Глава 9. День, который почти был нормальным

Удивительно, как быстро человек привыкает жить в режиме, где у каждого часа есть зубы. В том плане, что каждый час, минута и даже секунда чем-то заняты. Еще утром не успев открыть глаза, а ты уже знаешь, куда бежать, что держать в голове, на кого не смотреть, где не дать себя спровоцировать, кого выслушать, чью реплику запомнить, а где сделать вид, что тебе все равно. А потом вдруг наступает день между этапами, и мир как будто делает шаг назад. И вот тут начинаются странности. Потому что выясняется, что ты не очень понимаешь, что делать, когда тебе не нужно немедленно быть полезной, злой, быстрой, собранной или хотя бы убедительно равнодушной. Когда не нужно что-то делать, а руки у тебя впервые свободны. Я проснулась поздно и долго лежала, не вставая, потому что впервые за несколько недель не было необходимости соскребать себя с кровати как человека, который уже в чем-то опаздывает, а у меня последнее время это частые гости: опоздание и недосып. Шторы были приоткрыты, в комнате стоял мягкий дневной свет, не яркий и даже не раздражающий, просто нормальный. Я делаю вскидку на то, что я встала не по будильнику. За окном жила обычная городская жизнь. Машины, редкие голоса, где-то далеко музыка, кто-то тащил чемодан по плитке так, будто она лично перед ним провинилась, а она и провинилась. Провинилась тем, что не крепко прикреплена к земле и шатается. День был прекрасен. Как минимум потому что у меня не было брифинга, не было телеметрии на девять утра, не было нужды заранее строить лицо, чтобы потом в паддоке никто не полез в него руками. И самое главное, не надо было отвечать на чьи-то вопросы. И я, честно говоря, не сразу поняла, что мне с этим делать. Телефон лежал рядом на беззвучном режиме. Я потянулась к нему без особого энтузиазма и увидела, что в чате с Максом ночью еще немного продолжилась перепалка про Луку, потом все плавно скатилось в обсуждение того, у кого из нас хуже чувство юмора, а ближе к полуночи Макс прислал голосовое, которое я так и не открыла, потому что уже засыпала. Еще было одно короткое сообщение от Софии. Если ты сегодня не выйдешь из номера хотя бы за кофе, я пожалуюсь на тебя в ООН. Очень заботливо. Я написала ей:

Слишком драматично для женщины, которая вчера хотела посадить Луку на кол.

Ответ прилетел почти сразу. Во мне много граней. Выйди погулять, Лиа. Ты начинаешь смотреть на стены так, будто они виноваты. Я фыркнула, отложила телефон и все-таки встала. Иногда Софи раздражающе права. Ненавижу это в людях. Я собралась не спеша. В обычную одежду, не в паддоковую, серо-белую, даже не в одежду инвесторов. Как раз самая обычная одежда, я бы даже сказала дешевая: джинсы, светлая футболка, легкая куртка, волосы кое-как собраны, обычный неряшливый хвост. Совсем обычная версия меня, почти забавная и забытая. Та, которая когда-то могла выйти за кофе и не думать, что через две минуты ее лицо будет в чьем-то телефоне с подписью “случайно встретил”. Хотя, если уж честно, даже сейчас нельзя было гарантировать, что именно так не случится. Но город был не паддоком, а значит, шансы хотя бы немного выше. Да и я не Макс Ферстаппен и тем более не Льюис Хемилтон, которых узнают на каждом шагу, мне в этом плане легче. На улице было спокойно. Не могу сказать, что город пустовал, что ленился, просто по-человечески все разъехались. Люди шли по своим делам, никто не бежал с радиостанцией наперевес, никто не обсуждал деградацию резины в третьем секторе, никто не делал вид, что его жизнь зависит от того, успеет ли он с микрофоном к нужному болиду до выезда. Город жил сам по себе. И это уже было приятной новостью. Наверное стоит порадовать и как минимум тому, что сейчас небольшой перерыв между гонок. Я шла без цели, если не считать целью кофе, но это скорее приятное дополнение у обычной прогулке. Это тоже забытое ощущение. Идти куда-то просто потому, что идешь. На самом деле мне кажется я давно не гуляла просто по улице, где просто улица, люди, витрины, запах выпечки из одного места, жареный чеснок из другого, чей-то пес, который упорно не хотел идти за хозяйкой и всем видом показывал, что устал от капитализма. И пожалуй, это напоминает мне детство, когда я шла с живым отцом за руку по улице. Я остановилась у небольшой кофейни на углу. Она не была моей конечной целью, просто первая попалась на глаза. В ней не было ничего особенного, но с нормальным видом. Она выглядела красиво и уютно, огромные панорамные окна, которые открывали вид на уютный дизайн, разноцветный подушки и красивые мягкие диванчики с обеих сторон, прилавки, которые на половину были пусты. Это кстати уже доказательство того, что место хорошее. На часах 11, а половину разобрали. Я уже собралась заходить, когда кто-то рядом сказал: — Если ты сейчас возьмешь что-то вроде лавандового рафа, я очень сильно в тебе разочаруюсь. Я повернула голову с огромными глазами, которые были спрятаны под солнцезащитные очки. Льюис