? — Час. Максимум полтора. Показаться, улыбнуться, не избить репортера, не устроить сцену и уйти. — Ты так красиво перечисляешь мои сильные стороны. — Я вкладываюсь в твое развитие. Я знала, что она права. Вечеринка была не про мои хотелки, а про правила игры и условия контракта и спонсоров. Первая гонка сезона, новая команда, историческая победа, мое возвращение. Если я не появлюсь, это создаст еще больше шума, чем уже есть. А шума и так достаточно, чтобы утопить в нем маленькую страну. И не хотелось бы потерять спонсоров, они нам очень сильно нужны — Ладно, — сказала я мрачно. — Но если кто-то попытается сделать со мной селфи, ты будешь отвечать за последствия. — Справедливо. Когда она ушла, я все-таки открыла сообщение от Джорджа. Текст был короткий.

Рассел мерсы

Если тебе сегодня не захочется разговаривать ни с кем, это нормально. Не отвечай, если не хочешь. Просто хотел сказать, что рад, что ты жива. По-настоящему. 18:59 Вот черт. Иногда люди, сами того не понимая, говорят вещи, которые опаснее любого прямого вопроса. Я смотрела на экран слишком долго. Потом заблокировала телефон снова и положила его подальше, как будто расстояние в полметра могло сделать меня менее уязвимой. Ответа он сегодня не получит. Не потому, что не заслужил. Именно поэтому.

***

К вечеру паддок успел сменить кожу. Если днем он пахнет горелой резиной, жарой, кофе и техникой, то ночью все меняется, просыпается новая личность Ф1 состоящая из парфюмов, дорогих, перемешенных с алкоголем, выходом в свет и притворством. Все те же люди, только в других тканях, с другими лицами, чаще всего натянутыми масками и немного более расслабленной ложью. Я никогда не любила эти вечеринки. Они всегда казались мне цирком, который сам в себя поверил. Нас выпускают на вид для всех, чтобы спонсоры поняли, что не зря вкладывались. Период отрабатывать контракты с брендами. Сегодня это ощущение усилилось вдвое. Я все-таки переоделась. Никаких платьев пожалуй, ой и тем более каблуков. Черные брюки, темный топ, легкий пиджак, собранные волосы и минимум украшений. Никакого желания выглядеть как модель. София, увидев меня у выхода, одобрительно кивнула. — Хорошо. — Спасибо, я не старалась. — Прекрасно. Только не убивай никого буквально. — Ты слишком много от меня хочешь. Место для вечеринки, как и всегда, было одновременно дорогим и безликим. Огромный зал с высоким потолком, стеклом, светом, музыкой, которая специально подобрана так, чтобы никому не мешать говорить о себе. Бар, стоящий как центральный алтарь, он кстати словно и был сделан с мыслями об этом. Люди из команд, пилоты, спонсоры, кто-то из FIA, кто-то из медиа, кто-то из тех странных гостей, которых никто не знает, но все почему-то принимают как часть естественного пейзажа. Как только я вошла, я сразу почувствовала, насколько здесь не мое место. Нет, не подумайте, дело не в том, что я не умею стоять с бокалом в руке и улыбаться. Умею, еще как, любая девушка эскортница мне бы позавидовала. ТАк, стоп, не в ту сторону пошли. Нас этому в паддоке учат даже лучше, чем как правильно пойти на обгон. Просто после такого дня все это ощущалось особенно фальшиво. Шум, смех, свет, люди, которые делают вид, что они расслаблены, хотя внутри уже считают очки, контракты, заголовки и возможные последствия моего возвращения. Я говорила, что мир Ф1 — это сборище лицемеров, сплетников и жадных до денег людей ? Нет, так я скажу. Кто-то сразу повернул голову. Потом еще кто-то. По залу прошла та особая рябь узнавания, которая в моем случае теперь сопровождалась не только “о, это Лиа Моро”, но и “черт, она и правда пришла”. Не удивлюсь, если ставили ставки на мое появление. Помню, когда-то