Часть 5. Япония

24 апреля 2026, 23:46

После разговора с Максом мне стало легче. Нет, не хорошо и не радостно и даже не волшебно, а именно легче, и этого было достаточно. За последние недели я так привыкла ходить с внутренней обороной, что уже перестала замечать, как у меня все время напряжены плечи, челюсть и мысли. Особенно мысли. Тяжело находится вечно в напряжении. А тут будто что-то отпустило. Не до конца, конечно. И это печально. Я не превратилась внезапно в жизнерадостного человека, который обнимает весь паддок и говорит “ну что, мальчики, начинаем новую главу”. Боже упаси. Но той глухой стены, которую я таскала с собой с самого возвращения, стало меньше. Не знаю, как это точнее объяснить. Как будто раньше я все время разговаривала через стекло, даже с теми, кого любила и по кому скучала. А теперь стекло треснуло. И я этому безумно рада. Это как в высказывании: лед тронулся. Я шла к своему гаражу, держа в руке кофе, и впервые за долгое время не чувствовала, что каждое лицо в паддоке нужно заранее раскладывать по категориям: опасен, бесполезен, не трогать, слишком громкий, улыбается неискренне, этого вообще лучше переехать погрузчиком. Все-таки диалог с Максом успокоил меня очень сильно, как минимум я не вижу в каждом человеке врала. Утро в Сузуке было свежим, чуть влажным, с этим особым японским воздухом, в котором как будто всегда есть что-то очень чистое и очень упрямое. Люди уже крутились между моторхоумами, кто-то бежал с наушником в ухе, кто-то нес ящики, кто-то пил кофе на ходу и выглядел при этом несчастнее меня. А это, между прочим, достижение. Ну и правильно, незачем мне одной мучаться. С кем-то этим заниматься проще. Японский этап вообще всегда кажется мне чуть менее фальшивым, чем остальные. Не знаю, в чем дело. Может, в трассе, может быть, в людях, а может вообще, в том, что здесь не очень-то получается строить из себя легенду, когда вокруг все работает слишком четко и слишком спокойно. Даже шум здесь какой-то другой. Более собранный. Да на самом деле Ф1 сама по себе полна легенд. Я уже почти дошла до поворота между зонами команд, когда увидела Льюиса. Не то чтобы увидела. Скорее он снова возник где-то поблизости, как это с ним и происходило в последние дни. Не так, чтобы я подумала “о господи, он меня преследует”, хотя в исполнении некоторых людей это выглядело бы именно так. Но я бы и не сказала, что была бы против, нет, нет, скорее всеми руками и ногами за. Нет. Он просто все время оказывался недалеко. То у кофейной стойки. То возле выхода из пресс-зоны. То в коридоре. То на парковке между моторхоумами. И каждый раз это выглядело вполне естественно, что, если честно, даже немного нервировало, потому что я не могла решить, мне это нравится или меня это бесит. Но ответ конечно первый вариант. Он шел навстречу в темной кепке, с пропуском на шее и телефоном в руке. Увидел меня, убрал телефон в карман и сказал с абсолютно серьезным лицом: — Я, кстати, на выходных слетал к родственникам и вернулся обратно в тот же день. Отличное решение. Очень рекомендую всем, кто любит бессмысленное насилие над организмом. А ещё всем мазохистам Я моргнула. Прокрутила в голове несколько раз, что он сказал и всё равно сразу не поняла. — Прости, что? — Туда-обратно. Полдня в воздухе, четыре часа сна, одна тетя, которая решила, что я слишком худой, и трое детей, которые хотели проверить, правда ли я езжу быстрее мультяшных машин. — Ты это сейчас мне зачем рассказываешь? — Не знаю. Мне показалось, тебе нужен пример того, что у кого-то утро началось еще хуже. Я уставилась на него. На моем лице все ещё читалось непонимание — То есть ты подошел ко мне с историей про свою тетю? — Не только. Там еще был двоюродный брат, который спросил, могу ли я ему “по-быстрому устроить круг по Сузуке” и очень обиделся, когда я сказал нет. — Звучит как семейный ад. — Так и было. У тебя, я смотрю, утро получше. — Нет, мое просто не успело меня разочаровать. Он кивнул с очень серьезным видом, как будто мы обсуждали не обычное утро, а международный договор. — Ладно. Если