Глава 7. Пожалуй день без гонок

После японского этапа наступил тот редкий период, который можно назвать отдыхом. Не совсем, конечно. Формула-1 вообще не умеет по-настоящему отдыхать. Даже когда нет гонки, рядом все равно что-то делает, постоянно, как жук или пчела. Но по сравнению с тем, как все было последние недели, это почти считалось отдыхом. Не пляж, конечно, тут нету моря, поющих чаек или же тихих гор, но уже хоть что-то. знаете, когда ты привык работать каждый день, то из твоего сознания стирается не просто слово отдых, а сам факт и его существование. Когда нет работы, ты словно опустел и не знаешь чем себя занять. Я проснулась позже обычного и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, чтобы хоть как-то скоротать время. За окном было уже светло, а часы показывали 9 утра. Не солнечно до +20°, а просто ясно. В гостинице кто-то хлопнул дверью, потом по коридору прокатился чемодан, потом снова стало спокойно. Нда, звукоизоляция тут явно хромает. Я дотянулась до телефона, посмотрела на время и поняла, что у меня впервые за долгое время нет ощущения, будто я уже опаздываю куда-то. Приятное чувство. Это было почти непривычно. На экране висело сообщение от Макса, присланное еще минут сорок назад. Надо бы его переименовать, слишком уж больно официально звучит

Ферстаппен

Вставай. Я не собираюсь ждать тебя до старости. Я усмехнулась, провела рукой по волосам и села.

Очень трогательная забота.

Ответ пришел сразу. Значит, не спал или уже давно встал и просто ждал момента, когда можно будет раздражать меня на законных основаниях. Я стараюсь. Собирайся. И, пожалуйста, не делай лицо, будто тебя тащат на казнь. Мы просто идем есть.

Ты так говоришь, как будто это не может быть одно и то же.