стоял в шаге от меня, в темной кепке, в легкой куртке, с телефоном в руке и с тем выражением лица, которое всегда меня немного сбивало с ритма. Спокойное, живое, без этой типичной натянутости. Я говорила, что мне с ним комфортно? — А если возьму? — спросила я. — Тогда я сделаю вид, что мы не знакомы. — Очень жестоко. — Зато честно. Я посмотрела на вывеску, потом на него. — Ты следишь за мной? — Нет. Это была счастливая случайность, в которую ты, конечно, не поверишь. — Вообще-то нет. — Справедливо. Он открыл мне дверь кофейни, и мы зашли внутрь вместе так естественно, будто это и правда было просто совпадение, а не что-то, от чего у меня почему-то сразу стало жарко под кожей. Да, у меня все горело, особенно лицо, глаза блестели, а сердцебиение по ощущением перевалило за 170, хорошо, что я не надела часы, а-то они бы уже начали истерить, сдав меня этому прекрасному, красивому и умному молодому человеку меня с потрохами. Так, Лиа, держись!!!! Внутри пахло молотым кофе, хлебом и чем-то сладким, но это было не навязчиво. За стойкой стояла девушка с очень сосредоточенным лицом, но при этом на лице сияла улыбка, как будто готовить капучино — это маленькая частная религия. Она явно любила свое дело. На стенах висели черно-белые фотографии города, и из колонок играло что-то старое, мягкое, почти слишком хорошее для случайного места на углу. Тут слишком комфортно, жаль, что в моем родном городе такой нет. Я была бы там частым посетителем. — Так что ты берешь? — спросил Льюис, становясь рядом со мной у меню. — Зачем ты говоришь это таким тоном, будто я на экзамене? — Потому что это экзамен. — Ненавижу тебя уже немного. — Ты даже не начала. Я взяла обычный кофе. Назло ему, себе, всему миру — не знаю. Хотя надо было взять лавандовый раф и посмотреть как он медленно отходит от меня и рассматривает стены, словно меня не знает, но ладно, это как-нибудь в другой раз. Он заказал американо, потом что-то сладкое к нему, и, пока мы ждали, мы оба стояли, глядя в окно, как два человека, которые вроде бы не договаривались ни о чем большем, чем “привет”, но почему-то уже не выглядели как незнакомые. Наверное так повлияла внезапная встреча, а может просто мои чувства. Хотя, когда я бросила короткий взгляд на Льюиса последний раз, мне показалось, что он тоже был несколько смущен. — Ты часто вот так выходишь? — спросил он. — Как именно? — Без цели. Просто погулять. Я подумала. — Раньше — да. Потом как-то… разучилась. Он кивнул, будто услышал больше, чем я сказала вслух, но не стал развивать. Думаю, у него было также. Да и сложно ему, как-никак 41 миллион подписчиков в инсте. И именно это мне в нем нравилось больше всего, нет, не подписчики. Просто Льюис очень много замечал. И при этом не лез туда, где второй человек еще не решил, что готов открывать. Его в меру, его в норму, его слишком достаточно. Мы взяли кофе и вышли обратно на улицу, и, наверное, именно в этот момент день окончательно перестал быть просто вылазкой за напитком. Потому что ни я, ни он не сказали “ну ладно, увидимся”. Мы просто пошли дальше рядом. Мы не разошлись, а пошли дальше. Мне это приятно грело душу. Сначала шли без направления, потом резко свернув вдоль тихой улицы, где было больше деревьев, чем машин. Потом через небольшой парк, где на лавке сидели двое стариков и спорили с таким азартом, будто от этого зависел мировой порядок. Потом мимо магазина пластинок. Потом еще дальше. Все получилось как-то само собой. Ни неловкости, ни этой ужасной привычки искать повод, чтобы не выглядеть человеком, которому хочется продлить разговор. Слова лились сами, над ними даже не хотелось думать. — Ты вообще музыку слушаешь вне самолета и спортзала? — спросил Льюис через какое-то время. — Очень смешно. Да, слушаю. — Что? — Смотря когда. — Это уклонение. — Это правда. Если я еду одна в машине, это одно. Если вечером и никого не хочу видеть — другое. Если собираюсь на сессию — третье. — Перед стартом что-то особенное? Я усмехнулась. — Ты серьезно хочешь знать? — Конечно. Я коллекционирую странности других людей. Это моя форма досуга. И он словно специально достал телефон, чтобы мигом её загуглить. — Прекрасно. Ну… раньше у меня был дурацкий ритуал. Одна и та же песня перед квалификацией. Всегда. Если ее не поставить, казалось, что круг будет кривой. И это помогало мне занимать хорошие позиции перед основной гонкой. — И что за песня? — Нет. — Почему? — Потому что это унизительно. Он повернулся ко мне, уже явно заинтересованный. — Лиа. — Нет. — Я все равно узнаю. — Попробуй. — Это что-то очень плохое, да? — Это было в мои девятнадцать. Не надо судить меня по вкусам подростка. Он расхохотался. — Боже. Это точно что-то ужасное. — Отстань. — Никогда. Я закатила глаза, но смеялась тоже. — Ладно. Одна попсовая песня, которую я в нормальной жизни никому бы не призналась. Скажу когда, — я задумалась, — если стану чемпионом, то скажу. Теперь твоя очередь. Льюис немного подумал и кивнул соглашаясь с условием.