что, я свою историю уже отработал. Теперь могу официально бежать дальше. — Погоди. Ты реально просто подошел, рассказал мне про родственников и теперь уходишь? — Да. А что, нужно было еще что-то? — Хотя бы логика. — Слишком рано для логики. И он действительно ушел. Просто взял и ушел, оставив меня посреди дорожки с кофе в руке и выражением лица человека, которого только что очень вежливо и очень странно вывели из равновесия. Я даже обернулась ему вслед, будто надеялась, что он сейчас вернется и скажет: “Ладно, шучу, на самом деле я хотел спросить кое-что важное”. Но нет. Он уже свернул за угол, а я осталась стоять и думать о том, что, кажется, не привыкну к нему никогда. — Ну и что это было, — пробормотала я себе под нос. И почему-то улыбнулась. Наверное, именно это и было самым подозрительным. В гараже Audi уже все шло своим чередом. София стояла у стола с планшетом и спорила с кем-то из инженеров о том, что машина слишком резко реагирует на изменения температуры покрытия во втором секторе. Спорила тихо, но с таким лицом, что было понятно: если ей сейчас кто-то скажет “ну, примерно одинаково же”, она этим планшетом и убьет. Маттиас разговаривал с людьми из стратегии. Механики двигались быстро, без лишнего шума. Машина стояла под светом, гладкая, холодная и какая-то по-японски правильная в этом утреннем воздухе. — Ты улыбаешься, — сказала София вместо приветствия. — Ужасно, да? — Подозрительно. — Прекращай. Я просто еще не успела никого возненавидеть. — Не верю. И она прищурилась, словно о чем-то догадываясь. Я поставила кофе, взяла у нее планшет и просмотрела подготовленные варианты по квалификации. Стратегия была понятная, но не простая. Трасса в Сузуке — не напор и упертость, а жаль. Здесь нельзя просто вылететь и надеяться, что машина все сделает за тебя. Эти эссы в первом секторе, эти длинные перекладки, этот ритм, который либо подчиняется тебе, либо выставляет тебя идиоткой на глазах у половины Японии. Здесь нужно входить в круг с головой, которая уже перестала болтать о лишнем, в прямом смысле о лишнем. Тут либо ты, либо тебя. В том плане, никаких посторонних мыслей. Резина тоже капризничала. Передняя левая на длинной дистанции обещала начать ныть раньше, чем мне хотелось бы, а ветер на выходе из Spoon уже с утра вел себя как человек, который решил испортить всем настроение из принципа. — На первом выезде не геройствуй, — сказала София. — Прогреваем, смотрим, как трасса отзывается, и не пытаемся выиграть квалификацию за первый круг. — Почему ты каждый раз говоришь это так, будто я опасна для общества? — Потому что ты опасна для общества. — Очень грубая оценка. — Очень точная. Я села на край стола и продолжила смотреть данные. — Лука сегодня будет лезть, — сказала я. София подняла глаза от планшета. Она никогда не спрашивала лишнего, когда речь шла о таких вещах. Это мне в ней и нравилось. Если я говорю “будет лезть”, значит, он будет лезть. Без дискуссий в стиле “а вдруг тебе показалось”. — В трафике или в воздухе? — спросила она. — И так, и так. Но на трассе он, скорее всего, попробует именно трафик. Мелко. Так, чтобы потом развести руками. Она кивнула. — Тогда мы заранее просим свободный выпуск и не ввязываемся в тупые гонки на выезде, если не нужно. — Угу. — Лиа. — Что? — Ты же понимаешь, что для него лучший вариант — если ты сорвешься первой. Я усмехнулась. — Я уже не так щедра. Она не улыбнулась, но чуть кивнула, и на этом разговор был закончен. Я люблю в ней вот это. У нас не было нужды раскладывать каждую мысль на кусочки и гладить до идеальной формы. Иногда хватает одного взгляда и короткой фразы, чтобы понять, где мы стоим. Когда я уже забиралась в машину перед первой частью сессии, в наушниках щелкнула связь, и София сказала чуть тише обычного: — Слушай трассу, не Луку. — Поэтично. — Не начинай. — Поздно. — Я серьезно. — Я тоже. Я взяла руль, и мир сразу стал проще. Не легче. Но проще. В кокпите нет места для лишних чувств. Тут все либо в работу, либо в помеху. Сузука из машины всегда совсем не такая, как ее