в далеком прошлом, когда у кого-то из гонщиков что-то произошло, начали ставить ставки появится ли он на вечеринке или нет. И суммы были не маленькие. — Не убегай сразу, — тихо сказала София рядом со мной. — Я подумаю. — Лиа. — Я уже здесь. Ты и так выиграла. Она вздохнула, но улыбнулась. Потом кто-то из ауди перехватил ее на полпути к бару, а я осталась одна у края зала, чувствуя себя человеком, которого зачем-то позвали на собственную реконструкцию. Музыка била мягко, свет скользил по бокалам и лицам, кто-то смеялся слишком громко, словно пытаясь привлечь к себе внимание, кто-то делал вид, что случайно проходит мимо меня уже третий раз за пять минут. Пресса здесь была формально в меньшинстве, но ощущалась как сырость. Она была везде. Тут находились те, кто чего-то добавился и занимал высокие строки в связях, если так можно выразиться. Я взяла воду, потому что после дня, в котором меня итак изрядно потрепали алкоголь казался особенно плохой идеей. — Очень в твоем стиле, — раздался знакомый голос рядом. Я даже не вздрогнула. Макс умел подходить так, будто вырос из воздуха. Он телепортируется ? Я посмотрела на него прищурив глаза — Что именно? — спросила я. — Все. Стоять на вечеринке с водой и смотреть на людей так, будто они должны извиниться за свое существование. — А ты наблюдательный. — Это снова моя работа. Я повернулась к нему. Сегодня он тоже был в обычной темной одежде, без всякой нарядной глупости. Макс всегда выглядел так, словно случайно попал на мероприятие, которое вообще-то должно было пройти без него. — Ты здесь по своей воле? — спросила я. — Нет, конечно. Меня тоже шантажировали словом “спонсоры”. — Приятно знать, что не только я страдаю. — Ты страдаешь живописнее. Я усмехнулась и отпила еще воды. Несколько секунд мы просто стояли рядом, и это было удивительно приятно. Не потому, что между нами происходило что-то особенное, а как раз потому, что не происходило. С Максом можно было молчать без необходимости заполнять паузы важностью. Потом он кивнул в сторону зала. — Ауди неплохо ведет дела, вливается лучше Кадилака. — Неплохо? Какая щедрость. — Ладно. Очень неплохо. Но первая гонка — это еще ничего не значит. — Знаю. — И все равно ты сейчас выглядишь как человек, который уже мысленно портит чужие выходные до конца сезона. — У меня богатое воображение. Он перевел взгляд на меня. — Тебе понравилась машина? Это был хороший вопрос. Нормальный. — Да, — ответила я честно. — Она тяжелее на носу, чем моя старая, но стабильнее на торможении. И на длинной дистанции у нее очень внятный ритм. Не нервная. Если довести баланс до ума, будет совсем интересно. Думаю, что тебе бы понравилось, особенно если учесть результаты первой гонки для РБ — Это звучит опасно. — Я и хотела звучать опасно. — ухмыльнулась я и постучала Максу по плечу — Поздравляю. Получилось. Я чуть повернула к нему голову. — А у тебя как день? — Как всегда. Могло быть лучше, могло быть хуже. Но в целом я сегодня не был главным сюжетом, так что уже приятно. — Бедный. Должно быть, это очень тяжело. — Ты не представляешь. На этот раз я все-таки рассмеялась. И Макс, кажется, заметил это так же быстро, рассмеявшись со мной — Вот, — сказал он. — Уже похоже на тебя. Улыбка сошла не сразу. И именно это меня насторожило. Я поставила стакан на высокий столик рядом и облокотилась на край. — Ты искал информацию обо мне? — спросила я раньше, чем успела передумать, прикусила язык. Он не стал делать вид, что не понял. — Да. — Насколько много? — Достаточно. — Нашел? — Немногое. Я кивнула. Это было честно. Я хорошо пряталась. Не из красивого драматизма, а потому что иначе не получилось бы выжить в той тишине, которая мне