Глава 10. Лиа, Джордж и дождь, за которым может скрываться что-то большее

10 Что я могу сказать насчет Йонаса ? Пожалуй, Йонас был сложнее Луки. Не подумайте, что он был умнее, нет, просто устроен немного по-другому. В то время пока Лука любил играть и наблюдать за чужой реакцией, то скрывая, то играя, пока ему нужен был прямой отклик, любая ответная реакция, начиная с улыбки, заканчивая агрессией в ответ на его существование. Например, он расцветал в конфликтах, как какая-нибудь ядовитая трава после дождя, тот же противный борщевик. Но Йонас был иным, у него все держалось не на столкновении, а на картинке. то могли быть правильные фотографии, правильные люди вокруг, правильные рукопожатия, правильные версии самого себя. В том плане, что он любил продавать себя, не как какая-то шлюха, хотя и так можно сказать. Не смотря на его довольно плохие позиции в Ф1, он держался за контракты, огромное количество контрактов. Его любили спонсоры, рекламодатели, он занимался порой моделингом и продавал свое лицо и голос всем. И именно поэтому ломать его в лоб было бы глупо. У Йонаса главный ресурс был не скорость, хотя ездил он хорошо (ну, неплохо, как я и говорила, просто не мог занять высокую позицию). Даже не мозги, хотя трусом он точно не был. Он умел правильно появится. Он умел слишком хорошо приходить в новую компанию и находить новый источник заработка, подписав очередной контракт или словить большой куш. А еще то, чего он боялся больше любого прямого поражения: чтобы наружу вышло то, что он прятал за дорогими костюмами и аккуратными интервью с модельным выражением лица. Как вы думаете, что это было ? Правильно. Ставки. Закрытые вечеринки с несовершеннолетними. Игривые “частные вечера”, куда почему-то всегда тянуло слишком молодых, слишком глупых, слишком впечатлительных. Люди из PR, с которыми он “неофициально знаком”, хотя они регулярно подчищали вокруг него грязь. Те самые тексты, которые выходили вовремя, как будто сами собой, словно это было случайно, а не запланировано. Те самые шепотки в медиаполе, которые всегда почему-то работали на него и против тех, кого нужно было ослабить. Короче говоря, Йонаса не нужно было валить кувалдой, хотя порой хотелось, ведь это было бы намного проще. Заехал по голове и нет человека. Но мы тут не про физическое насилие. Достаточно было аккуратно, очень спокойно, очень вежливо начать снимать с него дорогую обертку. И вот это уже было по мне, хотя вариант с кувалдой тоже неплохой. София, когда я впервые вслух это сказала, долго молчала, потом поставила кружку на стол и произнесла: — Мне очень нравится, что ты сейчас говоришь о человеке словно собираемся не разрушить ему жизнь, а о чем-то совершенно обыденном. Простота залог успеха ? Как будто разбираем шкаф по цветам — Потому что это и есть разбор шкафа по цветам, — ответила я. — Только в шкафу кокаин, подростки, нелегальные ставки и пара журналистов с очень сомнительными понятиями о совести. Она с уважением наклонила голову. — Вот за это я тебя и терплю. Мы сидели у нее в номере после очередного переезда между этапами, уставшие и чертовски злые, с ноутбуками на коленях и с тем особым выражением лица, которое обещает как можно скорее уложить тебя на лопатки. Джордж обещал подключиться позже, когда закончит какой-то обязательный командный цирк, и это было хорошо, потому что мне надо было сначала проговорить схему именно с Софией. мне нравилось как она мыслит. Она мыслила особо холодно, не давая место эмоциям, пожалуй так, как порой не могла я. — Давай еще раз, — сказала она. — по шагам. Я подтянула ноги под себя, взяла телефон и открыла заметки. — По шагам так по шагам. Сначала не трогаем его напрямую вообще. Ни намека. Никакого давления лицом к лицу, кроме вежливости. Хочет играть, будем играть  — Именно вежливости? — Да. И вот тут будет самое вкусное. София прищурилась. — Объясни. — Йонас привык, что если человек его ненавидит, это видно. Он очень хорошо ориентируется в открытом напряжении. Там можно сыграть собранного, благородного, отстраненного, как будто он вообще выше всего этого. Но если я буду с ним подчеркнуто вежлива, он не поймет, где именно у него под ногами уходит пол. София некоторое время молчала, а потом рассмеялась. — Господи, как же ты любишь такие вещи. — А ты нет? — Я люблю эффективные вещи. Это, к сожалению, очень эффективно. — Вот и славно. Я провела пальцем по экрану, листая список заметок. — Параллельно через Джорджа и тебя мы продолжаем собирать его связки с PR-людьми. Меня интересуют любые пересечения с теми, кто появлялся вокруг статей после пожара и после аварии. Кто кому платил. Кто кого знакомил. Кто вдруг оказывался в одной комнате слишком часто. Мне нужно не просто “Йонас неприятный человек”. Мне нужен Йонас как, короче полностью, весь, со скелетами. — Звучит интимно, — сухо сказала София. — Потерпи. — Я стараюсь. — И еще один этап у нас это медиа. На этом месте она сразу оживилась. — Так. — мы выпустим статью. Но не с кричащим заголовком. Это слишком тупо. И слишком рано. Нам нужны маленькие материалы о неэтичных отношениях между пилотами и журналистами. Мы не будем пока упоминать его имя, маленькими намеками, после раскроем все окончательно. Короче говоря пойдем так, как шли они. Ставки и вечеринки раскроем в конце, это будет вишенка на торте.  — Чтобы он начал оглядываться на каждого. — Именно. — Мило. — Я в последнее время очень милая. — Никому не говори. Репутация пострадает. Я собиралась ответить, но в этот момент телефон Софии загорелся сообщением от Джорджа. Она быстро открыла и прочла вслух: — “Меня отпустили. Еще десять минут, и я свободный человек. Не начинайте без меня искать их финансовые кишки, я тоже хочу удовольствие.” Я прыснула. Джордж, в этом весь Джордж — Он отвратительный. — Он адаптировался к тебе, — сказала София. — Это разные вещи. Я уже хотела что-то едкое сказать, но отвлеклась на файл, который был открыт у меня на ноутбуке. Старые материалы по пожару, по аварии, по тем месяцам, которые хотелось забыть. И чем дольше я на это смотрела, тем отчетливее понимала: Йонас не был главным режиссером, нет, он очередная пешка, просто шестерка и фигура в игре, также как и Лука. Но он был одним из тех, кто очень вовремя оказался в нужных связях. У него всегда было хорошее чутье на то, где можно вложиться и не испачкать рукава. Когда Джордж наконец появился по видеосвязи, мы уже успели разложить перед собой часть материалов. Он выглядел усталым, в худи, и с кружкой в руке  — Ну что, — сказал он, устраиваясь удобнее. — На кого сегодня охота? — На Йонаса, — сказала я. — О. Отлично. Он мне никогда не нравился. — Это очень полезная информация, Джордж. — Я стараюсь. София без лишних предисловий ввела его в курс дела. Очень быстро, очень по-своему, не стала что-то приукрашивать и слишком зацикливаться, просто разложила все по полочкам. Она рассказала про его связи с определенными пиарщиками. Его круг вокруг пары странных публикаций после пожара. Подозрительное поведение после аварии. Непрямые пересечения с журналистами. Плюс все эти вечера, ставки и слухи, которые в паддоке давно ходили, но пока не складывались в картину. Джордж слушал внимательно и кивал, показывая, что все понимает.  — То есть, — сказал Джордж, дослушав, — мы не толкаем его вниз. Мы делаем так, чтобы все заметили, что пьедестал из картона? — Спасибо, — сказала я. — Хоть кто-то умеет формулировать. — Не начинай. — Никогда и ни за что.  Мы еще час просидели над этим всем. В какой-то момент уже не обсуждали, а почти играли в детективов, только очень злых и без нормального сна. Кто-то вспоминал старое мероприятие ,кто-то поднимал фото. Софи находила публикацию и материлась. Джордж сверял фамилии и даты. Я записывала, соединяла, отбрасывала, оставляла. Я понимала, что мои друзья злиться из-за всего происходящего, точнее уже произошедшего.  Так у меня и сложился тот план, который потом начал работать почти красиво. Да, ключевое слово почти красиво. Почему почти ? Потому что ничего идеального и шикарного не бывает. Везде свои изъяны и недостатки. Так вот, мы о плане.  Сначала я стала с ним подчеркнуто вежливой. В паддоке это ощущается сильнее, чем открытая ненависть. На ненависть у людей уже есть заготовленные реакции. На вежливость, за которой видно, что тебя сейчас препарируют — нет. В первый день нового этапа мы пересеклись у hospitality. Он шел навстречу, привычно красивый, собранный, в дорогих очках, с той самой ленивой улыбкой, которой обычно прикрывал даже собственное раздражение. Актер номер 2. У них вообще группа актеров. Рядом кто-то из спонсорской команды, чуть позади пиарщик, еще дальше фотограф. Классический Йонас. Будто случайно, а на самом деле всегда на виду. Он пожалуй из тех типов, кто подкупает журналистов и они делают "подставные" фото, на которых ты должен выглядеть ужасно, но всегда выглядишь прекрасно  — Лиа, — сказал он. — Какой сюрприз. — Добрый день, Йонас, — ответила я. Не “привет”. Не “надо же”. Не колкость. Просто добрый день. Раньше я их боялась, отвечала и кидала колкости, закапывая себя, после молчала, опустив глаза как провинившаяся. Сейчас такого не будет.  Он слегка замедлился. И кинул острый взгляд на меня  — Надо же, — сказал он уже с чуть более внимательным взглядом. — Сегодня мы невероятно официальны. — Разве? Мне показалось, я просто вежлива. — Очень. — Спасибо. И я пошла дальше. Вся сцена заняла секунд десять, может чуть больше или чуть меньше. Но эффект был почти физический, мое сердце билось как-то бешено и я испугалась. С ним мне было чуть страшнее, чем с Лукой. Лука сам по себе опасности не нес, только в компашке с Йонасом и Демианом. Я почувствовала его взгляд затылком. Йонас не любил, когда человек рядом переставал быть эмоционально читаемым, а я всегда была читаема. Как открытая книга. Ему нужно было или тепло, или холод, или раздражение. Что-то, что можно назвать. А я дала ему пустое место. Просто официоз На второй день он сам подошел ко мне в паддоке возле мобильной кофейни. Я стояла с чашкой и перечитывала заметки в телефоне, когда он сказал, явно рассчитывая на определенную реакцию: — Слышал, ты в последнее время очень избирательно выбираешь, с кем разговаривать. Я подняла глаза. — Правда? — Да. Интересно, чем мы заслужили такую дисциплину. — Кто “мы”? Он усмехнулся. — Отличный вопрос. Я отпила кофе. — Йонас, если тебе нужно что-то конкретное, лучше просто скажи. У меня сегодня нет настроения на ребусы. Вот тут он уже не смог сразу улыбнуться так же расслабленно, как хотел. Совсем чуть-чуть, буквально миг. Потому что вежливость — это одно. Вежливость без уступки — совсем другое. Вы должны это понимать.  — Ты стала жестче, — сказал он. — Нет. Просто времени меньше. — Жаль. — Сомневаюсь. И снова я ушла первой. Мне казалось, если я останусь, то снова стану маленькой Лией, которая боится этих трех коршунов.  