— У меня скучнее. — Не верю. — Я люблю, когда перед гонкой в наушниках что-то вообще без слов. Просто ритм. Иначе текст начинает мешать. — Какой ты, оказывается, интеллектуальный. — А ты ожидала, что я скажу про хеви-метал и жертвоприношение? — Это было бы хотя бы веселее. — Ты меня недооцениваешь. Жертвоприношение есть, но не музыкальное. Мы шли медленно, пожалуй слишком медленно для двух людей, которые обычно живут на скорости, точнее скорость живет ими. И именно это постепенно меня расслабляло. Это был даже не разговор, а ритм, то, как рядом с ним не нужно было все время быть наготове. Не нужно было строить из себя ни жесткость, ни легкость. Он просто шел рядом и говорил. Будь то музыка или, как в детстве не мог заснуть без шума вентилятора, или о том, что в некоторых странах у него почему-то сразу просыпается голод, а в других — наоборот. О какой-то смешной тете, которая когда-то подарила ему свитер, похожий на скатерть, и потом много лет обижалась, что он его не носит. Мне было с ним просто комфортно. — Подожди, это ты лайкнул пост Розалии в три ночи? — Что? — Не делай вид, что не понял. Я видела. — Во-первых, откуда ты вообще это видела? Ты следишь? — Я, может, иногда захожу в инсту, как обычный человек. — Нет, ты заходишь туда как следователь. — Неправда. — Правда. У тебя сейчас лицо человека, который уже собрал на меня папку. Признавайся, ты следишь? — Слушай, если ты в три ночи сидишь и лайкаешь Розалию, я имею право задать вопросы. — Это был не компромат, а уважение к искусству. — Конечно. А полуголый снимок из тура — это, видимо, просто высокая форма музыкальной критики? Он рассмеялся, опустив голову. Я не ревновала, просто решила его подстебать. Да и натолкнулась совершеннн случайно, когда попалось в рекомендациях просто увидела знакомый лайк. — Господи, какая ты вредная. — Зато внимательная. — Ты сейчас хочешь, чтобы я тоже начал перечислять, на кого подписана ты? — Давай. Рискни. Я немного напряглась. Не думала, что он смотрел. Интересненько. — Хорошо. У тебя в ленте три разных аккаунта с винтажными кожаными куртками, один с ретро-мотоциклами, два профиля с котами и какой-то очень странный парень, который только и делает, что снимает пленочные фотографии пустых заправок ночью. — Он не странный. У него эстетика. — У него депрессия и хороший фотоаппарат. — Ты вообще ничего не понимаешь. — Я понимаю, что ты любишь все, что выглядит так, — он помахал руками в воздухе, словно хотел что-то изобразить, — странно, короче. Я фыркнула и отпила кофе. — А ты на кого подписан из стыдного? Только честно. — На повара, который ненавидит всех и готовит пасту так, будто мстит тесту. — Уже люблю его. В моей голове уже сложилась картинка. Я сразу представила его слишком ясно, будто он уже давно жил где-то у меня в голове или я была тоже на него подписана, а может он Пару раз попадался мне в рекомендациях. Худой, в черной футболке, с вечно усталым лицом и предплечьями в муке, да сам тоже весь в муке. Не будем обращать внимания, почему я представляю поворов с головы до пят в муке, хотя сама знаю, что по факту это не так. Волосы кое-как убраны назад, взгляд такой, словно каждый человек, переступивший порог его кухни, лично испортил ему жизнь, он стреляет в них злобным взглядом. С пастой - воюет, с людьми - воюет, с продуктами тоже - воюет. Швыряет тесто на стол с оскорбленным достоинством, раскатывает его так, будто вспоминает все плохие действия человечества, режет лапшу с такой агрессией, словно маньяк. И, конечно, именно у него получается лучшая паста в городе. надо бы попробовать — И на женщину, которая обозревает диваны в аэропортах. — Что? — Не спрашивай. — Нет, подожди. Объясни. Я сделала разворот в его сторону и шла теперь немного полубоком, потягивая свое кофе и явно слишком заинтересованная нашим диалогом. — Она путешествует и оценивает, насколько ужасно можно поспать в зале ожидания. Очень полезный контент. Я остановилась посреди дорожки и повернулась к нему уже полностью. — Ты это сейчас серьезно? — Абсолютно. — И по каким критериям? — Угол наклона, опасность для позвоночника, уровень унижения, если проснешься с открытым ртом. — Это лучшее, что я слышала за неделю. — Я так и знал, что ты оценишь. Мы пошли дальше, и я еще какое-то время смеялась себе под нос. — Ладно, — сказал он. — Теперь твоя очередь. Какой самый дурацкий фильм ты любишь и никому обычно не признаешься? — О нет. — Да. — Нет. — Лиа. — Хорошо, но ты первый не будешь