С тобой никогда не знаешь. Я бросила телефон рядом и пошла в ванную. Странный он, договаривались на ужин, а по факту завтрак. Ну и ладно. День был свободный, насколько вообще бывает свободным день у гонщика в середине сезона, и от этого я чувствовала себя слегка потерянной. Не устану это повторять. Последние месяцы я жила в ритме, где каждая минута имела задачу. Где все было либо ради гонки, либо ради плана, либо ради того, чтобы никто не увидел, как именно у меня внутри все еще иногда сжимается в кулак. А тут — просто день. К такому можно и привыкнуть. Честно говоря, я не знала, что с этим делать. С Максом мы договорились встретиться не в паддоке, не возле гостиницы и вообще не там, где нас легко мог бы кто-нибудь заметить, не хватало очередной желтой прессы. Сильно устаешь от этого мира, где к вам подойдут через пять минут с просьбой “быстренько сфотографироваться” и “а что вы думаете о последних слухах из мира Ф1”. Иногда хочется просто быть человеком, который покупает лапшу навынос и спорит о том, где хуже кофе. Когда я вышла на улицу, погода оказалась почти идеальной. Свежий воздух, легкий ветер, небо светлое и чуть вымытое, как бывает после дождя, которого уже нет, но память о нем еще висит в воздухе. Машин было немного, люди вокруг жили своими делами, и мне сразу стало легче. а причина проста, просто город, в котором тебя не знают все подряд, — это уже отдельный вид роскоши. Макс ждал меня у поворота за маленькой кофейней. В кепке, в темной куртке, с руками в карманах и с тем самым лицом, будто он вообще не понимает, почему нужно делать из этого целую сцену. Сам инициатор между прочим. — Ты опоздала, — сказал он. — На три минуты. — Ужасно. — Переживешь. — Пока да. Но ты не проверяй. Он смотрел на меня секунду, потом вдруг кивнул. — Ну вот. Уже лучше. — Что лучше? — Просто — Ладно — Решила принарядиться ? Я осуждающе на него посмотрела, желая его стукнуть, но перетерпела, лишь кивнув — Справедливо, но скучно. Мы пошли вдоль улицы без особой цели. Просто шли и это было приятно. Не так как бывает в нудных статьях о ментальном здоровье, где люди после душевных разговоров сначала обязательно начинают сиять изнутри, будто им внутренности заменили на лампочки. Не-не-не. Просто нормально. Мы были той самой компанией, которая молчит, потом смеются как ненормальные, потом опять молчат и вновь смеются. Как сумасшедшие. Я шла медленно, поглядывая на спокойное, но сияющее лицо Макса, я знала, что он тоже рад, что он тоже скучал по дружеским прогулкам. — Я хочу есть, — сказала я через пару минут, когда почувствовала урчащий живот — О, слава богу. Я думал ты первое что скажешь при встрече это. — Очень смешно. — Это буквально одна из главных проверок. Если ты хочешь есть и при этом остаешься язвительной, то все в порядке. — Что за идиотская шкала состояния? — Авторская. Мы взяли еду навынос в маленьком месте, которое Макс, конечно же, “случайно” нашел заранее, потому что он вообще любит строить из себя человека, живущего на чистом случае, но при этом в бытовых вещах бывает подозрительно собранным. Мне это всегда казалось смешным. Он может в интервью сказать что-нибудь такое, после чего всей пресс-службе захочется уволиться, но при этом заранее выяснить, где рядом нормальная еда и как туда пройти без толпы. Очень цельный, очень противоречивый человек. Прямо как я, если честно, но я хотя бы это признаю. Мы взяли лапшу, кофе и что-то сладкое, что Макс назвал “непонятной фигней, но я рискну”, а потом устроились на лавке в стороне от основного потока людей, где-то в отложенной части парка. Было тихо. — Ну, — сказал он, открывая коробку, — рассказывай, каково это — наконец не быть в центре событий после трехлетнего перерыва. — Очень странно. — Почему? — Потому что я уже не помню, как вести себя в обычной жизни. Он поднял глаза. — Прекрати. — Я серьезно. — Ты так говоришь, будто до этого жила в канализации. Ты черепашка-ниндзя ? Ты случайно не стала зеленой И он зачем-то схватил меня за руки, начал их поднимать, потом крутить голову и тыкать пальцем в щеку. Я отбивалась от него, цокая, но это так, для вида. На самом деле мне нравилось. — Не в канализации. Просто… — я поводила палочками в коробке, пытаясь объяснить мысль, которая и мне самой не нравилась, — просто в последнее время все было слишком собрано вокруг одного. Или вокруг двух вещей. Либо гонка, либо… другое. А здесь ничего не нужно. И я не очень понимаю, что делать, когда ничего не нужно. — Есть лапшу, например. — Спасибо, о великий мудрец. — Пожалуйста. Я покосилась на него, потом все-таки начала есть. Он вновь попытался ткнуть пальцем в щеку, но я его опередила, испачкав соусом его нос. Лапша оказалась горячей и неожиданно хорошей. Он был недоволен, вытер лицо и злобно уставился на меня, после громко засмеявшись. — Помнишь Бахрейн в Формуле-3? — спросил он вдруг. — Какой именно? У нас было слишком много Бахрейнов. — Тот, где ты вылила на меня воду перед квалификацией. Я замерла, потом рассмеялась. О даааа. Я это помню слишком хорошо. — Боже. Да. Потому что ты весь день ходил и бесил меня. — Я просто сказал, что у тебя слишком самоуверенное лицо. — Нет, ты