Часть 4. То что сказано в слух.

Я проснулась от стука в дверь и сначала вообще не поняла, где нахожусь. Это было мерзкое, липкое пробуждение, когда ты выныриваешь не из сна, а будто из какого-то мутного провала, как бывает после долгой и буйной пьянки под названием запой, но это был не он. Несколько секунд я просто лежала, уставившись в потолок, и пыталась собрать голову обратно, если так можно сказать. В комнате было полутемно, кондиционер гудел слишком громко, жаль, что это не менялось, в каждом отеле одно и тоже, а за окном уже занималось утро. Стук повторился. Правый глаз нервно дернулся раз. Я села, провела ладонью по лицу, посмотрела на часы и тихо выругалась. В такую рань ко мне могли прийти либо с плохими новостями, либо все те же новости, но в компании с Максом. В дверь постучали третий раз уже не так вежливо, глаз дернулся ещё раз и стало ясно, что это второй вариант. — Да иду я, не умирай, — пробормотала я, встала и, не глядя в зеркало, пошла открывать. На пороге и правда стоял Макс. В кепке, с двумя стаканами кофе и с тем выражением лица, с которым люди обычно приходят либо устраивать допрос, либо вытаскивать тебя из депрессии. Иногда и то и другое сразу. Ну а в случае Макса, то….. — У тебя ужасный вид, — сказал он вместо приветствия. — А у тебя отвратительный характер. Доброе утро. Он закатил глаза и улыбнулся. Мой глаз дернулся в третий раз. — Я принес кофе. — Значит, жить будешь. Заходи. Он вошел, поставил стаканы на стол и оглядел номер так, будто искал здесь следы преступления, наверное как раз последствия моего пробуждения, которое я обозвала как запой. В принципе, что-то вроде того тут и было. Последние недели моя жизнь в целом выглядела как место после аккуратно совершенного, хорошо продуманного преступления. Я тяжело вздохнула — Ты спала? — спросил он, сняв кепку и бросив ее на кресло, оглядел меня каким-то полным добра взглядом и заботой. — Смотря что считать сном. — То есть нет. — То есть не задавай идиотских вопросов с утра, и, возможно, мы оба доживем до вечера. Он усмехнулся, сел на край стула и подвинул ко мне кофе. — Ладно. Я пришел не спорить. — Вранье. Ты всегда приходишь спорить. — Не сегодня. Вот тут я посмотрела на него внимательнее, подозрительно оглядев его, не шутит. Макс вообще редко когда ходил вокруг темы кругами. Это многие путают с грубостью, а мне всегда казалось, что это как раз одна из его самых человеческих черт. Он не любит вежливую ложь, даже не любит эти длинные заходы с фразами вроде «я не знаю, уместно ли сейчас поднимать этот вопрос». Если вопрос в комнате, значит, он в комнате. Все. — Что случилось? — спросила я. Он пожал плечом, взял свой стакан, но не отпил. — Ничего. Просто… хватит, Лиа. — Это очень расплывчато. — Нет, не расплывчато. Хватит делать вид, что я ничего не понимаю. Я тебя знаю слишком давно. Ты уже несколько недель ходишь так, будто внутри у тебя натянута проволока, мы тогда с тобой договорились поговорить, давай говорить. С Лукой ты разговариваешь как человек, который ждёт от него в любой момент подставы. На Йонаса ты смотришь так, будто уже мысленно похоронила, закопав заживо. На Дэмиана вообще стараешься лишний раз не смотреть, и это, знаешь ли, тоже слишком заметно. А вчера в пресс-зоне ты промолчала не потому, что тебе было плевать, ты молчала, потому что что-то считываешь, что-то планируешь. И я уже устал делать вид, что не вижу. Я молчала. Он тоже. Мы смотрели друг другу в глаза слишком задумчиво. Оба. Тишина повисла между нами такая, как словно тебя поймали за самым страшным преступлением. С чужими можно отшутиться, уйти в сторону, сделать лицо, будто ты просто устала. С Максом это работало через раз и только если ему было лень разбираться. Сегодня ему не было лень. Да и если честно, если это касалось его близких людей, то практически никогда не было лень, если это важное что-то. Я взяла кофе, сделала глоток и поморщилась. Горячий, крепкий, противный. Ну