Этого хватило, чтобы он начал смотреть на меня чаще, чем нужно. Иногда это было внимательно, иногда подглядывал украдкой, как будто пытался понять, не слышал ли чего-то лишнего, не знает ли чего-то больше, не связано ли все это с Лукой, с видео, с последними дурацкими статьями без имен о “неэтичных контактах между спортивными фигурами и дружественными медиа”. Потому что да, эти материалы уже начали выходить. Я ее сказала ? Но они уже гуляли по сети. И никто не понимал откуда это все взялось кроме нас.  Это были маленькие, осторожные шажки. В хороших местах и без прямых указаний. Просто кто-то из колумнистов вдруг написал о том, как опасны слишком близкие отношения между журналистами и объектами их освещения, то есть гонщиками или любой звездой. Кто-то другой писал о размытых границах в автоспорте, где “частные симпатии иногда превращаются в оплачиваемую лояльность и состоят из подкупов и взяток, даже если у тебя нет таланта”. Еще один материал был на удивление про молодых пилотов, окруженных не теми людьми, с примерами из других серий, других стран, но с таким набором слов, что если у тебя были причины нервничать, ты точно начинал это делать. И думаю Йонас если ещё не понимал, то хотя бы начинал чувствовать, в какую сторону дует ветер.  София отслеживала реакции лучше меня. — Сегодня утром он уже дважды говорил с одним и тем же пиарщиком, — сказала она мне между сессиями в четверг, слишком радостная и довольная. Она любила такое. — Причем второй раз они отошли в сторону, а потом он вышел оттуда с очень испуганным и удивленным лицом, но быстро скрыл его за злостью. — Красиво. — Я стараюсь. И еще. Один журналист из старого списка внезапно удалил с сайта свою колонку про “эмоциональную нестабильность молодых пилотов”. Не полностью, конечно. Но текст заменили. Я остановилась у ее стола. — Уже? — Угу. — Боится. Думаю, Демиан помог  — Или ему намекнули, что пора быть осторожнее. Что еще лучше. Я посмотрела в сторону соседнего моторхоума, где как раз мелькнула фигура Йонаса в зеленой форме. И правда. Он все еще выглядел собранно. Все еще жил свою светскую и гладкую скучную жизнь. Все еще ходил на ужины, улыбался людям спонсоров, раздавал интервью с этим своим мягким, слегка усталым голосом человека, которому уже приходилось быть выше всех этих мелочей и людей, что они не стоят и минуты его времени. Но внутри уже шло движение. Он заладился и нервничал. Но к сожалению все же он держался. Именно это мне в нем и нравилось как в цели. Слишком быстро ломать таких неинтересно. Ты должна дать им шанс продолжать делать вид, что все под контролем. И смотреть, как они сами тратят на это последние опоры. Жестокая я ? Может быть. Но были ли они мягки, когда подстроили аварию или устроили пожар ?  До самой гонки он внешне почти не дал слабину. Несколько раз пытался снова зацепить меня репликой. Один раз в смешанной зоне даже сказал с ленивой улыбкой: — Ты в последнее время пугающе воспитанная. Начинаю скучать по старой версии. Я посмотрела на него с совершенно ровным лицом. Хотя опять же внутри все трепетало, но я помнила, что я не одна и те времена не вернуться. Есть Макс, Джордж, Софи и Льюис, последний ещё не знает многое, но я уверена, что они меня не бросят и не дадут в обиду.  — Не знала, что ты настолько сентиментальный. — Иногда. — Тогда сочувствую. — И я, но думаю, что скоро старая версия Лии вернется  Это была угроза, явная угроза. Он думал, что у упаду на колени в страхе и буду как раньше молить, чтобы меня не трогали ? Ну уж нет, не дождетесь. Я развернулась и ушла. Он все еще пытался жить так, будто все идет как прежде. А потом начался дождь. Не на трассе. Не во время уик-энда. Позже. В один из вечеров, когда этап уже выдохся, паддок частично расползся по своим делам, а мы с Джорджем решили поехать за Йонасом. Этакие следопыты  Пожалуй, это было самое идиотское и самое логичное решение за последние недели. Все произошло немного и спонтанно и не совсем . Мы давно подозревали, что его игровая зависимость — не просто старая паддоковская байка из серии “все богатые мальчики иногда делают ставки на теннис и потом строят из себя волков с Уолл-стрит”. Нет. У Йонаса это было глубже, нехорошо глубже, ненормально глубже, пожалуй доходя до какого-то фанатизма местами. С какими-то серыми конторами, с местами, куда нормальный человек не поедет в три ночи “просто отвлечься”, с людьми, которые слишком много улыбаются и слишком мало появляются на дневном свету. Те самые игроманы, ставкоманы, если такое слово есть.  Информация приходила кусками. Все было через старые слухи, через одного знакомого Джорджа, который однажды вскользь сказал, что “Йонас опять там засветился”. Думаю где там уже понятно и разъяснять не придется. Софи тоже не осталась в стороне. Информация просочилась и через заметку Софии, что он неожиданно часто оставляет телефон в одном и том же закрытом клубе в выключенном режиме. Пожалуйста, не спрашивайте откуда она знает, просто скажу, что иногда бывшие тоже бывают полезны, особенно если они работают в органах. Ещё информация пришла и через мои собственные воспоминания о том, как однажды еще до аварии он почти час спорил с кем-то шепотом в служебном проходе, а потом вышел оттуда бледнее, чем хотел.  И вот теперь у нас наконец появился вечер, когда можно было проверить, насколько глубоко идет эта дыра. И да, идя на что-то такое ты никогда не будешь готов к итогу и ответу, который в конечном итоге получишь.  