смеяться. — Уже опасное начало. — У меня в подростковом возрасте был странный период, когда я пересматривала “Форсаж: Токийский дрифт” так часто, будто это документалка. Он замолчал на секунду. Потом повернулся ко мне с самым оскорбительно довольным лицом. — Это восхитительно. — Не смей. — Нет, правда. Это все объясняет. — Что именно? — Да вообще все. — Ты сейчас очень близко к тому, чтобы я столкнула тебя в кусты. — Я просто пытаюсь принять, что ты, оказывается, тот самый человек, который сидит и всерьез думает: “да, это кино меня формирует”. — Мне было шестнадцать, отстань. — И сколько раз ты потом хотела купить Nissan просто из-за фильма? — Один раз. — Врешь. — Два. — Вот. Уже лучше. Я толкнула его локтем, он только усмехнулся. — А у тебя что? — спросила я. — Давай, позорься. — Ладно. У меня был очень жалкий период любви к “Дневнику памяти”. Я уставилась на него. — Нет. — Да. — Ты? — Я. — Я сейчас пытаюсь это представить и не могу. На моем лице появилась огромная счастливая и довольная улыбка. — Это потому, что ты узкая душевно. — Это потому, что ты только что признался в чем-то настолько неожиданном, что я теперь буду смотреть на тебя иначе. — С теплотой? — С подозрением. — Жестоко. — Зато честно. Он покачал головой, улыбаясь. — Хорошо. А концерты? Что у тебя в списке “умру, но пойду”? — О, тут проще. Arctic Monkeys, Florence, Linkin park, если бы он вдруг решил вспомнить, что у него есть душа, а не только бюджет. И… — я задумалась, — Harry Styles. Но только не смотри так. — Я вообще пока молчу. — Вот именно. Это и пугает. — Нет, я просто пытаюсь понять, как в одном человеке уживаются Florence и Harry Styles. — Очень органично, между прочим. — Конечно. А потом ты приходишь домой и включаешь что-то очень мрачное, чтобы уравновесить блестки. Как он догадался, чудо человек. — Иногда да. — Я так и думал. — А ты? — Я бы пошел на Beyoncе, если бы она снова поехала в тур поближе. На Burna Boy. На Fred again.. И, если совсемз честно, на что-нибудь старое и громкое, где можно просто раствориться в толпе и не быть собой пару часов. Я посмотрела на него искоса. — Это сейчас уже не про музыку. — А я и не говорил, что про музыку. Мы помолчали несколько шагов. Где-то справа кто-то выгуливал слишком бодрую собаку, которая решила, что все листья в парке — ее личные враги. Я смотрела на нее и думала, что, наверное, именно такие разговоры и ломают людей. И это все добавляло атмосферы. Льюис раскрывался передо мной больше и это мне безумно нравилось. Все благодаря тупым диалогам. Кто на кого подписан. Какие фильмы ты смотрел тайком. На чей концерт пошел бы, даже если придется лететь через полмира. Наверное дело в том, что в таких разговорах человек вдруг становится слишком похожим на себя, смешным, искренним, а самое главное — настоящим. — Я, кстати, до сих пор не могу понять, на кого ты подписана из настолько позорного, что никогда не признаешься, — сказал он. — А я и не признаюсь. — Ну хоть намек. — Ладно. Есть один аккаунт женщины, которая переодевает собак в крошечные пальто и снимает их как персонажей старых французских фильмов. Он остановился. Все-таки продолжил тему. А я искренне верила, что мы её закрыли. — Я прошу прощения? — Не осуждай меня. — Я не осуждаю. Я восхищен масштабом скрытой странности. — Спасибо. — Нет, правда. После этого про “Токийский дрифт” даже говорить нечего. Ты живешь удивительно многослойную жизнь. — А ты лайкаешь Розалию в три ночи. Так что давай без снобизма. — Это был один раз. — Угу. — Два. — Вот. Уже лучше. Он снова рассмеялся, и я тоже. И, если честно, мне стало так спокойно в этот момент, что я сама себе не понравилась. Пртому что он он рядом, я забываю про свои цели. Потому что он мне дает такой уют и чувство защищенности, что остальное становится уже не важным. Это то чувство, которое приходит, когда рядом человек, с которым можно обсуждать дурацкие подписки и фильмы, а внутри при этом все равно тихо шевелится что-то посерьезнее. — Только не говори, что сейчас ты опять что-то анализируешь, — сказал он, покосившись на меня. — Я? Никогда. — Врешь. — Совсем чуть-чуть. — Вот и славно. Потому что у меня еще есть вопрос. — Господи, сколько их у тебя. — Ты бы пошла со мной на концерт, если бы я позвал? Я перевела на него взгляд. — Смотря на какой. — То есть не сразу “нет”. Уже победа. Мне показалось, что его глаза загорелись. — Не обольщайся. — Поздно. Я улыбнулась, глядя себе под ноги. — Хорошо. Но если это будет