хоть что-то стабильное. — И что ты хочешь услышать? — спросила я. Он смотрел прямо. — Правду. Мы договорились поговорить, Лиа, время пришло Я потерла большим пальцем край пластикового стакана. Потом поставила его обратно. Потом почему-то дотронулась до шрама за ухом, до тонкой неровной линии, которую почти не видно, если не знать, где смотреть. Дурацкая привычка. Я всегда так делаю, когда нервничаю, хотя ненавижу, что у тела вообще есть свои выдающие меня движения. — Ладно, — сказала я. — Только не перебивай. — Не обещаю. — Макс. — Хорошо. Постараюсь. Я села напротив него, подтянула под себя ногу и какое-то время просто смотрела в окно. Мне не хотелось начинать. И нет, не потому что я боялась его реакции, просто потому, что, если рассказывать это вслух, все снова становится слишком настоящим, это как, когда ты пережил что-то очень тяжелое и медленно выстраиваешь барьер между этой ситуацией и собой, надеясь, что она защитит тебя, но нет, ты не проработал эту проблему, поэтому не защитит, однажды эта стена треснет и все вынырнет с огромной силой. А я столько времени потратила на то, чтобы научиться существовать рядом с этой правдой, но каждый день как в первый раз. — Я мало что помню с самого начала, — сказала я тихо. — То есть… нет, не так. Я помню какие-то ощущения. Обрывками. Как будто мне под кожу вставили куски чужого фильма, а соединить их между собой не дали. Я помню звук, помню, как орал мотор, помню, что с тормозами было что-то не так еще за секунду до того, как все рухнуло. И дальше только шум, сильный удар, помню, что не могла вдохнуть, какие-то вспышки, потом уже почти ничего. Макс, это просто какие-то картинки…. Макс не двигался. Только слушал. — Во время комы, — продолжила я, — я слышала голоса. Он чуть нахмурился, сведя брови к переносице. — В смысле реально слышала? — Я не знаю, как это объяснить нормально. Не так, как в фильмах. Там обычно все красиво: темнота, — я вытянула руку перед собой, словно пыталась коснуться чего-то несуществующего и невиданного, —далекие звуки, любимые люди зовут тебя обратно, музыка, слезы. Чушь. У меня это было как будто я лежу глубоко под водой, а сверху кто-то разговаривает. Не всегда можно разобрать слова. Иногда вообще просто интонации, может какие-то шорохи, словно крысы скребутся, это могли быть чужие шаги, кто-то из врачей, кто-то из медсестер, порой кто-то говорил про давление, про реакцию, про риск какого-то отека. Иногда были голоса из команды. Один раз я очень отчетливо слышала, как кто-то из руководства спорил с врачом. Но это было не для меня, просто спорил в палате, думая, что я овощ и ничего не слышу. И я даже не знаю, правда это или мне приводилось. Я на секунду прикрыла глаза и до смешного ясно вспомнила этот звук. Чужой мужской голос, раздраженный, тихий, но злой. Он был полон агрессии, агрессии направленной в мою сторону. — Что он говорил? — спросил Макс. — Не все помню. Кусками. Что это нужно держать под контролем. Что нельзя, чтобы начались утечки. Что пресс-служба уже работает. И еще что-то про официальную версию. Тогда это ни о чем мне не сказало, потому что я даже не была уверена, что действительно это слышу, а не придумываю себе. Но потом… потом уже стало интереснее. Я отпила еще кофе, уже холоднее. — Когда я проснулась, мне сначала вообще казалось, что я — это не я. Звучит как бред, знаю. — Не звучит, — тихо сказал Макс. Я криво усмехнулась. — Спасибо, доктор. — Пошла ты. — Только вместе с тобой и после тебе. Он слабо выдохнул носом, но не улыбнулся. А я продолжила. — У меня отшибло память. Не всю, конечно. Я знала, как меня зовут, понимала, где я, узнавала маму, помнила, что папы нет и как он погиб. Но все остальное было… как будто не мое. Спорт — как слово понимала, но не чувствовала. Себя прошлую тем более нет. Мне показывали фотографии, видео, говорили, что я гонщик, что у меня карьера, что я была в Формуле-1, а я смотрела на