Мы выехали поздно. На обычной машине, которую взяли в аренду, это был такой старенький седан, который всем своим видом говорил: «Я пережил три развода, две перепродажи и, возможно, одно преступление, но всё ещё на ходу. А еще у меня на заднем сиденье рожала кошка». Джордж, разумеется, устроил маленькую трагедию в трёх актах, потому что искренне не понимал, почему мы не можем поехать на его «Мерседесе». Действительно, Джордж, загадка века. Может, потому что твой «Мерседес» знают в этом чертовом городе лучше, чем некоторые пилоты лица собственных инженеров, и если где-то в радиусе километра появится твоя машина, нас раскусят быстрее, чем ты успеешь поправить воротник и сделать вид, что вообще ни при чём. Он возмущался долго и красиво и с тем особым британским достоинством, которое почему-то всегда особенно смешно смотрится, когда человека параллельно щекочут под рёбра. Да, я щекотала его под ребра. Почему бы и нет ? После двух минут морального сопротивления, одной лекции о конспирации и моего подлого нападения он всё-таки сдался. Остался последний, принципиально важный вопрос: кто за руль. Как взрослые, серьёзные, психически стабильные люди, мы решили это с помощью камня, ножниц, бумаги. Детская игра, ну и что ? Если вам вдруг интересно, я проиграла. Джордж, конечно, отреагировал так, будто выиграл не право вести старый прокатный седан, а как минимум Гран-при. С этой своей самодовольной ухмылкой он уселся за руль так важно, словно ему сейчас вручат кубок за выдающиеся достижения в категории «Я же говорил, что поведу». Я, разумеется, немедленно сообщила, что победа была нечестной, вселенная коррумпирована, а его лицо в данный момент требует отдельного штрафа за чрезмерное удовольствие. Его это, к сожалению, только порадовало. Джордж был за рулем, я рядом, в темной куртке, с поднятым воротником и с тем самым неприятным чувством, которое возникает перед чем-то почти детским по форме, но очень взрослым по последствиям. Но это не детское даже в мечтах. Следить за человеком в жизни это увы не как в фильмах. В фильмах ты в дорогом черном костюме или платье, красивый, собранный, с музыкой, которая появляется не значит откуда, на улице идет дождь, а вокруг летает загадочность. В реальности ты сидишь в машине, пытаешься не чихнуть от холодного воздуха, пьешь уже невкусный кофе из пластикового стакана с заправки или ещё хуже и кофемашины, где вы брали на прокат машину и надеешься, что не выглядишь как два идиота, у которых кончились нормальные хобби. Но да, они у нас кончились и да, мы два идиота. Но я безумно благодарна второму идиоту, что сидит рядом со мной за рулем и греет мои руки в своих, хотя ему явно тоже холодно.  — Напомни, почему мы не можем жить скучно? — спросил Джордж, не отрывая взгляда от дороги. — Потому что судьба нас ненавидит. — Очень убедительно. — Я стараюсь. Он хмыкнул, перестроился и чуть сбросил скорость, все ещё держа в своей руке мою, даруя ей тепло. — Софи уверена, что он туда поедет? — Софи никогда не “уверена”. Она “с высокой вероятностью ожидает”. Но да. И если он туда не поедет, я лично куплю ей торт. — Очень щедро. — Я великодушная. — Нет, ты просто хочешь повод поесть сладкое. — И это тоже. Мы говорили так легко, потому что иначе было бы странно. Внутри и у меня, и у него все равно уже работало на задачу. Йонас ехал впереди в другой машине, дорогой машине, он не скрывался, в отличие от нас, ехал на своем Астен Мартине . Мы ехали не сразу за ним и не так близко, чтобы кто-то с мозгами мог заметить, но и не слишком далеко, потому что мы оба уже включились в эту мерзкую игру полностью. Чувство внутри будоражило, если бы я была ребенком, то была безумно счастлива. Он двигался по городу уверенно, конечно, это явно не в первый раз и дорогу он знал прекрасно. Пару раз менял маршрут, один раз без причины сделал крюк, проверяя не держится ли за ними хвост. И с каждым таким маневром я только сильнее убеждалась: да, мальчик, ты тут бываешь. И бываешь не ради хорошего кофе. Жаль тебя.  — Если он сейчас свернет в храм или благотворительный центр, я порву тебя на части, — сказала я. — Очень поддерживающая энергетика. — Нет, ну правда. Не хочу узнать, что все это время мы охотились за человеком, который просто ночами помогает сиротам. — Учитывая Йонаса, шансы минимальны. И все же на мгновение мне стало смешно от этой картинки. Йонас, идеально одетый, с тем своим лицом, которое хорошо смотрится рядом с лого дорогих часов, типо роликсов и внезапно храм, благотворительность, дети. Нет. Слишком хорошая шутка даже для судьбы. Через сорок минут город сменился. Огни стали ярче, витрины более грязные, лица менее официальными. Потом начался дождь. Не аккуратный дождик, который называется грибным и делает улицу кинематографичной, как в романтических фильмах и сериалах. Нет. Нормальный ливень, который называют как из ведра в простонародье, а в этом случае словно из бочки, как будто небо вспомнило о нас слишком поздно и теперь пытается наверстать все разом. — Вот отлично, — пробормотал Джордж, включая дворники быстрее. — Только этого не хватало. — Зато романтично. — Ненавижу тебя. — Взаимно. Машина Йонаса свернула к зданию, которое снаружи выглядело так, будто тут или ужасно плохой клуб, или ужасно дорогой, где люди делают вид, что это все не порок, а “частный формат закрытого отдыха”. Вывеска нарочито скромная, охрана слишком не скромная, машины ровно те, на которые смотришь и понимаешь: здесь люди проигрывают суммы, за которые другие покупают квартиры. Ну и некоторые эксклюзивы по типу нашего подопотного, который решил прокатиться на дорогущей тачке и судя по всему проиграть её.  — Ну вот, — сказала я. — И никаких сирот. — Какая досада. Мы припарковались чуть дальше, под деревьями, которые совершенно не спасали от дождя, но хотя бы делали машину менее заметной. Йонас вышел быстро, даже не раскрыв зонт, лишь прикрыв голову руками и почти сразу исчез внутри. На входе его знали. Это было видно по тому, как один из охранников только кивнул и открыл дверь без всяких проверок, а второй оглядывал округу.  — Наш мальчик дома, — тихо сказала я. — Фу, не говори так. — Почему? — Потому что это слишком мерзко звучит. — Так и есть. Он осуждающе на меня посмотрел и подул на мои руки, разогревая их. Я ему улыбнулась благодарно, сжав в ответ.  Мы некоторое время просто сидели в машине, глядя на вход. Дождь лупил по крыше так сильно, что иногда заглушал даже наши голоса. Воздух в салоне был теплым, стекла слегка запотели благодаря работающей печке и можно было бы убрать руки, но Джордж держал крепко, словно не хотел отпускать, и я поймала себя на странной мысли: если бы не то, ради чего мы здесь, это почти могло бы быть уютно. Потом, конечно, выяснилось, что наблюдать из машины не получится. Слишком плохой угол и слишком мало видно. А Йонас, судя по данным с маячка, который Софи помогла нам легально-нелегально использовать, уже ушел внутрь глубже, не просто в бар. — Нам придется выходить, — сказал Джордж. — Я знаю. — Я ненавижу это решение. — Я тоже. Мы выскочили почти одновременно, натянув капюшоны, и тут же промокли до той степени, когда уже поздно спасать хоть что-то. Дождь бил по плечам, по волосам, по щекам, и через двадцать секунд я чувствовала, как вода стекает по спине под курткой. — Замечательно, — сказала я, когда мы перебежали к боковому навесу через дорогу. — Тебе идет, — ответил Джордж, отфыркиваясь от дождя. — Если ты сейчас про волосы, я тебя убью. — Нет. Я про твое великолепное умение превращать любую ситуацию в катастрофу с достоинством. — Какой же ты засранец. Но именно здесь, под этим дурацким ливнем, все и пошло как надо. Через задний вход, который сначала выглядел как чисто сервисный, начали заходить люди. Их было не много, они заходили то по одному, то по двое. Чаще это были мужчины, реже женщины. Некоторые явно не хотели, чтобы их видели. Некоторые, наоборот, чувствовали себя как дома и по царски раскрывали двери. Один из них, высокий, в темном пальто, задержался на секунду в дверях достаточно долго, чтобы я успела узнать лицо. Он был не из спорта, а из медиа. Один из тех, кто когда-то слишком часто писал хорошие статьи о Йонасе, о его “сдержанной зрелости”, о “безупречном профессионализме”, о “редкой для его возраста внутренней дисциплине”. Я тихо выругалась. — Видишь? — спросила я. — Угу. — Они сюда и прессу таскают. — Не прессу. Нужных людей из прессы. Это было еще интереснее, чем мы рассчитывали. Мы стояли под навесом так близко, что плечи иногда соприкасались, и я постепенно переставала замечать, насколько промокла. Джордж словно специально встал близко, чтобы я ощущала его кожу и исходящее от него тепло. Но мы не про это. Важнее было другое, надо сосредоточиться не на теплом и каком-то слишком красивом Джордже, а на том приходит, кто уходит, какие лица и какие машины. В какой момент один тип в дорогом костюме, явно уже подвыпивший, начал громко спорить с охранником о ставке, которую “нельзя было так закрывать”, и это уже не выглядело как просто красивый частный клуб. Это был игорный притон для тех, кто слишком богат и им было некуда девать свои деньги. — Ну вот, — сказала я. — Кажется, наш мальчик действительно любит спорт. Джордж покосился на меня. — Тебя в такие моменты надо бояться. — Почему? — Потому что ты говоришь очень мягко, когда уже почти счастлива. — Это не счастье. — А что? Я посмотрела на освещенный боковой вход и подумала. — Понимание. Он ничего не сказал. Просто чуть кивнул. И в этот момент чихнул так неожиданно, что я вздрогнула. — Господи, — сказала я. — Ну вот. Прекрасно. Сейчас еще ты заболеешь. — Не драматизируй. — Ты в ледяной воде уже полчаса стоишь. — Формально двадцать семь минут. — Ты невыносим. Он снова чихнул и тут уже сам поморщился. — Ладно. Может, немного. В какой-то момент я поняла, что с меня действительно хватит этой дурацкой романтики подпольного наблюдения, я поняла, что в фильмах такие вещи слишком романтизируют, не показывая закулисье и суровую реальность. Хватит с меня мокрых рукавов, луж под ногами, его бесконечных чихов и этого геройства на пустом месте. Особенно его геройства. Потому что если Джордж и заболеет, то это не пойдет никому на пользу. Тем более Джорджу.  Я даже не стала ничего объявлять вслух, просто стянула с себя куртку, которая и без того уже промокла почти насквозь, но оставалось в ней что-то сухое, сохраняющее тепло и накинула ему на плечи. Он сначала вообще не понял, что произошло. Только резко повернул голову, посмотрел на меня так, будто я только что предложила ограбить банк, и тут же дернул ткань с плеч вниз. — Нет, — сказал он. — Вообще нет. — Вообще да. — Лиа. — Джордж. — Ты сама мокрая. — Ничего, переживу. — Это не аргумент. Он уже начал снимать куртку окончательно, явно собираясь вернуть ее мне, накинув опять на плечи  и прочитать короткую, но очень раздраженную лекцию о том, что нормальные мужчины вообще-то делают наоборот. Что это он должен был бы изображать из себя благородного идиота, а не я. Я посмотрела на него так, что он замолчал прямо на полдвижении. Просто тем самым