что-то ужасно скучное, я уйду в бар и буду делать вид, что мы не знакомы. — Договорились. —Прям как ты с фразой про лавандовый Раф —а ты запомнила Он ухмыльнулся — И ещё если там будут ужасные места. — Договорились. — И если ты начнешь подпевать слишком громко. Он посмотрел на меня с такой обиженной серьезностью, что я рассмеялась раньше, чем успела закончить. — О, так вот в чем дело, — сказал он. — Ты просто боишься, что я умею петь. — Нет. Я боюсь, что ты думаешь, будто умеешь. — Жестоко. — Но ведь смешно. — К сожалению, да. Я не знаю, в какой момент именно это случилось, но в какой-то момент я поймала себя на том, что почти не думаю о том, как выгляжу со стороны. Не оцениваю действия, не отмеряю шаги, не фильтрую каждую реплику. Я просто разговаривала. Нормально и с огромным интересом. С каким-то давно забытым удовольствием слушать другого человека, просто потому что тебе правда это интересно. И я заметила, что Льюис тоже, он не обращал внимание на посторонние, которые тыкали в него пальцем и втихаря фоткали, он сосредоточился полностью на мне . Это пугало и нравилось одновременно, это я про себя. Наверное, в этом и была проблема. Мы зашли в маленький магазин, потому что Льюис увидел у витрины пластинку и сказал, что если это действительно та группа, о которой он думает, он готов умереть на месте. И мне почему-то захотелось из-за этого очень сильно смеяться. Внутри пахло пылью, бумагой и старым деревом. Продавец даже не поднял головы, когда мы вошли. Видимо, у него был принцип не реагировать на людей, пока они не сломают что-нибудь дорогое или хотя бы не соизволят подойти к кассе. Мы перебирали пластинки, смеялись над обложками, спорили о том, можно ли считать некоторые альбомы великой классикой или это просто коллективная договоренность человечества делать вид, вообразив что-то. Он рассказывал о каких-то концертах, на которые ходил совсем молодым, когда еще можно было просто смешаться с толпой, а он был лишь начинающим гонщиком, у которого не было даже инсты. Я же о том, как однажды в младших сериях умудрилась забыть плеер в самолете и потом весь день злилась на мир так сильно, будто без него мне отрезали половину личности. А так и было. Я и плеер неделимы. Ох сколько макси тогда вытерпел. — Это же просто плеер, — сказал он. — Нет, это был правильный набор песен. На тот момент разница колоссальная. — Понимаю, — сказал он слишком серьезно. — Ты издеваешься. — Нет. Просто у каждого свои трагедии. Когда мы вышли из магазина, солнце уже чуть изменилось. День стал мягче, теплее, и я вдруг подумала, что не помню, когда в последний раз просто вот так ходила по городу. Знаете фразу, что раньше было лучше ? Да, раньше было лучше, потому что было таких простых и легких дней раз в десять точно больше. Но и настоящее, которое происходит в данный момент мне тоже безумно нравится. Я хочу кричать ему о своих чувствах, но стараюсь держаться изо всех сил. Как минимум, он делает очень многое, чтобы мои чувства стали сильнее. — Ты быстро отвыкаешь от нормальной жизни, — сказала я сама не заметив как. Он посмотрел на меня. — Да? — Да. От того, что вокруг ничего не требует от тебя сразу реакции. Тело все равно еще какое-то время живет так, будто сейчас обязательно случится что-то такое, на что обязательно надо собраться. — Согласен. — И это бесит. — Бесит не то слово. Я взглянула на него. — У тебя тоже так? Он кивнул. — После тяжелых аварий — да. Не в тот же день, конечно, но потом, чуть позже. Когда уже вроде все закончилось, все цело, ты сам вроде тоже, а организм еще какое-то время все равно не понимает, что можно выйти из режима “если моргнешь, что-то случится”. Самое тупое, что ты потом сталкиваться с этим в самых обычных вещах. Например, на гран при Монцы в 21 году, когда мы столкнулись с Максом. Я прокручивал эту ситуацию в голове очень долго. И порой вздрагивал в магазине, зависая и даже за рулем. Знаешь, очень смешно и странно одновременно видеть взгляды людей, когда ты зависаешь в городе первым у светофора, а за тобой бибикают, а объезжая зовут тормозом. Смешно в этот момент открывать окна и видеть на их лицах удивление, а мне жутко, что я порой провисал. Я долго не отвечала. Потому что это была одна из тех тем, которые не хочется открывать слишком резко. И вместе с тем, рядом с ним это почему-то не казалось опасным. Я понимала, что мы похожи, внутренним миром, мнением, позицией. — Я после Монако… — начала я и запнулась. Он не торопил. — Иногда