показывают по телевизору. На экране это красивый набор поворотов, легенда, история, восторженные голоса комментаторов, которые восхваляют трассу и сакуру на фоне, которые каждый год повторяют одно и то же про техничность и безжалостность, будто мы и сами не заметили. к слову о сакуре. Вы видели какая красивая ливрея у младших буллов? Первые эссы я всегда любила. Ненавидела. Любила. Ненавидела. Все сразу. Ты либо вся в движении, либо тебя тут же выбрасывает наружу, вот они эмоциональные качели. Машина качается, сцепление живет в кончиках пальцев, руль отвечает так, будто вы с ним оба слегка сумасшедшие, а впереди уже второй, третий, четвертый поворот, и некогда думать о чем-то кроме того, куда именно ляжет вес машины на следующей смене направления. — Первый сектор чистый, — сказала София. — Температура резины в окне. Не переработай переднюю ось в эссах. — Угу. — По Луке информация позже. — Принято. Я слышала, как работает мотор, как машина садится на передок в быстрых перекладках, как чуть скользит асфальт, еще не до конца прогретый солнцем. В такие моменты я всегда думаю, что человек, который не любит квалификацию, просто никогда не чувствовал этой чистой резкости, когда весь мир сужается до одного круга. Квалификация порой бывает в миллионы раз интересней, чем основная гонка. Degner прошелся подо мной быстро и зло, как всегда. Hairpin заставил чуть сильнее нагрузить тормоза, и я почувствовала, как машина коротко вздохнула всем телом. Потом длинный выход, ритм вниз, обратно наверх, и вот уже Spoon открывается впереди своей тяжелой, длинной дугой, где нельзя быть жадной слишком рано, иначе трасса тут же снимет с тебя лишнее время с очень сухим, почти презрительным видом. — Выход хороший. Не торопись в Spoon. Держи траекторию. — Вижу. На первой попытке я не выкладывалась до упора. Нет, не из-из осторожности. Скорее из уважения к трассе. В Японии бесполезно притворяться, что ты умнее асфальта, ветра и шин сразу. Они все равно объяснят тебе, где ошиблась. Для меня эта трасса ощущалась всегда по особенному. Да и в целом сама Япония, мне безумно нравится их эстетика, особенно в период цветения сакуры. Когда я вернулась в бокс, София уже встречала меня с планшетом и лицом человека, который нашел, где именно я была не права, и сейчас получит от этого почти физическое удовольствие. — Ты на выходе из Spoon опять хотела слишком многого, — сказала она. — Это клевета. Я была почти скромной. — У тебя понятие “скромно” очень больное. — Спасибо за поддержку. Она ткнула пальцем в экран. — Смотри. Вот тут машина уже пошла, а ты все еще пыталась заставить ее сделать вид, что ей не больно. — Я не люблю, когда она спорит. — А она не любит, когда ее переоценивают. Мы скорректировали выход, чуть обсудили подготовительный круг, температуру, где на следующей попытке можно будет прибавить, а где лучше не тратить машину на упрямство. В соседнем боксе кто-то громко ругнулся. Над трассой пронеслось объявление на японском. Жизнь шла своим путем. Во второй части сессии трасса уже ожила сильнее. Темп вырос, и вместе с ним выросла плотность. Временами на экранах все выглядело так, будто полтаблицы решила выехать в одну секунду, потому что именно сейчас, именно немедленно и никак иначе. — У нас трафик на выходе из последнего, — сказала София. — Осторожно на линии. — Кто впереди? — Две машины Alpine и… подожди… да, Лука тоже там. Вот и прекрасно. Софи помогает мне. И я ей за это благодарна. Я видела его впереди еще на прогревочном. Светлый силуэт машины, дерганое движение на выходе, привычка чуть растягивать траекторию дольше, чем нужно, чтобы вынудить остальных играть по его темпу. Именно так он и любил. — Не лезь за ним, — сказала София. — Если не нравится окно, сбрасывай и делаем следующий. — Поняла. Но следующее окно не понадобилось. Он дернулся чуть раньше, чем следовало, и этим только испортил себе подготовку. Сам себя заносил. А я получила место. Люблю, когда люди сами себя подставляют. Это экономит время. Нет, бывают конечно случаи, когда интереснее сражаться. Но