взглядом, после которого люди обычно либо перестают спорить, либо хотя бы вспоминают, что спорить сейчас опасно для душевного и физического здоровья. — Только попробуй, — сказала я тихо. Он застыл с моей курткой в руках, прищурился и, кажется, в первый момент еще собирался побороться за свое мужское достоинство. Но потом посмотрел на мое лицо внимательнее, выдохнул через нос и, к моему глубочайшему удовлетворению, все-таки перестал строить из себя жертву принципов. — Ты невозможная, — пробормотал он. — Знаю. — Это вообще моя реплика. — Сегодня нет. Он еще секунду поворчал себе под нос, потом вдруг сделал то, чего я не ожидала. Не стал возвращать куртку, накинул ее себе на плечи и не стал снова спорить. Просто шагнул ко мне ближе, раскрыл обе куртки — свою и мою, и притянул меня к себе так, чтобы мы оба влезли в это импровизированное, совершенно дурацкое укрытие от дождя. Его руки легли мне на талию, крепко прижав к своему телу.  Я даже охнуть не успела. Просто в одну секунду стояла под навесом злая, мокрая и готовая ругаться, а в следующую уже была прижата к нему, спрятанная от ветра и ливня куда-то между его руками, мокрой тканью и этим его привычным теплом, от которого почему-то сразу становилось чуть спокойнее. — Вот, — сказал он тихо. — Компромисс. Ты не мерзнешь, я не чувствую себя полным ничтожеством. Я фыркнула, уткнувшись лбом ему в грудь и улыбнулась. — Очень благородно. — Да, я вообще поразительно хорош в кризисах. — Не зазнавайся. — Уже поздно. Я подняла голову и встретила его взгляд. И, господи, это было хуже дождя, хуже всей этой вылазки, хуже даже собственных нервов. Потому что смотрел он не с иронией и даже не с усталой обреченностью, не с этим своим “ну что ты опять вытворяешь”. Нет. Совсем иначе. Его взгляд был полон тепла, счастья и чего-то другого, чего я не могла понять. У меня сложилось впечатление, что для него все то, что происходит сейчас абсолютно правильно. Что именно так и должно быть. И от этого у меня внутри на секунду все стало слишком тихо, все затихло, оставив лишь быстро бьющееся сердце Джорджа у моего уха. Дождь все еще колотил по навесу, вода стекала по асфальту, где-то за углом хлопнула дверь машины, а мы стояли под этими двумя куртками как два идиота, которые вообще-то должны были следить за чужой грязной жизнью, а вместо этого устроили себе маленькую сцену из плохой романтической комедии. — Не смотри так, — пробормотала я. — Как именно? — Будто тебе все это нравится. Он чуть улыбнулся. — А если нравится? — Тогда у тебя очень странные вкусы. — Это я уже давно понял. И почему-то именно после этого мне стало совсем не холодно. Мы уже увидели достаточно, чтобы понимать: да, Йонас здесь не случайно. Да, ставки нелегальные. Да, он сюда приходит как домой. Да, вокруг все еще крутятся люди, которым не место в его “идеальной” картинке. И да, если сейчас не убраться отсюда хотя бы на полчаса, Джордж реально простынет и начнет вести себя как особенно самодовольный, но очень жалкий пациент. Мы вернулись в машину, и тут я осознала, насколько мы оба мокрые. Волосы Джорджа прилипли ко лбу, худи выглядело так, будто его постирали прямо на нем, у меня рукава липли к плечам, а джинсы уже можно было выжимать. — Отличная работа, — сказал он, садясь за руль. — Просто великолепная. — Да. Особенно твой чих в кульминации. — Извини, что я биологический организм. — Это очень недальновидно с твоей стороны. Он завел машину, и я включила печку сильнее. — Ненавижу, когда ты так делаешь, — сказал он. — Как? — Когда начинаешь командовать, будто я сломался. — Ты чихнул три раза за минуту, Джордж. У тебя буквально мокрые волосы. — Очень романтично. — Заткнись и едь. Мы доехали до гостиницы, промокшие, злые и почему-то до смешного довольные. Уже в лифте я снова посмотрела на него и не выдержала: — У тебя реально сейчас будет температура, если ты не выпьешь что-нибудь горячее. — Ты говоришь как мать. — Я говорю как человек, который не хочет потом слушать, как ты кашляешь в видеозвонке. — О, так дело только в этом. — В основном да. — Какая нежность. — Не привыкай. У себя в номере я первым делом выдала ему полотенце, потом второе, потом сказала снять это чертово худи, потому что в нем уже можно выращивать рыбу. Он поворчал, но послушался. Я поставила чайник, потом передумала и заказала горячий шоколад через сервис, потому что после такого ливня обычный чай показался мне оскорбительно недостаточным. — Ты не обязана со мной возиться, — сказал он, сидя на краю кресла с полотенцем на голове. — Замолчи. — Очень добрая женщина. — Я тебя сейчас реально ударю. — Вот это уже ближе к любви. Я швырнула в него еще одно полотенце. Когда принесли горячий шоколад, он уже выглядел лучше, хотя все равно был смешной. Волосы после полотенца торчали в разные стороны, щеки слегка красные от горячей воды, а в руках огромная кружка, которую он держал так, будто это личное спасение. — Ты очень жалкий, — сказала я, садясь на кровать с ноутбуком. — С тобой невероятно приятно болеть. — Еще даже не начал. — Это пока. Я усмехнулась и открыла чат с тем самым журналистом, которому можно было писать не через три слоя фильтров. Не святой человек, нет. Но хороший профессионал и, что важнее, не покупной. Мы с ним когда-то пересекались давно, еще до всей этой катастрофы, потом пару раз уже после возвращения, и у нас сложилось то редкое доверие, которое в медиа вообще дорогого стоит: он понимал, что я не подкидываю ему мусор ради красивого заголовка, а я знала, что он не побежит продавать мое сообщение тому, кто предложит чуть больше. Он скорее человек принципов, любит сенсации, как и все журналюги, но слишком честный и гордый.  