сказал: “интересно, как долго ты сможешь не влететь сегодня в гравий”. — Очень поддерживающая фраза. — Ты был отвратительным. — А ты потом вылила на меня воду и сказала, что это профилактика. — И была права. Он усмехнулся. — Кстати, ты тогда все равно чуть не влетела. — Но не влетела. — Да. К сожалению. Я засмеялась так, что пришлось на секунду отставить коробку. Господи, какие же мы были идиоты в младших сериях. Громкие, упрямые, дерганые, уверенные, что весь мир вращается вокруг того, насколько быстро ты проходишь последний сектор. В каком-то смысле ничего не изменилось. Просто ставки теперь стали другими. И люди. — А ты помнишь Австрию? — спросила я. — Когда у тебя шлем застрял в дверце микроавтобуса? Макс выругался себе под нос. — Ненавижу тебя. — Ты тогда так злился. — Потому что там были люди! — Там всегда есть люди. — Нет, там были какие-то дети из картинга, и один из них смотрел на меня так, будто я только что разбил ему мечту. Я снова расхохоталась. — А ты стоял, застряв шлемом, и пытался сделать вид, что все под контролем. — У меня было все под контролем. — Конечно. — Почти. Мы вспоминали дальше. Нелепые отели. Потерянные сумки. Как однажды перепутали автобусы и уехали вообще не в ту сторону, потому что оба были сонные и слишком злые. Как я в Монце в младшей серии устроила истерику из-за того, что кто-то случайно забрал мои перчатки, а потом оказалось, что я сама засунула их в холодильник, потому что в три ночи это показалось мне отличной идеей. Как Макс чуть не подрался с автоматом кофе, который отказался выдавать ему стакан, а потом сделал вид, что его не волнуют такие мелочи. — Меня не волнуют такие мелочи, — сказал он. — Ты буквально пнул автомат. — Слегка. — Ты разговаривал с ним. — Потому что он заслужил. Я смотрела на него и думала, как же странно все это работает. Еще неделю назад я бы, наверное, не смогла просто сидеть так, вспоминать всякую старую ерунду и не ждать подвоха от собственной головы. А теперь с каждым таким глупым воспоминанием внутри становилось свободнее. Будто что-то давно зажатое начало потихоньку возвращаться на место. Макс, конечно, все это заметил. Он всегда замечает быстрее, чем хотелось бы. В какой-то момент разговор сам собой затих. Мы доели, допили кофе, ветер чуть сильнее пошевелил деревья над головой, и я на секунду прикрыла глаза, ловя это редкое ощущение — мне не нужно прямо сейчас держать оборону. — Лиа, — сказал он. Я открыла глаза. Тон у него уже был другой. Не шутливый. — Что? Он не сразу ответил. Смотрел куда-то вперед, туда, где улица уходила между домами и светом. Вдалеке сидела старая пара, им на вид около 70-80, они мило общались, дедушка поправлял бабуле шарфик, а та в свою очередь застенчиво улыбалась. Хочу также, состариться со своим человеком и сидеть в парке, радуясь простым моментами. Макс потер пальцем край стакана и наконец сказал: — Ты имеешь право на месть. Я чуть напряглась. Конечно. Рано или поздно мы все равно пришли бы сюда и вернулись к этой теме. — Продолжай, — сказала я тихо. — Но у тебя нет права потерять себя совсем. Я посмотрела на него. Он все еще не поворачивал голову. Будто ему проще сказать это миру, а не мне в лицо. — Макс. — Нет, подожди. Не перебивай. Я не про то, что ты должна “быть выше”, “отпустить”, “жить дальше” и прочую фигню, которую любят нести люди, не заплатившие за свои слова ни одной костью. Я не это имею в виду. Я просто… — он все-таки повернулся ко мне и взял меня за руку, — просто я не хочу однажды увидеть, что ты сделала с ними все, что хотела, а от тебя самой ничего не осталось. Я открыла рот, чтобы отмахнуться, но не успела. Потому что он был слишком серьезен. И потому что, черт возьми, в этом было слишком много правды. — Ты сейчас звучишь как очень уставший старший брат, — сказала я вместо того, что крутила в голове. — Отлично. Значит, мне идет. — Нет, ужасно. — Лиа. Я вздохнула и отвела взгляд. — Я поняла. — Нет. Ты не поняла. Ты просто сказала “я поняла”, чтобы я отстал. — Потому что ты занудный. — Я переживу. — Не сомневаюсь. Я все-таки посмотрела на него снова, сжав руку брата в ответ. — Я не собираюсь исчезнуть в этом, Макс. Правда. Я слишком долго собирала себя обратно, чтобы теперь самой же себя добить. Он кивнул. Но не так, как человек, который полностью успокоился. Скорее как тот, кто услышал нужные слова, но все равно оставил за собой право не верить им до конца. — Ладно, — сказал он. — Пока принимается. — Очень щедро. — Я вообще великодушный. — Боже, это невозможно слушать без смеха. — И не надо. Я помолчала, а потом вдруг сама спросила: — Ты вчера серьезно написал “ну наконец-то”? Он тут же оживился. Глаза загорелись и на лице появилась ухмылка. Вот же ж сплетник. — А, вот теперь началось интересное. — Не беси меня. — Уже поздно. Показывай переписку. Я уставилась на него. — Нет. — Да. — Макс. — Лиа. — Ты ужасен. — Это мы уже выяснили. Телефон сюда. Я закатила глаза с такой силой, что, кажется, увидела кусок собственного мозга, но все-таки открыла переписку с Льюисом и протянула ему телефон. Он читал молча. Сначала с лицом человека, который вообще не собирался это воспринимать серьезно. Потом