это и думала: да? Серьезно? Вот эта девушка — я? Серьезно ? Не копия ? Не подделка ? Не монтаж ? Она слишком уверенная, слишком полна жизни. Слишком… понятная самой себе. А я лежала и чувствовала себя кем-то собранным из чужих частей. Я пыталась собрать себя из всего этого, построить старую себя, но по осколкам воспоминай мало что можно построить. Я опять дотронулась до шрама за ухом. Макс заметил, конечно, но ничего не сказал. — Когда я начала задавать вопросы, — сказала я, — мне сначала вообще отвечали очень выборочно. Врачи говорили о травмах, о восстановлении, о том, что мне повезло, что я вообще очнулась, и что надо сосредоточиться на базовых вещах. Например научить заново дышать без помощи ингаляционной маски, как самой вставать, ходить, двигаться, нормально есть, не рассыпаться и не падать после каждого шага. Все правильно, наверное. Но я чувствовала, что вокруг меня слишком много недоговоренного. А потом я спросила руководителя команды, что вообще произошло после аварии. Мама мне рассказала про вас. Рассказала про наши взаимоотношения, показала фотки, да и я много всего смотрела в телефоне. Видела кучу мемов с тобой и Расселом, как нам было весело. Но я не могла вспомнить, ничего, только то, сто было в телефоне: галерея, переписки, статьи, инста. И он не сразу, но все-таки сказал, что ты пытался выйти на связь. Макс отвел взгляд. — И? — И что тебя не пускали. Он тихо выругался. — Ясно. — Не очень, если честно. Тогда мне вообще мало что было ясно. Но я помню, как он это сказал. Так, будто это не имеет значения. Мол, да, Ферстаппен звонил, интересовался, но мы ограничили доступ. В таком тоне, знаешь? Буднично. Как будто речь про журналистов, а не про человека, которого я вообще-то знала и хотела бы видеть. Ну, точнее знала по перепискам. Но если мозг не помнил, то сердце помнит, — я взяла его за руку и сжала, — мое сердце все помнило. И если это уместно сказать, то тогда отбивала чечетку, так и прося пересечься и увидеться. Макс молчал, глядя в свой стакан. Я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить, как напряглась челюсть. — Джордж тоже пытался, — сказала я. — Но, насколько я потом поняла, он оказался упрямее. Его не должны были пустить тоже, но он как-то все-таки пробрался. Через кого-то. Я думаю, что через врачей или через кого-то из персонала, я не знаю до конца. Я тогда была никакая. Помню только кусок разговора и его лицо, уставшее какое-то. Будто он несколько ночей не спал, мне ещё почему-то показалось, что он сильно схуднул. Я тогда ещё как-то нелепо пошутила, даже стыдно. Макс поднял глаза. — Он тебе что-то тогда сказал? — Что я должна очнуться и сама всем испортить жизнь. По-моему, так. У Макса все-таки дернулся уголок рта. — Очень на него похоже. — Угу. Тогда мне это почему-то запомнилось лучше всего. Я замолчала. Несколько секунд в комнате было слышно только кондиционер и далекий шум за окном. Кто-то хлопнул дверью в коридоре. Где-то наверху, кажется, передвигали тележку или решили устроить перестановку. Но это не важно. — Первое время было очень плохо, — сказала я потом. — Вообще не так, как люди любят рассказывать потом в интервью. Не «я боролась», не «я была сильной». Хрен там. Я была раздавлена. Я никого не хотела видеть. НИ-КО-ГО. Меня бесило, когда заходили в палату. Бесили цветы, что постоянно стояли на тумбочке у кровати, бесили улыбки, которые натягивали на себя, слова поддержки, особенно слова поддержки, потому что они всегда были однотипные и банальные. Знаешь это мерзкое «главное, что ты жива» ? Я после третьего раза готова была убить человека капельницей. А потом самой пойти и биться головой об стену, но тогда вовремя зашел медбрат и остановил меня. А я прикинулась дурочкой, сказав, что голова закружилась. Последнее, сто мне тогда хотелось больше всего — это загреметь в психушку. Макс коротко кивнул. — Верю. — Врачи тогда еще сказали, что, возможно, со спортом придется