мне казалось, что у меня тело помнит все лучше меня, — сказала я. — Даже когда голова не хотела. Или не могла. И это очень странно, а ещё меня это порой пугает. Потому что ты вроде бы стоишь на кухне, держишь кружку, слышишь обычный звук того, как разогревается еда в микроволновке, как бы обычное бытовое действие, которое нормальные люди выполняют по несколько раз на дню, а чувство, что внутри уже кто-то включает тревогу, как будто мир сейчас поедет на тебя под углом. Он смотрел на меня внимательно, но без жалости. Вот это было важно. Без нее. Без жалости. Повторюсь, без жалости. — Я понимаю, — сказал он. И я почему-то поверила сразу. Не потому что у нас одна и та же история. Нет, она была не одна. И не потому что человек с опытом аварий автоматически понимает другого. Это было бы слишком просто. Да и у всех аварии разные, разные психики, разные головы и страхи. А потому что он не попытался придать моим словам большую форму, чем в них была. Не сделал из этого откровение. Не полез спасать. Просто встал рядом с этим смыслом и остался там. Он просто рядом, понимаете, просто рядом !!! Мы пошли дальше уже медленнее. Разговор не стал тяжелым, хотя казалось, что он может испортив всю атмосферу сегодняшнего дня, но и не был больше совсем легким. В нем появилось другое дно, даже начало или второй поток. Просто появилось что-то более честное. Он спросил, боялась ли я снова садиться в машину. Я ответила, что да, конечно, и что люди, которые говорят “я вообще не думала об этом”, либо врут, либо им срочно нужен хороший специалист. Он усмехнулся и сказал, что когда после одной из своих аварий снова впервые сел за руль обычной машины, его больше всего разозлило, как медленно едет весь мир. — То есть дело не в том, что страшно, — сказал он. — А в том, что ты вдруг понимаешь, насколько уязвим даже на скорости, которую обычно вообще не замечаешь. — Да. — И никто со стороны этого не видит. Все считают, что если ты снова улыбаешься и выходишь на старт, то все, значит, закончилось. Я посмотрела на него. — Это самая раздражающая часть. — Угу. Мы молчали несколько шагов, опять, но это было скорее всего для переваривания всего сказанного. Я не сказала ему ничего о своем плане. Ни про список, ни про Луку, который страдает первым, ни про двух других, которые в списке следующие. Ни про то, что моя злость давно уже не просто злость, а точная и очень живая система координат, четкий план, как я говорила выше, выстроенный годами. Но, кажется, он и без этого чувствовал, что со мной что-то не так. Не “не так” в смысле плохого, а не так, который все-таки что-то задумал, но не с плохим намерением. Или же она просто верит в меня и в лучшее одновремннно. В какой-то момент он достал телефон и неожиданно остановился. — Подожди, — сказал он. — Это красиво. Я подняла бровь. — Что именно? Он кивнул куда-то в сторону улицы. На столике у маленькой лавки стояли две бумажные чашки, одна моя, одна его, солнечный свет ложился на них так, что тени выглядели почти нарисованными, а рядом на скамейке сидела женщина с маленькой собакой в красном свитере, которая смотрела на мир с выражением очень усталого менеджера, хотя она по-моему была очень старая. — Ты серьезно хочешь это сфотографировать? — спросила я. — Конечно. — Это просто кофе. — Нет. Это очень хороший кофе, очень странная собака и отличная композиция. — Ты невыносимо эстетичный. — Спасибо. Он сделал фото, показал мне экран. И, черт возьми, снимок правда получился красивым. Из тех случайных кадров, которые выглядят как будто заранее придуманы, хотя на деле просто поймали момент. — Ладно, — сказала я. — Это действительно хорошо. — Я знаю. — Не начинай. Он усмехнулся и, конечно же, выложил это в сторис. Я увидела только через пятнадцать минут, когда телефон сначала дернулся от сообщения Макса, а потом почти сразу от Джорджа. Макс: О. И следом: Это что, у нас теперь артхаус? Я закатила глаза. Джордж: Не хочу ничего говорить, но у него в сторис две чашки.

Вы оба больные.

Макс: Нет, мы внимательные. Джордж: И, в отличие от некоторых, умеем считать до двух. Я хотела что-нибудь язвительное ответить, но вместо этого просто показала экран Льюису. Он прочитал и рассмеялся. — Твои друзья ужасные, — сказал он. — Да. Но очень быстрые. — Особенно этот… Макс. — Ты даже не представляешь. — Представляю, к сожалению. Да, правда представлял. Я напечатала:

Если вы не перестанете, я начну выкладывать ваши худшие фотографии из паддока.