чуть нахмурился. Потом снова что-то понял. Потом, к моему огромному раздражению, начал медленно улыбаться, словно в него вселился Гринч. — Что? — спросила я. — Ничего. — Макс. — Нет, это просто… интересно. — Ты сейчас звучишь хуже, чем София, когда находит новую телеметрию, где я была неправа. Он отдал мне телефон и потер подбородок. — Ну что, — сказал он, — давай поговорим как взрослые люди. — О нет. — Да. Что ты к нему чувствуешь? Я посмотрела на него так, будто он предложил мне срочно выучить китайский до вечера. — Это ужасный вопрос. — И все же. — Иди к черту. — Лиа. Я вздохнула. — Не знаю я. — Великолепный ответ. Очень содержательный. Все ты знаешь, не увиливай. — А что ты хочешь услышать? Что я лежу по ночам и думаю о нашем диалоге про брелок из аэропорта? Он расхохотался. — Господи, нет. Но это уже очень полезная информация. — Заткнись. Он поднял руки, изображая капитуляцию. — Ладно. Хорошо. Давай проще. Я посмотрела на него исподлобья. — Мне с ним… странно, — сказала я наконец. — В хорошем смысле. И это бесит. Потому что раньше у нас вообще ничего такого не было. Мы не общались близко. Не было никакой истории, никакого подводного прошлого, никаких “ах, мы всегда тянулись друг к другу”. Ничего. Он был просто… Льюис. Из другого мира. Из той части Формулы, которая существует как будто отдельно. А сейчас он вдруг все время где-то рядом. Пишет. Говорит. Причем не так, как все остальные. Не через мое возвращение. Не через жалость. Не через осторожность. И из-за этого все кажется еще страннее. Не знаю. Он мне нравится. Макс слушал внимательно, но без этого мерзкого мужского выражения лица, когда тебе кажется, что сейчас тебе будут что-то “объяснять про чувства”. Нет, он просто слушал. — То есть раньше ничего? — уточнил он. — Ничего такого. Уважение — да. Наблюдение — возможно. Но не контакт. А сейчас… сейчас я не понимаю, почему именно сейчас он так активничает. — М-м. — Что значит это твое “м-м”? — То и значит. Думаю. — Очень помог. Он откинулся на спинку лавки, глянул в сторону улицы и сказал: — У меня есть версии. — О нет. — Да ладно тебе. Все не так страшно. — Это всегда начинается именно так. Он усмехнулся. — Хорошо. Версия первая: ему просто интересно. Ты вернулась очень громко, у тебя вокруг куча напряжения, и он не дурак — видит, что под всей этой историей есть еще что-то. Некоторых людей такие вещи тянут. — Очень лестно. То есть я его персональная загадка. — Не перебивай. Версия вторая: ты ему нравишься. Я чуть не поперхнулась кофе. Сердце пустилось в голоп, а руки задрожали. — Макс. — Что? — Нельзя говорить это так буднично. — А как надо? Под музыку? — Вообще не надо. — Поздно. Уже сказал. Я закрыла лицо ладонью. — Господи. — И версия третья, — продолжил он, явно получая слишком много удовольствия, — ему понравилось, что ты не стала вокруг него прыгать как половина паддока. Это многих цепляет. Особенно людей, которые привыкли, что все и так уже заранее знают, кто они. Я убрала руку от лица. — Очень самоуверенно с твоей стороны рассуждать о чужой психике. — А с твоей — делать вид, что это невозможно. — Я не делаю вид. — Делаешь. Я помолчала. Потом сказала: — Все это все равно странно. — Ага. — И мне не нравится, что это вообще меня волнует. — Поздно. — Это твое любимое слово, да? — Сегодня — да. Я уставилась в чашку с остатками кофе. — Я не хочу, чтобы это было какой-то компенсацией, — сказала я тихо. — Не хочу, чтобы он посмотрел на меня и решил, что сейчас самое время спасать красивую сломанную женщину. Макс сразу перестал улыбаться. — Он не выглядит человеком, который хочет тебя спасать. — Откуда ты знаешь? — Потому что я видел, как он на тебя смотрит. Я подняла голову. — И как же? Он пожал плечом. — Как на человека, с которым интересно. Не как на проект. Не как на беду. И это, между прочим, большая разница. Я ничего не ответила. Потому что мне очень хотелось сделать вид, что его слова меня не задели. И очень не хотелось врать самой себе еще и в этом. — Хочешь, я с ним поговорю? — спросил он вдруг. Я чуть не швырнула в него салфетку. — Ты в своем уме? — А что? Я умею быть обаятельным. — Нет. Ты умеешь быть угрозой в кроссовках. — Но эффективной. — Макс, нет. Даже не думай. — Ладно, ладно. Как скажешь. — И не улыбайся так. Мне не нравится твое лицо, когда тебе весело. — Это потому что тебе самой весело, а ты не хочешь признавать. — Ненавижу тебя. — Нет. — Очень иногда. — Уже лучше. Я хотела ответить что-нибудь колкое, но телефон завибрировал. Сообщение от Софии. Я открыла чат и тут же показала экран Максу, потому что это было слишком прекрасно, чтобы держать при себе. На картинке был тот самый кадр из мультика, где собака сидит в горящем доме с чашкой и делает вид, что все в порядке. Только вместо морды собаке пририсовали шлем пилота, на чашке написали “my tire deg is fine”, а на пламени вокруг — “front left”, “dirty air”, “late pit call”, “driver says balance is okay but it’s not”. Я расхохоталась вслух. — Она больная, — сказал Макс с явным уважением. — Я тебе говорю это годами. Следом прилетело второе сообщение от Софии. Это ты сегодня на первом стинте. Не спорь. Я быстро напечатала:

Это ты, когда я говорю, что баланс “в целом нормальный”.

Ответ пришел почти сразу: Лиа, мне приходится работать в условиях человеческой катастрофы, прояви уважение. Я показала экран Максу. — Вот видишь, — сказала я. — Я буквально окружена психами. — Ты их сама выбрала. — Справедливо. Мы еще минут десять сидели на улице, уже без особой темы. Болтали обо всем подряд, обсуждали, кто хуже одевается в паддоке, почему гонщики в целом отвратительно сложные люди, и как так вышло, что кто-то в нашей жизни всерьез считает нормальной работу, где ты можешь в один день лететь двести с лишним, а потом обсуждать в чате брелоки и мемы про шины. Когда мы уже расходились, Макс вдруг остановился и посмотрел на меня чуть серьезнее. — Иди на встречу с ним, — сказал он. — Ты не отстанешь? — Нет. — Ужасный человек. — Зато честный. Просто иди и посмотри. Не анализируй вперед на три года. Не строй из этого трагедию или пророчество. Сходи. Все. Я покачала головой. — Легко тебе говорить. — Конечно. Я же не ты. — Слава богу. Он толкнул меня плечом и пошел к машине. — Напиши потом, если что. — Если что именно? Он уже открыл дверь, но обернулся. — Ну не знаю. Если вы сбежите в Мексику. Или если ты решишь, что у него ужасный вкус на рестораны. Или если тебе просто захочется поныть. — Какая чуткость. — Не привыкай. И уехал. Я еще немного постояла на улице, глядя ему вслед, а потом поняла, что впервые за очень долгое время чувствую себя не как человек, который держит все один, а как человек, рядом с которым действительно есть кто-то живой. С кем можно шутить, спорить, вспоминать, злиться, молчать — и не ждать, что тебя тут же разберут на детали. Вечером, уже в гостинице, я приняла душ, переоделась в мягкую домашнюю ерунду, которую никогда никому не показываю, и устроилась на кровати с телефоном. День был вроде несложный, но все равно вымотал. Такая усталость, когда не хочется ни думать, ни копаться в старых файлах, ни строить из себя стратега. Просто лежать и смотреть в экран, пока мозг делает вид, что он овощ. Телефон завибрировал. Льюис. Я смотрела на имя на экране дольше, чем того требовал здравый смысл, потом все-таки открыла. Я только что увидел в магазине магнит с надписью “I survived jet lag in Japan” и подумал, что тебе бы он подошел. Я невольно улыбнулась.