закончить. Не сразу, конечно, они подобрались из далека и сказали это очень аккуратно. Если может сказать, то по-врачебному. Они умеют делать вид, будто не разбивают тебе жизнь, а просто дают информацию. Обыденным голосом, как когда обсуждают завтрак или просмотр фильма. Говорили, что восстановление будет долгим. Очень долгим, дорогим и тяжелым, что нет никаких гарантий. Что я, возможно, смогу жить нормально, но вопрос возвращения в Ф1 пока лучше вообще не трогать. И я… я не знаю. У меня внутри как будто все просто погасло. Не было героического «нет, я вернусь». Была пустота. Такая, что дышать трудно. Не то, чтобы я помнила себя и все это, но опять же, сердце тогда болезненно сжалось. Я снова замолчала. Перед глазами на секунду всплыл белый потолок больничной палаты. Рука с катетером и синяками по всему телу. Свет, от которого болят глаза. И чувство, будто тебя вынули из твоей же жизни и оставили на краю, а дальше разбирайся сама. — Я вообще никого к себе не подпускала, — сказала я. — Мамы хватало. Врачей хватало. Всех остальных нет. И потом началась эта странная стадия, когда ты уже вроде не лежишь как бревно, но еще и не человек. Ты сидишь в телефоне, читаешь новости о самой себе и не понимаешь, тебя тошнит от боли или от ярости. Макс поднял голову. — Ты читала? — Как ненормальная. Я не могла вспомнить сам момент аварии толком. Я не могла собрать картину. И поэтому начала читать все. Вообще все. Статьи. Разборы. Официальные версии. Форумы. Паблики. Реплики коллег. Старые комментарии под видео. Даже те помойки, куда нормальный человек сам бы не полез. И вот там я впервые по-настоящему разозлилась. — Что писали? Я коротко рассмеялась. Нехорошо. — Да что угодно. Что это моя ошибка. Что я была переоцененной. Что я слишком агрессивно вела машину. Что такие, как я, долго не держатся. Что Ф1 меня просто пережевала и выплюнула. Кто-то писал, что это закономерный конец для «неудавшегося эксперимента». Что девушка в Ф1 это позор всего автоспорта. Кто-то что меня вообще не должны были брать так высоко, потому что я, видите ли, «не тянула по психике». И знаешь что? Я смотрела на это и видела, как люди вычеркивают весь путь, который я прошла, как будто его вообще не было. Как будто я не работала. Не дралась за место. Не доказывала, что могу ехать наравне с ними, с вами, что я чего-то стою. Как будто все, что было до аварии, обнулилось за один день. Я сжала стакан сильнее, чем нужно, и отпустила. — И еще хуже было читать, что говорили коллеги. Не все. Но некоторые… господи. Некоторые так красиво от меня отмылись, будто меня и не знали. Будто я просто статистическая погрешность в их карьере. И именно тогда у меня в голове начало что-то щелкать. Макс чуть подался вперед. — Что именно? — Несостыковки. Сначала совсем мелкие. Слишком гладкие формулировки. Одинаковые слова у людей, которые обычно вообще не говорят одинаково. Какая-то слишком аккуратная официальная версия. Я тогда еще не помнила всего. Вообще нет, но меня это зацепило. И я начала копать глубже. Сначала почти истерично, потом уже более более адекватно, с холодным мозгом, оставив эмоции в дальней полочке. Я поднимала записи, пыталась смотреть повторы аварии, хотя после них у меня начинались приступы. Спрашивала врачей, что было с моей реакцией, с какими травмами меня привезли, что фиксировали сразу, что позже. Я потерла шрам за ухом сильнее и опустила руку. Макс потянулся было за моей рукой, хотел меня остановить, но я остановилась сама, чуть раньше. — А потом, когда я уже вернулась домой, меня накрыло. Он ничего не сказал, только ждал. — Воспоминания не вернулись красиво, — сказала я. — Никакого одного яркого момента, никакого кино, хотя так хотелось. Порой в принципе хочется, чтобы жизнь была как в кино, все намного проще и все намного легче. Они начали налетать по кускам. Иногда вообще в самые идиотские моменты. Я могла просто стоять на кухне и вдруг почувствовать в