тут причине, когда сами себя уничтожают На быстром круге машина уже чувствовалась совсем по-другому. Передняя ось собралась, зад наконец перестал жить как обиженный подросток, и в первом секторе я поймала тот самый ритм, когда повороты перестают идти по одному и превращаются в одну длинную живую фразу. — Сектор зеленый, — сказала София. — Продолжай. Я продолжала. В такие секунды даже Япония вокруг кажется другой. Словно её рисовал великий художник, вложив всю душу. Полосы асфальта, красно-белые поребрики, деревья вдали, трибуны, которые мелькают где-то на периферии зрения, и небо, которое сегодня было светлым, но без этой тупой открыточной нарядности. Все собрано, все работает. Даже ветер, мерзкий в поворотах, как будто тоже часть дизайна. На выходе из 130R у меня мелькнула совершенно дурацкая мысль о том, что кто-то когда-то назвал этот поворот красивым. Из машины он не красивый. Он честный, если так можно говорить про поворотв. И от этого страшнее. Круг вышел сильным, жаль, что не идеальным, но сильным. Когда я пересекла линию, на экране вспыхнула хорошая позиция, и в наушниках София коротко сказала: — Да. Вот это уже разговор. Я позволила себе один короткий выдох. Софи радостно восклицала в уха — Спасибо. Ты сегодня удивительно романтична. — Не беси меня, у нас еще вся сессия впереди. Другие команды тоже собирались. По радио прорывались обрывки чужих переговоров, голос комментатора сверху накрывал половину звуков, кто-то из Ferrari улучшился во втором секторе, Mercedes вдруг очень плотно сел по времени, Red Bull, как всегда, выглядел так, будто им скучно жить без возможности доводить остальных до нервного тика. И где-то среди всего этого был Лука. Во второй половине решающего отрезка он начал лезть уже наглее. Сначала на выходе с прогревочного. Потом при перестроении. Потом на входе в быстрый сектор, где места как будто хватает, пока кто-то специально не решит доказать обратное. Я видела его машину в зеркале, чувствовала, как он подбирается ближе, и мысленно уже считала до трех. — Если он сейчас полезет внутрь, не отдавай, — сказала София. — Но оставь место. Нам не нужен цирк. — Ему скажи. — Он меня не слушает, к сожалению. — Какая трагедия. Мы ехали почти рядом, достаточно близко, чтобы сразу стало ясно: нормально он сегодня не закончит. И я этому безумно рада, потому что он не сдержится. Я уверена в этом. Лука вообще плохо переносил, когда что-то важное ускользает у него из рук, а я уже успела дважды выбить его по темпу там, где ему хотелось быть выше. На входе в первый сектор он попытался подсунуть машину так, будто места все еще хватало. Да, не хватало. Я дала минимум, потому что не собиралась съезжать с траектории только ради его красивой уверенности. Да и вообще ради него. Он тоже не отступил, черт. В итоге мы оба зацепили линию так тесно, что я почувствовала короткий удар по болиду и сразу выругалась вслух. — Контакт, — сказала София. — Я вижу. Едь дальше, не отпускай круг. — Он что, совсем идиот? — Позже. Сейчас работай. Не выражайся по радио Я продолжила. Это и было самым противным. Когда злишься так сильно, что руки хочется вывернуть рулю шею, а вместо этого нужно ехать еще чище, чтобы не заработать штрафы. Я чувствовала раздражение в каждом пальце, в спине и даже в затылке. Лука мелькал то впереди, то сбоку, то исчезал, и я не понимала, кого сейчас хочу сильнее — обойти его или просто потом вытащить за шлем в каком-нибудь коридоре без камер. — Дыши, — сказала София. — На руках злость. Сними ее. Ты давишь руль. — Я знаю. — Тогда убери. Я убрала. Через силу, через зубы, сжав челюсть. Через желание послать к черту весь этот цирк. Круг все равно вышел сильным, хотя мог бы быть еще чище без этого контакта. Лука закончил примерно рядом. Через несколько минут стюарды объявили, что эпизод зафиксирован, и к моменту завершения сессии нам обоим уже влепили по пять секунд на ближайший заезд. Какого ***. Я так и не поняла, но ладно. Формально — “обоюдно предотвратимый контакт”, что в переводе с языка FIA означало: вы оба вели себя как