тогда была нужна. Люди думают, будто исчезновение — это страх, который меня окутал и разочарование в себе. Нет, это я просто копила ульту, подрядилась немного Макс тоже облокотился на столик, повернувшись чуть ко мне. — Я спрашивал у общих людей, — сказал он. — У врачей не лез, не переживай. Я не настолько идиот. Ты тогда мне четко дала понять свою позицию, что никого не хочешь видеть. Ни меня, ни Джорджа. Но прости, Лиа, столько лет дружбы я не мог просто так тебя отпустить и забить. Повторяю, не идиот — Иногда я не уверена. — Очень трогательно. — Это мой язык любви. — Боже упаси. И по этому я скучал ? — саркастично утвердил скорее, чем спросил Макс Мы оба ненадолго замолчали. Музыка сменилась на что-то еще более гладкое и веселое. В зале кто-то громко засмеялся. Мимо прошли двое людей из команды Астен Мартин, один из них слишком явно попытался не смотреть в нашу сторону и потому, конечно, посмотрел еще заметнее. — Я правда рад, что ты жива, — сказал Макс уже без шутки. — И что ты вернулась сама, а не потому, что кто-то снова решил за тебя, как должен выглядеть твой финал. Эта фраза цепанула глубже, чем я ожидала. Потому что в ней было слишком много правды, а правда всегда цепляет там, где не успеваешь выставить броню. Макс.... Мне захотелось его обнять, но я себя сдержала, схватившись за край стола — Макс… — Не надо, — перебил он спокойно. — Я не прошу ничего объяснять. Просто говорю. Но мы поговорим Я посмотрела на него. И в этот момент вдруг очень ясно поняла, почему с ним всегда было так легко и так сложно одновременно. Он не давил. Никогда не лез туда, куда не звали. Но если уж видел суть, то говорил прямо, без всей этой шелухи, за которую так любят прятаться остальные. — Спасибо, — сказала я тихо. Он чуть качнул головой. Мол, принято. А потом добавил уже легче: — Но если ты внезапно решила вернуться и сразу начать всех уничтожать, то предупреждай заранее. Мне нужно морально подготовиться. — Поздно. Подготовка уже закончилась. — Отлично. Тогда я обречен. — Это не новость. Он хмыкнул и уже собирался сказать что-то еще, когда к нам подошел один из представителей РБ с таким выражением лица, будто сейчас сообщит о пожаре в техническом боксе или о том, что спонсор хочет немедленно сделать групповое фото. — Макс, тебя ищут. — Конечно ищут, — пробормотал он. — Когда же мне дадут просто постоять? Мужчина перевел взгляд на меня и явно замешкался между вежливостью, любопытством и желанием стать свидетелем чего-то интересного. — Лиа. Рад видеть тебя… в строю. — Спасибо. — После сегодняшнего дня граница размыта, — заметил Макс, сам для себя, словно понять его мог только он сам Я закатила глаза. — Иди уже. Тебя ждет твоя драгоценная обязанность быть лицом бренда. Он посмотрел на меня еще секунду. — Не исчезай снова без предупреждения. Вот так. Между делом. Полушуткой, которая, конечно, не была шуткой до конца. Я ответила тоже легко, потому что иначе не смогла бы. — Попробую, но ничего не обещаю. Он ушел, а я еще немного постояла у столика, чувствуя после этого разговора странное тепло. Не то, от которого становится легче навсегда, но то, которое помогает не замерзнуть в конкретный вечер. И почти сразу после этого я снова почувствовала себя чужой. Потому что вечеринка, музыка, смех и люди никуда не делись. Напротив, к этому часу зал стал плотнее. Воздух тяжелел от духов, алкоголя и голосов. Несколько человек уже явно были на той стадии веселья, когда начинают говорить слишком громко и считать себя обаятельными, по секрету скажу, что нет. Я вдруг очень остро захотела уйти. Не красиво. Не после еще одного круга вежливости. Просто тихо исчезнуть через боковой выход и закрыть этот день, пока