Макс: У тебя нет моих худших фотографий. Я их сжег. Джордж: Это ровно то, что сказал бы человек, у которого они есть. Льюис прочитал это через мое плечо и коротко покачал головой, сдерживая смешки. — Очень сочувствую. — Это не сочувствие, — сказала я. — Это естественный отбор. И мы снова пошли дальше. Ближе к вечеру город начал менять ритм, вновь. Людей стало чуть больше, воздух чуть теплее, я бы сказала даже душнее, витрины зажглись, где-то запахло жареным мясом и соевым соусом, где-то музыкой, и я впервые за весь день поймала себя на том, что вообще не думаю о времени. Мысли о том, что вся красота растворится стоит двери моего номера захлопнуться, как я её отгоняла. Мы сели в маленьком месте у реки. Ничего специального. Просто тихо, пока ещё не заполненно окончательно проснувшимися и вернувшимися с работы людьми, хороший свет, еда без претензии и стол у окна. Я только сейчас заметила, что жутко голодна. Льюис рассказывал какую-то историю про детство, о том, как однажды так не хотел идти в школу, что пытался убедить всех вокруг, будто у него загадочная смертельная болезнь, но переиграл, и в итоге мама все равно отправила его на занятия, только уже после двух часов семейного совещания. — У тебя была драма с самого начала, — сказала я. — Я был артистичным ребенком. — Нет, ты был занозой. — Возможно. Я поймала себя на том, что все чаще смотрю на его рот, когда он говорит, и тут же очень захотела дать себе по голове за эту информацию. Не сейчас. Не тут. Не как подросток, господи. Лиаааа, сиди ешь свою пасту на свежем воздухе, которую купил тебе Льюис. И с которым ты успела побороться за оплату. Он рассказывал смешно. Не нарочно “я сейчас тебя очарую”, а по-человечески. Вспоминал поездки, еду, старые мелкие привычки. О том, как в детстве не мог уснуть без включенного радио. О том, что перед стартом до сих пор иногда трогает браслет на запястье дважды, хотя сам не знает зачем. О том, как один раз в Бразилии целый день ходил злой, потому что потерял худи и был уверен, что без него выходные пойдут наперекосяк. — И что? — спросила я. — Пошли? — Ужасно. — Значит, худи реально волшебный. — Или я идиот. — Второй вариант звучит надежнее. Он наклонил голову и посмотрел на меня так, что я тут же отвернулась к окну, будто меня внезапно очень заинтересовала вода снаружи. Нет, не заинтересовала, сделала вид. Да. Вот поэтому и опасно. Потому что рядом с ним мне не нужно было быть собранной в кулак. Я не следила за каждым словом. Не проверяла внутренне каждую интонацию. Не выстраивала заранее защиту. Я просто сидела, ела чертову пасту и слушала и иногда смеялась раньше, чем успевала подумать, хочу ли я вообще смеяться. Мне этого не хватало. Настолько, что от осознания становилось почти больно. Когда мы вышли, уже начинало темнеть. Время пролетело слишком быстро, я бы хотела, чтобы этот день никогда не заканчивался. Город становился тише, теперь уже все ложились спать, огни отражались в окнах, а воздух пах чем-то влажным и сладким, наверное, сладкое это мои радостные чувства, мысли и эмоции. Мы шли обратно медленнее, чем в начале, силы все-таки уже немного заканчивались. И говорили мы уже чуть меньше. Дело не в том, сто иссякли темы и закончился диалог, а скорее потому, что день уже собрал достаточно, и теперь каждому из нас нужно было немного места, чтобы это пережить внутри. Обдумать и понять, что мы оба чувствуем. Он проводил меня почти до самой гостиницы. к сожалению не взял за руку и не поцеловал, я бы сделала это первой, но почему-то посчитала это лишним. Не хотелось портить этот прекрасный день моими скорее всего не взаимными чувствами. И именно там, у входа, случился этот момент, который потом еще долго вспоминаешь кусками и не можешь решить, был он или ты его придумала. Мы остановились почти одновременно. Свет от вывески ложился неровно, рядом кто-то говорил по телефону слишком громко и агрессивно, по-моему у кого-то сорвалась очень важная сделка, дальше проехала машина с орущей попсовой музыкой, и все это делало ситуацию еще более обычной, чем она была на самом деле. — Спасибо, — сказала я. — За что именно? — За день. Он чуть улыбнулся. — Тебе иногда полезно быть не только страшной. — Очень обидная формулировка. — Зато точная. Я хотела ответить что-нибудь колкое, но не успела. Потому что он вдруг сделал этот едва заметный шаг ближе. Просто сократил расстояние ровно настолько, чтобы мне сразу стало слишком о его намерениях. Сердце пустилось в голос. У меня буквально на секунду сбилось дыхание. Он начал медленно приближаться, взял мою ладонь в свои и слегка сжал. Боже, боже, боже, боже, боже. И именно в этот момент дверь гостиницы открылась, оттуда вышли двое очень шумных людей, один из которых тащил огромный чемодан и чуть не снес меня этим чемоданом к чертям. — Блестяще, — пробормотала я себе под нос, отступая в сторону, точнее отступая от Льюиса, который вовремя подхватив меня за талию оттащил в сторону. Льюис тихо рассмеялся. Я