ноге то странное напряжение, с которым я вжимала тормоз, а в реалии это был нажим на механизм мусорного ведра. Или услышать по телевизору звук двигателя и меня на секунду вышибало обратно в Монако. Или запах чего-то металлического — и все, привет, привет, Лиа. А потом пошли более конкретные вещи. Поведение инженера в тот день. Он был не мой основной, его почему-то заменяли. Тогда это не показалось мне чем-то большим, потому что в уик-эндах всякое бывает, он мог отравиться или сильно заболеть. Но потом… потом я начала вспоминать детали его поведения. Каким он был дерганым. Как отвечал. И еще как сотрудники команды говорили потом одно, а мои воспоминания шли вразрез. Это выглядело так, словно они пытались что-то скрыть и выставить меня дурой и как высказываются в сети «психопаткой» Макс нахмурился. — Ты тогда уже думала, что авария не случайна? — Тогда я думала, что что-то в этом врет. А потом уже да. Начала думать именно так, но это было не сразу. Я не сошла с ума в одну секунду и не решила, что все против меня. Наоборот. Мне понадобилось очень много времени, чтобы вообще позволить себе эту мысль. Потому что она страшная. Она значит, что мир не просто был жестоким он был целенаправленно жестоким. А это совсем другой уровень. Макс, ты просто представь, что команда, которой ты отдал 4 года жизни, выкладываясь на все 200+ баллов, через пот, кровь, слезы пашешь ради их благополучия поступают так. Я встала, прошлась по комнате и остановилась у окна. — И тогда я ушла из той клиники. Сбежала почти. Формально это был перевод, а по факту просто залегла на дно. Исчезла отовсюду. Я бы и не сказала, что интернет интересовался мной. Мне кажутся тут хорошо постарались наши знакомые и моя команда. После я нашла частную клинику, такую, проверенную, где никто ничего не вынесет за стены, не будет банальных фразочек, от которых меня тогнит, которая просто сделает свое дело на максимальный балл. И там я решила, что буду собирать себя с нуля. Как в детстве собирала конструктор. Не ту старую Лию, которая была до аварии. А новую. Ту, которая сможет вспомнить все до конца и не сдохнуть от этого. Макс поднялся тоже, но не подошел вплотную. Просто остался рядом, в той же комнате, и от этого было достаточно. Его лицо было очень сильно напряжено, мне казалось, что он переживал сейчас все то, что я переживала тогда. — Мне было очень больно прекращать общение с тобой и с Джорджем, — сказала я, глядя в окно. — Я знаю, как это выглядело. Как будто я просто оттолкнула всех, кто был рядом. И да, именно так это и выглядело. Но иначе я бы не справилась. Я не могла одновременно держаться за прошлую жизнь, за нормальные связи, за вас и при этом лезть в эту яму. Мне нужно было провалиться в нее целиком. Отрезать все, что держало меня в прежней версии себя. И это было… не знаю. Отвратительно. Потому что я понимала, что делаю больно людям, которые мне ничего плохого не сделали. Особенно тебе. Он медленно выдохнул. — Я думал, ты меня ненавидишь. Я повернулась к нему. — Нет. Я боялась, что если ты останешься рядом, я просто не выдержу и опять стану той, кем уже не могла быть. А мне нужно было встать. Хоть как. На зубах, — я улыбнулась ему, вспоминая его вчерашнее высказывание и он тоже, правда слишком натянуто, — Из злости, из ненависти, да из чего угодно, но главное самой. Понимаешь? Он смотрел на меня долго. Потом кивнул. — Да. Я подошла ближе к нему, села обратно и устало потерла глаза. — Поэтому мне и важно, что ты сейчас здесь. Правда. И прости, что тогда просто исчезла. По-человечески и по дружески это было ужасно. Но иначе я не могла. Макс сел напротив, потер ладонью подбородок и на секунду прикрыл глаза. — Господи, Лиа, — сказал он тихо. — Я бы на твоем месте, может, тоже всех послал. Не знаю. Я просто… я злился. Очень. Потому что ничего не понимал. Потому что тебя как будто вынесли из моего мира и сказали всем заткнуться. А потом и ты исчезла. И я не