идиоты, разбирайтесь теперь с последствиями сами. София услышала объявление первой. — По пять секунд обоим, — сказала она. — Великолепно. — Не начинай. — Я не начинаю, я уже посередине. — Лиа. — Что? — Ты все равно сильная по позиции. Не дай ему украсть тебе голову. Только не сейчас. Я закрыла глаза на секунду прямо в кокпите, потом снова открыла. Хотела вывести его, а в итоге вывожусь сама. Веду себя как ребенок. — Хорошо. — Вот и умница. — Ненавижу, когда ты так говоришь. — Зато помогает. Клетчатый флаг вышел почти без вкуса. Я закончила квалификацию высоко, на очень приличном месте, и любой нормальный человек должен был бы быть доволен. Машина ехала. Команда работала идеально. Время хорошее. Завтрашняя раскладка обещала интересный заезд. Но я вылезала из болида уже взвинченная, с тем мерзким остаточным жаром под кожей, который всегда остается после чужой подлости, замаскированной под борьбу. София встречала меня уже с планшетом и выражением лица, из которого я научилась понимать главное: сначала ты сейчас вдохнешь, потом не устроишь скандал, потом мы сядем и посмотрим все еще раз. — Не надо на меня так смотреть, — сказала я, снимая перчатки. — А как я должна смотреть? С нежностью? — Нет, но и как на буйную пациентку тоже не надо. — Я смотрю на тебя как на человека, который сейчас очень хочет сделать глупость, а у нас нет времени на бумажную волокиту. Я фыркнула и пошла за ней внутрь. Мы сели у монитора. Она уже поставила нужный эпизод, потом предыдущий круг, потом еще один. Разложила все по секундам, не давая мне остаться в эмоции целиком. — Вот тут он начинает сдвигаться раньше, чем должен, — сказала она. — Вот тут ты еще оставляешь окно. Вот здесь уже оба упираетесь из принципа. И вот это, — она ткнула пальцем в экран, — момент, где можно было либо отступить, либо закончить именно так, как закончилось. — Я не хотела отдавать ему траекторию. — Я знаю. — И он это тоже знал. — Конечно. Мы несколько раз прогнали эпизод. Сначала я смотрела зло. Потом уже внимательнее. Потом почти спокойно. София всегда умела делать одну полезную вещь: вытаскивать меня из чувства в действие. Пока ты смотришь на факты, у тебя меньше шансов сгореть в собственном раздражении. — Хорошо, — сказала я наконец. — Он провоцировал. — Да. — И я ему подыграла. — Тоже да. — Отлично. Ненавижу, когда ты права. — Сочувствую. Потом были обязательные комментарии. Камеры. Вопросы про темп Audi. Про Японию. Про то, довольна ли я позицией. Про контакт. Про штраф. Про “насколько это повлияет на психологию перед стартом”. Я отвечала ровно, коротко и без желания подарить кому-то случайный заголовок. Лука маячил неподалеку, как человек, который очень хочет казаться расслабленным, но у него плохо получается. И чем лучше он изображал легкость, тем отчетливее было видно напряжение в плечах. Ему тоже попало от руководства за штраф. И это сильно подкосило его самоуверенность. Когда меня наконец отпустили, я пошла не в сторону общего шума, а в более глухую часть паддока, где обычно ходят люди по делу, а не в поисках инфоповода. Как называется, место для отдыха. Я хотела просто глотнуть воздуха без чужих голосов, но вместо этого почти сразу наткнулась на Джорджа. Лиа, тебе пора привыкнуть, что в мире Ф1 остаться одному крайне сложно. Он стоял с бумажным стаканом у перил, смотрел куда-то вниз на служебную зону и выглядел так, будто уже минут десять ждал либо меня, либо адекватности от мира. Второе было совсем безнадежно. — Плохое лицо, — сказал он, когда я подошла ближе. — Спасибо, ты тоже очень поддерживающий. — Я стараюсь быть честным. — Это переоцененное качество. — Нет. Просто неудобное. Я остановилась рядом, выдохнула и только теперь поняла, как сильно устала от людей за последние два часа. От их лиц, вопросов и интонаций. От необходимости все время держать себя чуть выше раздражения и как дурочка улыбаться на камеру, чтобы твое лицо могли продать и как можно больше инвесторов вложились. — Пойдем кофе пить, — сказал он. — И есть. Причем почти тайно, потому что если нас сейчас увидят