разозлилась, но в конечном итоге тоже рассмеялась. Момент сорвался. Это не было катастрофически, просто момент, которого я слишком долго ждала растворился в обыденности. В обычном чемодане, в дверях, которые открылись и в чужом “извините”. Мы оба это поняли. И оба не стали делать вид, что ничего не было. Но почему-то никто не предпринял попытку поверить, возможно, все-таки момент растворился. И меня это безумно огорчило. Мне хотелось поцеловать Льюиса, очень хотелось. — Ладно, — сказал он спустя секунду. — Тогда я просто скажу это прямо, чтобы нам не мешали чемоданы и судьба. Я подняла на него глаза. — Встреча, о которой мы договаривались, все еще в силе. Сегодняшний день ее не отменяет. Я почувствовала, как от этого внутри опять все повело. Совсем чуть-чуть. Но достаточно. Ноги предательски подкосились. — Хорошо, — сказала я. — Потому что я бы теперь очень злилась, если бы отменяла. — Это уже звучит как угроза. — Немного. — Тогда отлично. Я люблю ясность. — Не верю. — И правильно. Он улыбнулся, потом отступил на шаг, давая миру снова стать нормального размера. — Спокойной ночи, Лиа. — Спокойной. Я вошла в гостиницу с ощущением, будто оставила что-то важное на улице и одновременно унесла слишком много с собой. В лифте я смотрела на свое отражение в темном стекле и думала только о двух вещах. О том, что чуть не произошло. И о том, насколько легко было рядом с ним весь день. Потому что легкость после всего пережитого ощущается не как подарок. Сначала она ощущается как ловушка. Либо я привыкла во всем видеть подвохи. В номер я вошла уже в другом состоянии. Он пришел без лишних слов. Только сообщение: Посмотри. Это может быть важно. Я сразу села на кровать, скинула обувь ногами и открыла вложение. Старый служебный документ. Он не был официальным и не таким, какой можно показать завтра всем и уничтожить человека, но, пожалуй тот, который очень сильно может этому поспособствовать и помочь. Я начала читать, читала медленно, уже чувствуя, как день внутри меня начинает перестраиваться обратно. Из кофе, разговоров, музыки, ветра у воды и почти-поцелуя, который черт возьми не случился — обратно в линию, где есть фамилии, даты, связи и гнилые насквозь люди. Как яблоки, снаружи красивые, а внутри давно уже сгнили. В документе мелькала знакомая техническая фирма. Та самая, да-да. С ней мы уже сталкивались по другой линии. Теперь рядом был еще один контракт. Еще одно лицо, пожалуй, одна точка, которая раньше казалась случайной, а теперь становилась частью всей картины, которая создавалась. Я отложила телефон и посмотрела в стену. Вот так это и работает, подумала я. Ты можешь провести день почти как нормальный человек, надеяться его так провести. Сидеть с кофе, спорить о музыке, смеяться над детскими привычками и чувствовать, как в тебе понемногу шевелится что-то живое, не связанное с негативными эмоциями, которые постоянно копятся в тебе. А потом открыть файл — и снова оказаться там, где идет твоя настоящая война. Как бы тебе не было хорошо и о чем бы ты не мечтал, суровая реальность всегда разобьет тебя о скалы. Только теперь это не выбило меня так резко, как раньше. Раньше после таких дней возвращение в расследование ощущалось почти как падение. Будто тебя вытаскивают из воздуха обратно в бетон, закатывая сразу несколькими слоями сверху. А сейчас… сейчас это было больше похоже на смену скорости. Когда все сначала быстро, потом мучительно меделенго, а после на такой скорости, что ты не можешь вдохнуть. Пожалуй, я привыкла, ну, точно привыкну Я написала Джорджу: Вижу. Да, это важно. Завтра разберем. Я хотела все-так закончить сегодня на приятной ноте. Да, так нельзя, но я могу дать себе день отдыха ? Он ответил почти сразу: Хорошо. И… как день? Я долго смотрела в экран. Что на это вообще отвечать?

Странный. Хороший. Неприятно хороший местами.

Пауза. Потом: Понимаю. Я не была уверена, что он действительно понимает именно это. Но ответа уже не стала разворачивать. Потом открыла чат с Максом.

Не спрашивай.

Ответ пришел сразу. Значит, спрашивать обязательно. Я легла на кровать поверх покрывала и рассмеялась, уткнувшись в подушку. Потому что, наверное, именно так и выглядит жизнь, когда ты все-таки не окончательно умерла внутри. Один человек присылает тебе файл, возвращающий в старую грязь. Второй уже готов издеваться, потому что чувствует, что у тебя на лице написано слишком много. А где-то между ними есть Льюис, который сегодня случайно вошел в твой день и сделал его таким, что ты теперь не можешь перестать прокручивать в голове три секунды у двери гостиницы. Я закрыла глаза, а потом снова открыла. Потому что сон все равно еще не приходил. И в этом была своя ирония. Война никуда не делась. План никуда не делся. Лука, Йонас, Дэмиан, журналисты, деньги, утечки — все это по-прежнему стояло на своих местах. Но где-то рядом с этим теперь появилось кое-что еще. То, к чему я была совершенно не готова. И, если честно, не очень понимала, что с этим делать.