знал, ты реально не хочешь меня видеть или тебя опять держат за решеткой, как в той долбаной палате. Я почувствовала, как к горлу подступает что-то теплое и злое. Не слезы. Скорее спазм. Или слезы, да, это были слезы. — Джордж вышел на Софию позже, — сказала я, чтобы не расползтись и не расплакаться, но я придвигалась ближе к Максу. — Уже сильно позже. Когда у меня начались первые нормальные тренировки в симуляторе, когда я более-менее снова собиралась в человека. Не на меня, а на Софию. И это было правильно. Потому что, если бы он тогда пошел напрямую ко мне, я бы либо не ответила, либо сорвалась. А через нее получилось. — Подожди. София появилась еще до Ауди? Я усмехнулась. — Макс, София появилась почти как стихийное бедствие. Сначала она была просто специалистом по симулятору и технической адаптации, которую мне посоветовали в той частной клинике через одного человека. А потом каким-то образом стала моей опорой, моей занозой, моим личным сержантом и единственным человеком, который видел меня в самые ужасные ночи. Он чуть приподнял бровь. — Ревную. — Не начинай. — Даже не думал. — Вранье. — Немного. Я покачала головой, и это почему-то разрядило воздух. — После клиники началась реабилитация, — сказала я. — Я заново училась ходить нормально, реагировать на что-то резкое, поднимать веса и увеличивать нагрузку. Я бесилась от собственного тела. Оно не слушалось. В один день я могла пройти почти нормально, а на следующий меня вырубало от слабости. Потом начались тренировки в симуляторе. Сначала короткие, потом они становились дольше. И именно тогда полезло все самое гадкое, на меня напало то, что нападало в самом начале пути: бессонница и панические атаки. Я могла нормально прожить день, а потом ночью просто оказаться снова в Монако. Вообще без перехода. Во сне я проживала эту аварию день за день, раз за разом, только зная исход я все равно ничего не могла изменить. Я замолчала, а потом добавила почти шепотом: — Я ненавидела Монако. Ненавидела так, что даже картинки не могла видеть. Макс потер лицо ладонью и сделал большой глоток кофе, поглядывая в сторону мини бара. И я его не осуждала, наоборот, прекрасно понимала. — Черт. — Угу. София тогда и начала помогать мне копать глубже. Она не просто таскала меня по тренировкам, она узнала мою историю и стала задавать вопросы, очень правильные, очень неприятные вопросы. Неприятные не в том плане, что они неподходящие, а потому что я не знала ответов. Макс, у меня спрашивали вопросы по моему болиду и команде, а я не знала что ответить… Почему инженер был не основной? Почему в некоторых внутренних заметках по болиду есть расхождения? Почему часть телеметрии странно обрезана в тех кусках, которые попадали в отчеты? Сначала это выглядело как техническая паранойя. Знаешь, это когда ты насмотрелся фильма ужасов и эти ужасы тебе потом везде мерещится. Сначала так казалось, потом уже нет. — И тогда ты поняла? — Нет. Тогда я только поняла, что все было не просто так. А дальше пошла грязная работа. Мы начали поднимать старые данные. То, что можно было достать законно. То, что можно было достать не совсем законно. — и я на это немного похихикала, на что Макс закатил глаза. — Через знакомых. Через деньги. Через людей, которым все равно, на кого работать, если сумма приличная и рот нужно держать закрытым. Я села ровнее. — Я подключила специалиста. Хорошего и очень дорогого. Платила ему не только за работу, но и за молчание. Мы искали все, начиная с разборок, заканчивая чертежами и конфигурациями, как-то служебные документы, да в целом любую мелочь, которая могла доказать, что в аварии было что-то виновное, кроме меня. Хоть что-то.