в общей зоне, ты снова застрянешь на полчаса с кем-нибудь из прессы, а мне потом придется слушать, как ты мысленно всех убиваешь. — Звучит как свидание пенсионеров. — Нет, на свидании я бы хотя бы постарался выглядеть веселее. — Какое самоуважение. Он коротко улыбнулся и кивнул в сторону бокового прохода. — Идем. Мы действительно ушли почти украдкой. Смешно, конечно. Два взрослых человека, оба достаточно заметные, пробираются за кофе и завтракать так, будто собираются обсуждать государственный переворот. Хотя, если подумать, в каком-то смысле так и было. Мы нашли место в небольшой кафе-зоне за пределами главного потока. Там пахло рисом, кофе и чем-то сладким, на соседнем столе кто-то спорил на японском, официантка двигалась так быстро, будто у нее было три пары рук, а не две. Все это странным образом успокаивало. Японцы вообще умеют создавать ощущение, что мир еще не окончательно сошел с ума. Я взяла кофе и что-то вроде завтрака, который внешне выглядел слишком прилично, чтобы быть вкусным. Джордж уселся напротив и сразу перешел к делу, без долгого разгона. Но перед этим не одобряющее окинул мой завтрак. Потому что он взял все по правильному, так, что наесться. — Я нашел одну связь, — сказал он. — это не совсем доказательство, пока что нет. Но уже не просто какие-то слухи. Я поставила чашку. — Какую именно? Он вытащил телефон, открыл что-то и повернул экран ко мне. — Вот этот журналист. Помнишь его? Я нахмурилась. Имя было знакомое. Очень. Один из тех, кто после аварии особенно активно писал обо мне. Не в открытую мерзко, нет, если бы было открыто, то слишком банально. Гораздо хуже. С этой якобы аналитической, чуть снисходительной манерой, когда человека не обливают грязью прямо, а методично превращают в удобную версию самого себя. “Эмоциональная”, “слишком импульсивная”, “не сумела встроиться в давление среды”, “возможно, переоцененная еще на этапе молодежных серий”. Такие тексты люди потом пересылают друг другу как будто серьезную аналитику, а не чью-то красиво упакованную подлость. Не то, что очень сильно бьет по тебе морально. — Помню, — сказала я. — Я поднял его старые связи. Не напрямую сам, конечно. Через знакомого, потом еще через одного, потом уже через человека, который понимает, как смотреть в эту сторону, короче, он знаток и проверенный человек. У него очень плотное пересечение с людьми из окружения Йонаса. Не прямое финансирование, не какая-то дурацкая киношная переписка “давайте уничтожим Лию”, но постоянный контакт. Один и тот же менеджер мелькал рядом в нескольких местах, где вообще не должен был появляться. Я посмотрела на экран еще раз. — Откуда ты вообще… Он поднял глаза. — Ты хочешь знать, откуда я это все знаю? — Вообще-то да. Нормальные люди не приносят такие вещи к завтраку после квалификации. И откуда ты все про это знаешь ? — Я все это время был рядом, Лиа. Я оторвалась от копания в тарелке и уставилась на него. Он не отвел взгляд. — Не рядом рядом, — сказал он тише. — Не так, как, наверное, ты сейчас подумала. Я не сидел под твоими окнами в плаще, не лазил в твои счета и не нанимал частного детектива, хотя, видит бог, пару раз хотелось. Но после того как ты исчезла, а потом София начала появляться в тех местах, где ее раньше не было, я сообразил, что она не просто часть реабилитации. И позже… позже мы начали разговаривать. Я не лез к тебе, потому что понимал: если полезу напрямую, ты либо закроешься, либо возненавидишь меня еще сильнее. А через нее я хотя бы мог передавать что-то полезное. Я не мог, Лиа, не мог Я молчала. Он слегка поморщился. — Это сейчас прозвучало хуже, чем было на деле. — Нет, — сказала я очень тихо. — Это прозвучало… я не знаю. Просто дай секунду. Потому что я правда не знала, что с этим делать, как реагировать и что говорить. Я все это время думала, что держала мир на расстоянии лучше, чем в реальности получалось. Думала, что, если исчезла, то исчезла. А он, оказывается, все равно каким-то образом был рядом. И это было не навязчиво и даже не с претензией. Не влезая туда, где ему не были