он не решил взять с меня еще что-нибудь. Я уже сделала шаг к двери, когда услышала голос: — Ты можешь просто уйти. Я обернулась. Льюис стоял чуть в стороне, ближе к выходу на террасу. Не мешал никому, не влезал в центр событий, не играл в спасителя. Просто смотрел на меня с той же спокойной внимательностью, от которой у меня внутри что-то каждый раз сбивалось с ритма. — Что? — спросила я, хотя прекрасно его услышала. — Уйти, — повторил он. — Никто не обязан переживать возвращение на публике красиво. Я бы на твоем месте уже давно послал всех на три буквы и зарывшись в кровать ел мороженое. Слишком много эмоций сложно уносить в одном человеческом теле Я смотрела на него и не могла сразу придумать достойный саркастичный ответ. Потому что он опять увидел именно то, что никто не замечал. Все остальные считали, что если я стою прямо, шучу и не выгляжу сломленной, значит, мне нормально. Что я справляюсь, что это мой элемент, что я сегодня в своей стихии. А он заметил, что я уже одной ногой за дверью не из кокетства и не ради эффектного отсутствия. Просто потому что мне хватит. — Ты всегда так раздражающе точен? — спросила я наконец. — Только когда устал. — Прекрасно. Значит, сегодня мы в одинаковом состоянии. Он чуть улыбнулся. И, черт возьми, это была очень красивая улыбка. Не показная, не медийная, которую часто вижу на плакатах и фотосессиях. Живая. На секунду делающая его моложе и одновременно еще более опасным. — Тебе не нужно никому здесь ничего доказывать, — сказал он. Вот это уже задело сильнее. Может быть, в эту конкретную минуту он был прав. На этой вечеринке, среди света и бокалов, мне действительно ничего не нужно было доказывать. — А если я люблю эффектные выходы? — спросила я, чтобы не молчать слишком долго. — Тогда уходи красиво. Это хотя бы будет честно. Я фыркнула и отвела взгляд. За стеклом террасы колыхался темный воздух, где-то далеко еще мигали огни трассы. Внутри зала по-прежнему смеялись, шумели, играли в публичную жизнь. — Спасибо, — сказала я после паузы. — Не за что. — И это тоже раздражает. — Я переживу. Я посмотрела на него еще раз. В нем не было жалости. Ни капли. Только понимание и очень взрослая осторожность, которая почему-то цепляла сильнее любой напористости. Интересно, в какой момент все так изменилось ? — Увидимся, Льюис. — Надеюсь, на трассе ты будешь не таким наблюдательным. — Поздно. Я уже начал. — Иди есть свое мороженое, Льюис Я покачала головой и все-таки пошла к выходу, не заметив улыбку, которую он бросил мне в спину. И уже у двери поняла, что думаю о нем больше, чем следовало бы после нескольких коротких разговоров. Это было нехорошо. Очень нехорошо. Нельзя забывать мою истинную цель

***

Поздний вечер всегда приносит честность. Знаете, как говорится, ночь всегда раскрывает все темные стороны личности. Шум остается снаружи, когда светло, свет становится мягче, переставая давить на виски, тело ноет сильнее, а мысли наконец перестают разбегаться, потому что ты наконец-то один на один со своими тараканами. Я вернулась в свою комнату и выдохнула с облегчением. Софию так и не нашла, поэтому оставила короткое сообщение, что как настоящий предатель делегировала. Сняла пиджак, бросила его куда-то на стул, разулась, не включая верхний свет, оставив только лампу у стены. Полумрак оказался милосерднее яркого света. Телефон снова ждал меня на столе, беспощадно выброшенный. Я не спешила к нему, он мне пока и не нужен. Сначала подошла к окну, открыла его на полную и впустила в комнату ночной прохладный воздух. От трассы тянуло чем-то сухим и прохладным. Понаблюдала какое-то время за луной, что постепенно скрывалась за облаками и присела на диван, взяв