то началось уже помешательство. Параллельно я читала статьи, статьи, где винили меня, где говорили, что из-за меня могли пострадать другие, никакой жалости. — И нашли. Это не был вопрос. Я кивнула. — Да, однако не сразу, это шло месяцами, месяцами, Макс. И в какой-то момент все сошлось. Не идеально, не красиво, не как в дешевых расследованиях, где ты нажимаешь одну кнопку и получаешь весь заговор на блюде. А так бы хотелось. Но нет. Но достаточно. И тогда я узнала, что это была троица. Он напрягся. — Лука. Йонас. Дэмиан. — Да. Его лицо изменилось так резко, что я даже отшатнулась бы, если бы не сидела. На его лицо появилась холодная, очень ясная ярость. Он был зол и я его прекрасно понимаю. — Они начали не в момент аварии, — сказала я. — Они начали раньше. За пару лет до нее. Не сразу в так в лоб, а исподтишка. Сначала все началось с подколки, это были какие-то сливы мелочей, рандомный вбросы и дерьмо в сети. Мелкие вещи, которые по одной выглядят незначительно, но если они идут месяцами, а потом годами, ты начинаешь жить как под кожей с иголками. Они хотели уничтожить меня задолго до того, как машина влетела в стену. А авария… авария стала их шансом. Или результатом. Пока для некоторых деталей у меня нет стопроцентного финала, но я уже знаю достаточно. Достаточно, чтобы понимать: это было не случайно. Макс смотрел на меня и не двигался. — Они подстроили это? — спросил он очень тихо. — Да. Он встал. Прошел два шага. Потом обратно. Потом снова провел рукой по лицу. — Я убью их. — Нет. — Лиа. — Нет, Макс. Именно поэтому я не говорила раньше. Потому что знала: ты захочешь ломать мебель, лица, карьеры и, возможно, законы нескольких стран. Но нет. Это мое. Он посмотрел на меня почти зло. — Твое? Они тебе жизнь сломали. — Именно. Мне. Поэтому и разбираться с этим буду я. Мы замолчали. Макс нахмурился и что-то очень долго обдумывал, потом резко встал и сократив расстояние, крепко прижал к себе —Лиа, никаких ты, я тебе помогу. Я твой друг и я тебе помогу. Я натянуто улыбнулась и все-таки пустила несколько слез. Потом вдруг сказала то, что давно уже сидело во мне, просто без формы: — Когда мне вернулись все воспоминания, все, вообще все… не только авария, но и то, что было вокруг, то видео, издевательства, то как они жестоко могли унизить или пройти и задеть, сплетни в сети, сплетни в жизни, то, как они смеялись, как это разрасталось, как меня постепенно подталкивали к краю… я поняла, что не хочу просто вернуться. Не хочу просто снова быть гонщиком. Я хочу мести. Да, это моя детская мечта, но я поставлю месть на первую полосу. За разрушенную жизнь. За то, что они сделали из меня руины и были уверены, что я там и сгнию. За то видео…. Я снова потерла шрам за ухом и тихо усмехнулась. — Знаешь, что смешно? Я иногда трогаю этот шрам и думаю: вот, маленький кусок того, что они оставили, словно пометка или подпись. Очень удобно. Спасибо, ребята. Макс сел обратно очень медленно. Он уже не выглядел человеком, который сейчас что-то скажет. Он выглядел человеком, который переваривает такую ярость, что если ее выпустить прямо сейчас, весь этаж останется без мебели. — София помогла мне попасть в ауди, — сказала я уже спокойнее. — Она вывела на людей, которые работали на заход проекта в 2026. Сначала были тесты. Закрытые. Вообще закрытые, никто даже не догадывался тогда, кроме руководства FIA, что Ауди вступает. Потом переговоры были, тоже знаешь ли длительные. Маттиа с самого начала знал не все детали, но быстро понял, что я иду туда не только за спортивной карьерой и кубков. И знаешь что? Его это не остановило. Он все равно взял меня. У нас с ним был коннект. — Потому что ты быстрая. — Потому что я быстрая, злая и очень убедительная, когда хочу. — Вот это уже похоже на правду. — Спасибо. Я откинулась на спинку стула. — Потом все пошло как ты уже видел. Были тесты, которые дались мне тяжеловато. Никто не знал, зачем я возвращаюсь. Не в смысле «хочу снова гоняться», а по-настоящему. Об этом знали единицы. София. Маттиа. Еще пара людей, без которых ничего бы не получилось. И когда пришло время выходить на старт, мне было мало просто появиться. Мне нужно было занять первое место. Обязательно. Не