Я села рядом с Джорджем на диван. Плед мы утащили с кровати один на двоих просто потому, что я все еще злилась на дождь, а он все еще чихал. Ну и он был один в норме  — Не смотри так, — сказала я, когда заметила его взгляд. — Как? — Как щенок. — Я просто благодарен. — Ты очень плохо умеешь быть благодарным молча. — А ты очень плохо умеешь не заботиться. Я махнула рукой. — Молчи. У нас сенсация. Мы оба уткнулись в экран. Плечами почти касались. От него пахло дождем, горячим шоколадом и чем-то очень чистым, домашним, не паддоковым. Скорее всего моими дорогущими шампунями, которыми он 100% воспользовался. И, черт возьми, именно в такие моменты мне иногда было по-настоящему сложно не заметить, насколько он рядом. Он был не как мимо проходящий человек или человек, который просто жалеет тебя. Он находился рядом, поддерживал, давал опору и проживал все моменты вместе со мной. Он был слишком близким мне человеком, пожалуй, за последние несколько месяцев, что я вернулась я поняла, что дальнейшую жизнь без него не вижу.  Я открыла переписку с журналистом и какое-то время просто смотрела в пустое поле ввода. Не потому что не знала, что сказать. Скорее потому, что понимала: после такого сообщения назад уже не будет дороги. Я собиралась дать ему настоящую нитку. — Пиши так, но не так будто тебе не тринадцать, — сказал Джордж, заглядывая в экран. — Спасибо, очень полезно. — Всегда пожалуйста. — Ненавижу тебя. — Не мешай. Я наконец напечатала: Есть история. Но не для немедленной публикации. Сначала надо все проверить. Это связано с частным клубом, нелегальными ставками, присутствием одного пилота, которого ты давно хвалил бы в рубрике “идеальный брендовый мальчик”, и несколько лиц из старого списка. Если интересно, могу дать первую зацепку.  Я перечитала. Джордж тоже. — Хорошо, — сказал он. — Даже слишком хорошо. — Да? А я хотела написать “эй, угадай, кто опять ведет себя как мусор”. — Это было бы тоже неплохо, но менее профессионально. Я отправила. Ответ пришел через полторы минуты. У нас сложилось мнение, словно он ждал этого смс. Точнее мнение сложилось у меня, но судя по взгляду моего друга, он подумал о том же.  Интересно. Очень. Особенно если это не слух, а картинка. Я повернула экран к Джорджу. — У нас картинка, — сказала я. — И не только, — ответил он. — У нас еще и список входящих лиц. И один особенно милый журналист. — Да. Я снова напечатала. Хоть он и был проверенный, но аккуратность ещё никому не вредила. Я намекнула ему на масштаб, но без подробностей. Хорошие журналисты все чувствуют сразу  Пока я писала, Джордж чихнул снова. Я даже не подняла головы, только сказала: — Господи, держи кружку ближе. — Да, мам. — Еще слово, и я тебя выставлю в коридор сохнуть естественным путем. — Очень заботливо. Но кружку он все же взял крепче. Когда я наконец отправила второе сообщение, стало немного легче. Дело было не в том что дело уже сделано, до этого еще слишком далеко, даже лука не пал полностью. Но теперь нитка пошла дальше не только по нашим внутренним кругам. Кто-то снаружи тоже начал ее чувствовать. Мы сидели плечом к плечу, укутанные пледом, и ждали ответ, как два очень плохо адаптированных к нормальной жизни человека, — Если кто-то сейчас на нас посмотрит, — сказала я, — он решит, что мы либо идиоты, либо очень плохие люди. — Почему “либо”? — спросил Джордж. Я рассмеялась. — Справедливо. Он повернул голову и посмотрел на меня. Смотрел он очень долго и не как обычно, в его глазах не было вечно шутливой нотки. И это был один из тех взглядов, которые я почему-то постоянно пропускала. Нет, нет, не подумайте, вовсе не потому что он их плохо прятал. Наоборот. Просто потому что моя голова была занята другим. И потому что, если честно, я не ждала от жизни такой подлости — чтобы кто-то любил меня тихо, находясь рядом, без просьб и требований, а я этого не замечала. В тот момент я увидела только, что он устал и, кажется, размяк от тепла. — Ты сейчас уснешь сидя, — сказала я. — Не исключено. — Не смей. Я не буду тебя таскать. — Врешь. Я толкнула его плечом. — Очень смело с твоей стороны. — Я весь вечер под дождем за тобой шлялся. Имею право. — О, мы уже считаем подвиги. — Конечно. Но вместо того, чтобы действительно выгнать его с дивана, я укутала его в одеяло, как ребенка и принесла теперь уже горячего чая, коль какао все-таки закончилось.  Телефон завибрировал. Журналист ответил. Если это реально, аккуратно двигаться можно. Мне нужно время и одна подтверждающая деталь, лучше не из открытых источников. Я показала экран Джорджу. — Ну вот, — сказал он. — Пошло. — Да. Джордж сделал громкий глоток чая  Мы еще немного обсудили, что именно ему можно отдать сейчас, а что пока рано и стоит повременить. Потом я все-таки выгнала Джорджа в душ, потому что он снова чихнул, а это уже начинало меня бесить по-настоящему. Он ворчал, конечно. Что я “диктатор в теплых носках”, что он “и сам знает, как пользоваться горячей водой”, что “это все уже принимает пугающие домашние масштабы”. Но все равно ушел. Ну ладно, я не бесилась, я волновалась, ибо чтобы он заболел я не хотела.  