свой ноутбук. И открыла папку зашифрованную на рабочем столе. У нее не было названия, которое хоть что-то объясняло бы со стороны. Внутри несколько файлов, заметок, вырезок, фотографий, скринов старых публикаций, дат, имен, комментариев, которые казались незначительными только тем, кто никогда не собирал чужую ложь. Я долго смотрела на экран, не нажимая ничего. Сегодня я вернулась не только для того, чтобы снова ехать и занимать подиум. И не только ради тех людей, которые все еще тянулись ко мне из прошлого слишком живыми нитями — Джордж и Макс. И Льюис. Господи..... Я откинулась на спинку дивана и на секунду прикрыла глаза.Льюис, который за один день успел увидеть меня глубже, чем следовало. Словно смотрел сквозь душу, чертов, чертов, даже не знаю как его обозвать. И это, если честно, удивляло меня больше всего.сПотому что два года назад мне казалось, что я ему неприятна. Не то чтобы он был груб. Нет. Вежливый, собранный, идеальный в этом своём почти раздражающем умении держать лицо. Да, именно раздражающий, но каждый раз, когда я пыталась заговорить с ним дольше положенного, поймать его не на официальной реплике, а на чём-то живом, он как будто мягко ускользал. Мне казалось, что он со всеми общался как с друзьями, кроме меня. Не, он не игнорировал меня демонстративно, специально, скорее просто не был со мной близок и не видел во мне пользы, чтобы сближаться, не так, чтобы можно было обидеться, а именно так, чтобы тебе потом пришлось самой себя убеждать, что тебе просто показалось. Он всегда был чем-то занят, кому-то нужен, куда-то шёл, уже разворачивался корпусом в другую сторону, уже кивал кому-то за моей спиной. Я тогда даже злилась на себя за то, что вообще это замечала. Потому что с какой стати мне вообще было важно, хочет он со мной говорить или нет? Разумеется, было. Я усмехнулась, потёрла ладонью лицо и открыла наконец первый файл. На экране появился список. Имена. Сухие факты и информация о них, которая доставалась неоднократно из разных проверенных источников Первое имя стояло наверху и было выделено жирным шрифтом Luca Bellandi Лука. П****** Я смотрела на него долго. До тех пор, пока буквы не начали казаться чем-то отдельным от человека, который за ними стоял. Я помнила его смех, слишком легкий, раздражающе уверенный и чертовски надменный. Помнила, как он умел превращать любую жестокость в шутку, если рядом были нужные свидетели. Помнила, как легко такие люди выживают после всего, что делают с другими, если никто не заставит их однажды остановиться и посмотреть в лицо тому, что они считали игрой. Мой палец завис над тачпадом. Я не открыла следующий документ. Пока нет. На сегодня с меня хватит прошлого в живом виде и потрясений. Но сам факт списка успокаивал. Как карта в темноте, а точнее звезды для моряков, что потерялись в бескрайнем океане и ищут выход. Сегодняшний день был первым ходом. И теперь игра по-настоящему началась. Я закрыла ноутбук. В комнате стало тихо. Только звук техники и пение птичек доносилось из-за открытого окна. Телефон снова мигнул. Сообщение от Макса. Короткое, как и все у него.

Ферсаппен РБ

Не отвечай. Просто спи. 00:22 Я усмехнулась. Потом все-таки взяла телефон в руки. Слишком много нитей потянулось ко мне обратно в один день. Я легла на кровать поверх покрывала, не раздеваясь до конца, просто потому что сил на правильную последовательность действий уже не осталось. За окном все еще жили огни трассы. Где-то далеко хлопнула дверь. Кто-то засмеялся в коридоре, потом стихло и это, все гонщики, а точнее 90% уже вернулись и готовились ко сну. Перед тем как уснуть, я успела подумать о самом главном - месть блюдо, которое подается холодным.