Почему именно мне?

Ответ пришел почти сразу. Потому что он немного характеризует Я уставилась в экран. Вот опять. У него был какой-то свой способ писать так, чтобы мне сразу хотелось и смеяться, и закрывать лицо подушкой.

Очень сомнительный комплимент.

Но точный. Я лежала, держа телефон над собой, и чувствовала, как внутри опять все начинает двигаться как-то иначе. Я набрала ответ, стерла, набрала снова, стерла еще раз. Потом написала простое:

Если ты купишь этот магнит, я буду считать это угрозой.

Он ответил почти мгновенно. Тогда не буду. Пока. Пока. Господи. Я закусила губу и перевернулась на живот. Телефон снова завибрировал. И да. Я помню, что мы договорились. Не переживай, я не передумаю и не исчезну в самый последний момент, как плохой персонаж из сериала. Я уткнулась лбом в подушку. Серьезно? Он это специально делает? Вот так, без пафоса, без нажима, просто пишет, и у меня от одной этой фразы сердце начинает биться быстрее, как у полной идиотки? Похоже, да. Я перевернулась обратно и написала:

Хорошо. Я тоже не передумаю. Наверное.

Пауза была короткой. “Наверное” — очень обнадеживает.

Это все, на что ты сегодня можешь рассчитывать.

Жестоко.

Я предупреждала.

Я отложила телефон на кровать, потом снова взяла его и перечитала переписку, будто там могло внезапно появиться что-то новое между строк. Не появилось. Все было тем же. Коротко. Смешно. По бытовому, словно мы знакомы сто лет. И от этого почему-то еще сильнее цепляло. Никаких больших слов. Никаких обещаний. Просто осторожная линия общения, которая еще никуда не вела, но уже существовала. Я закрыла глаза и лежала так какое-то время, чувствуя, как на лице сама по себе растягивается глупая улыбка, от которой мне хотелось одновременно рассмеяться и уткнуться в стену. — Ну что за кошмар, — пробормотала я в потолок. Но, если честно, в этот раз кошмар был довольно приятный.