рады. Просто… был. Просто был рядом, хотя я даже не знала, он не настаивал, хотя я сделала ему больно. И это грело душу. Возможно, я должна злиться, агрессировать и сходить с ума, что за моей спиной они меня обсуждали. Но, они же не делали ничего плохого. я зажмурилась. Прокрутила все это в голове ещё раз. И от этого внутри у меня что-то болезненно сдвинулось. — Почему ты не сказал раньше? — спросила я. Он пожал плечами. — Не было правильного момента. Да и я не был уверен, что тебе это нужно знать. Мне казалось важнее, чтобы у тебя просто было чуть больше рук в этой истории, даже если ты не знаешь, что они твои. — Это очень странная форма заботы. — Согласен. — И очень ты. Он невесело усмехнулся. — Тоже согласен. Я смотрела на него еще секунду, потом встала, обошла стол и крепко обняла его. Без предупреждения, просто встала, просто подошла и просто слишком крепко прижала к себе или сама прижалась. Просто потому что в эту минуту мне вдруг сильнее всего захотелось сделать именно это. Он замер на миг, а потом обнял в ответ, даже на миг показалось, что у него увеличилось сердцебиение. — Не делай из этого привычку, — пробормотал он мне в волосы, поглаживая по спине и шепча куда-то в шею. — Я и так не железный. — Поздно. Уже делаю. — Отлично. Замечательно. Я просто с утра мечтал расплавиться посреди японского кафе. Я фыркнула и все-таки отпустила его. Он на миг меня задержал, но все-таки решил отпустить. — Спасибо, — сказала я, садясь обратно. — Не за что. — Очень даже за что. Он качнул головой, как будто спорить сейчас бессмысленно. Мы еще раз посмотрели на журналиста. Разобрали, что именно тут важно, а что пока просто шум. Это и правда еще не было доказательством. Одной такой связи мало, чтобы ломать чью-то карьеру или тащить историю наружу. Но это был узор. А я за последнее время слишком хорошо научилась верить узорам. — Если надавим сейчас, — сказала я, — он, скорее всего, испугается и начнет прятать хвосты. Или вообще уйдет в глухую оборону. — Угу. — Значит, пока не трогаем. — Я тоже так думаю. Слишком рано. — Боже, ненавижу, когда разумный вариант — ждать. — Да. Это вообще одна из самых скучных сторон мести, если честно. Я подняла брови. — Ты сейчас сказал “месть” таким голосом, будто обсуждаешь налоговую декларацию. — Извини. Я просто давно понял, что драматизировать с тобой бесполезно. Ты все равно передумаешь делать красиво и выберешь что-нибудь хирургическое. — Какая клевета. — Лиа. — Ладно. Не клевета. Он усмехнулся, и разговор на несколько минут съехал в более нормальное русло. В обычное. Мы обсуждали трассу, контакт с Лукой и этот Чертов штраф, его идиотскую привычку изображать невинность с лицом человека, которого только что оклеветали без причины. Потом Джордж начал придираться к моему лицу. — Ты, кстати, слишком серьезная, — сказал он. — После квалификации с Белланди? Серьезно? — Нет, вообще в целом по жизни. — Мне кажется, это очень полезное выражение лица. — Для кого? Для могильщиков? — Вот и поговорили. Он рассмеялся. — Я не шучу. Ты в последние дни иногда такая… собранная до злости. я понимаю, что месть местью, но не забывай, что ты живая и стоит жить. — А если рядом почти никогда не нормально? — Тогда тем более полезно иногда делать лицо попроще, иначе люди начинают нервничать раньше времени. — Может, я этого и добиваюсь. — Да я и не сомневаюсь. Я смотрела на него и думала, что рядом с Джорджем мне почему-то легче не делать вид, что я крепче, чем есть на самом деле. Он не лез внутрь с ломом, пытаясь отодрать доски, которые плотно заколочены гвоздями. Не требовал признаний. Не старался быть главным человеком в моей драме. Просто был. И этого хватало. А самое главное, что помогал. Когда мы уже возвращались обратно, телефон завибрировал. Сообщение от Макса.

Ферстаппен

Если ты к вечеру не отправишь мне фото с позитивным настроем, то я насильно-несильно потащу тебя на ужин. И ты ничего не сделаешь, потому что я сильнее и мерзее. 14:30 Я невольно улыбнулась.

Очень романтично. Это твой способ приглашать девушек? Тоже мне друг.