ради себя даже. Точнее, не только, для меня это тоже важно. Мне нужно было, чтобы они увидели. Чтобы поняли сразу. что моя цель возвращения проста. Я очень сильно хотела увидеть раздавленные и шокированные лица Троицы. Но увидела крупным планом разбитые и удивленные ваши лица. В комнате повисла тишина. Макс смотрел на меня так, будто видел впервые и узнавал одновременно. — Почему ты говоришь мне это сейчас? — спросил он наконец. Я долго не отвечала. Потому что ответ был простым и от этого неловким. — Потому что я устала тащить это в одиночку, — сказала я. — И потому что ты все равно бы понял. Рано или поздно. А еще потому что… — я запнулась и усмехнулась сама себе, — потому что мне очень важно, что ты сейчас здесь. Что ты рядом и поддерживаешь —Лиа —Макс, послушай, я —Нет, Лиа, ты послушай. Почему, почему ты не сказала про все то, что происходило тогда ? Почему молчала и терпела это всё в одиночку ? Что за видео ? Я молчала. Мне нечего было сказать. Он опустил голову, потер переносицу и тихо выдохнул. — Господи, Лиа. —Я не хотела —Лиа, прекрати думать о других ! Пойми, что друзья на то и нужны. — Очень содержательно. — Я стараюсь не разнести тут все к черту. А ты тут шутки шутишь — Спасибо. Очень ценю. Он наконец поднял на меня глаза. — Ты правда думала, что я после всего этого просто уйду? — Честно? В какой-то момент — да. — Дура. — Согласна. — Нет, я серьезно. Ты вообще иногда бываешь невыносимо… — он замолчал, подбирая слово, потом махнул рукой. — Неважно. Неважно. Слушай меня внимательно. Я злюсь. Очень. И я все еще хочу кого-нибудь убить. Но я не уйду. Поняла? Я кивнула. — Поняла. — И ты больше не будешь пытаться от меня исчезнуть как идиотка из дешевой драмы. И что-то скрывать. — Макс. — Что “Макс”? — Я не обещаю. Он уставился на меня. — Лиа, я клянусь, если ты сейчас… Я рассмеялась. Впервые за весь разговор. Негромко, устало, но по-настоящему. — Ладно. Хорошо. Постараюсь. — Это звучит отвратительно ненадежно. — Потому что так и есть. Он покачал головой, но уже без злости. Скорее с тем знакомым бессилием, которое появляется у людей, когда они понимают, что любят кого-то очень упрямого и уже ничего с этим не сделают. — Иди ко мне, — сказал он вдруг. — Что? — Да не тупи ты. Иди сюда. Я даже не успела подумать, прежде чем встала и подошла. Он обнял меня крепко, как будто я не рассыплюсь, если ко мне прикоснуться нормально. И именно от этого меня чуть не повело. Я не плакала. Не собиралась. Но глаза все равно предательски защипало. — Все, — пробормотал он мне в макушку. — Даже не начинай. — Я ничего и не начинаю. — Врешь. — Немного. Он отпустил меня не сразу. А когда отпустил, то посмотрел очень серьезно. — Мы сделаем это правильно. Я снова села, потому что ноги почему-то вдруг стали ватными. — Мы? — Да, мы. Не спорь. Ты уже достаточно наигралась в одинокого мстителя. — Это прозвучало обидно. — И правильно. Я взяла уже совсем остывший кофе и сделала глоток. — Он ужасный. — Да. — Но я его допью. Макс усмехнулся. — Вот это и пугает. Ты иногда слишком похожа на человека, который назло судьбе доест даже стекло. — Зато выживаемость хорошая. — Ну, с этим не поспоришь. За окном город окончательно проснулся. Люди двигались по своим делам: на работу, на учебу, просто на прогулку, для занятия спортом. А я сидела напротив Макса и чувствовала странное, почти забытое ощущение. Как будто стало легче дышать. Нет, не потому что все закончилось, нет, нет. Наоборот, все только набирало обороты. Но теперь это хотя бы не лежало целиком у меня в груди как один большой раскаленный кусок железа. Когда рядом есть близкие люди, многое становится легче. — Ну что, — сказал он через пару минут уже почти обычным тоном. — И какой у нас план, психопатка? Я посмотрела на него. — Для начала? — Для начала. Я медленно улыбнулась. — Для начала мы дадим Луке начать нервничать как следует. И в этот раз, когда я это произнесла, мне уже не было одиноко.