А я, пока он был в ванной, сидела на краю кровати, смотрела в темное окно и думала о Йонасе. Не о том, как его утопить, пока. А о том, что сегодня я впервые увидела ключ к своей мести в его сторону. Его не нужно ломать силой. Его главный страх потерять управляемую свою империю инвесторов, которую он долго выстраивал. И если аккуратно выбить из этой версии пару несущих опор, дальше все пойдет само. Когда Джордж вернулся, уже немного похожий на человекае, я протянула ему фен. — Нет, — сказал он. — Да. — Лиа. — Сядь. — Это унизительно. — Ты сидишь у меня на диване в чужой футболке, завернутый в плед. Унизительно уже давно позади. Он посмотрел на меня так, будто собирался что-то сказать. Потом сел. Я встала за спиной, включила фен и начала сушить ему волосы. Это было до смешного бытово. Настолько, что на секунду мир показался каким-то очень простым. Только горячий воздух, чужие мокрые волосы, плед, брошенный на плечи, и ощущение, что я почему-то делаю что-то абсолютно нормальное. Он молчал. Не ерничал. Не шутил. Только иногда чуть наклонял голову, когда я слишком сильно цепляла пальцами пряди. — Ты очень серьезная, — сказал он вдруг. — Потому что если ты простынешь, я тебя убью. — Это пугающе нежно. — Не разговаривай. Он послушно заткнулся. И, наверное, именно в этот момент, глядя на его опущенную голову, на линию шеи, на плечи под чужой футболкой, я должна была заметить что-то еще. Должна была понять по тому, как он иногда поворачивается ко мне чуть раньше, чем нужно. По тому, как он не отводит взгляд вовремя. По тому, как в его голосе каждый раз появляется почти незаметная жесткость, когда кто-то рядом говорит о Льюисе. Но нет. Я была слишком занята. Йонасом. Феном. Тем, чтобы он не заболел. Всем на свете, кроме самого очевидного. Когда волосы наконец стали сухими, я выключила фен и швырнула ему полотенце. — Вот. Теперь ты хотя бы не похож на страдальца  — Очень обнадеживающе. — Не благодари. — Уже поздно. Мы снова сели рядом. Журналист молчал, как и должно быть. Такие люди не бросаются в работу сразу после первого сообщения. Сначала переваривают и сверяют, даже если информатор проверенный. Думают, что именно им подкинули и почему. Я поджала под себя ноги и посмотрела на Джорджа. — Спасибо, что поехал. — Не за что. — Ты же знаешь, что я ненавижу эту фразу. — Знаю. — И все равно говоришь. — Ага. — Почему? Он чуть пожал плечом. — Потому что если я сейчас начну отвечать честнее, ты, скорее всего, сделаешь такое лицо, будто я опять слишком драматичен. Я засмеялась. — Ты? Драматичен? Никогда. — Вот именно. Он улыбнулся. Но опять, на какой-то доле секунды, в этом было что-то большее. Что-то более открытое. Более… личное. И я снова пропустила. Или не дала себе задержаться в этом дольше. Потому что телефон снова завибрировал. Уже от Макса. Ну? Вы там умерли под дождем или что? Я показала экран Джорджу. — Очень вовремя. — Он как проклятие, — сказал Джордж. Я открыла общий чат. Живы. Йонас мерзкий. Дождь тоже мерзкий. Джордж чихает как старик. Макс ответил сразу: Старик в чате есть, но это не он. Джордж выхватил у меня телефон и напечатал сам: Пошел к черту. Макс: О. Значит, жив. Хорошо. Что нашли? Я забрала телефон обратно и коротко описала главное. Про клуб, ставки, людей и журналиста. Намек на нитку, которую мы уже перекинули дальше. Макс ответил не сразу. Потом: Ну вот. Я же говорил, что этот прилизанный ублюдок однажды сам подарит вам повод. Джордж, уже с моего экрана, тихо фыркнул. — Он вообще умеет общаться нормально? — Иногда. Во сне. Мы еще перекинулись парой сообщений, но я быстро закрыла чат. Вечер и так был слишком плотным. А мне вдруг очень захотелось просто посидеть несколько минут без чужих реплик, ощущая, как внутри наконец выстраивается новая, очень четкая линия. Йонас больше не казался мне просто следующим в списке. Он скорее стал задачей, у которой появился правильный угол. И именно это было самым приятным. Когда Джордж уже собирался уходить, он задержался у двери на секунду дольше обычного. — Ты сегодня была… — начал он и запнулся. — Какой? Он усмехнулся одним углом рта. — Опасной. Очень спокойной. И почему-то заботливой. Странное сочетание. — А ты сегодня был промокшим, язвительным и полезным. Тоже странное сочетание. — Справедливо. Он уже взялся за ручку двери, потом вдруг обернулся. — Лиа. — Что? — Только не уходи совсем туда, ладно? Я нахмурилась. — Куда именно? Он какое-то время смотрел на меня, будто сам решал, насколько честно сейчас можно говорить. Потом покачал головой. — Неважно. Спи нормально. Хотя бы сегодня. — Очень трогательно. — Не издевайся. — Не обещаю. Он кивнул, все-таки вышел, и только когда дверь за ним закрылась, я поняла, что фраза осталась внутри неприятной занозой. Не уходи совсем туда. Наверное, он имел в виду месть. Или то состояние, в котором я иногда перестаю быть человеком, с которым можно просто сидеть на диване под пледом и спорить о горячем шоколаде. Наверное. Я не стала раскручивать мысль дальше. Вместо этого снова открыла ноутбук, посмотрела на заметки по Йонасу и на сообщение от журналиста, и в этот раз уже без всякой драмы поняла главное. Нитка есть. Живая. И если не дернуться слишком рано, если не испортить все поспешностью, она приведет туда, куда нужно. Я закрыла ноутбук, сняла плед с дивана и бросила его на кровать. Комната пахла дождем, феном, шоколадом и ночной усталостью. Хороший, почти домашний запах. Настолько хороший, что на секунду стало даже обидно, что мои вечера теперь редко бывают просто вечерами. Но ничего. Еще будут. Наверное. А пока у меня был Йонас, который играл на чужие деньги и слишком верил в свою красивую витрину. И у меня был правильный способ ее разбить.