Глава 12. Чем выше забрался, тем больнее падать

С Лукой что-то было не так еще с самого утра. Да, давайте немного отойдем в сторону от Йонаса и вернемся к Луке. С ним было не так не в смысле, когда человек просто не выспаться, а потом бесится из-за всего подряд, как беременная женщина в срок, будь то настройки не те, не та видите ли погода, не та резина, журналисты вообще в хлам оборзели, организаторы что-то решили выкинуть, а заодно и бога, который все это допустил. Такое в паддоке вообще не считается. Это базовая комплектация, знаете, все эти мысли идут почти с каждым гонщиком. А что поделать ? Работа у нас такая вот, нервная. Нет, тут было другое. Так вам интересно, что же. Он горел, горел изнутри и полностью и не потому что был горячим мужчиной, а горел по всем фронтам, опускаясь на самое дно. Но это и не всегда заметно, все-таки если человек актер, то он играет всегда и сложно понять, когда он с тобой искренний, а когда нет. Вот вроде сидит он ровно, прическа даже на месте, лицо еще не поплыло и не нужно делать никакой боттекс, но если посмотреть чуть дольше, возможно, копнуть глубже, если не моргнуть в нужный момент, становится видно: ему плохо. Не “ой, какой тяжелый день, спасите-помогите”. А по-настоящему плохо. И что особенно приятно все это он уже не очень умеет скрывать. Да, актер всю жизнь играет, но маска порой дает по швам. Утренний брифинг был скучный, как и положено утреннему брифингу. Кто-то у экрана говорил слишком долго и мне хотелось безумно сбежать, как и с любого выхода в свет. Инженеры листали данные, народ состоящий из обычно одних и тех же людей шуршал бумагами. Кто-то уже пил кофе из картонного стаканчика с видом “я не человек, пока не допью это до конца”, а я злобно на них посматривала, потому что черт его дери тоже хочу это чертово кофе, даже если он не вкусный !!!! Кто-то стучал пальцами по планшету, а глаз у Макса нервно подергивался в такт этому стуку. Я сидела чуть сбоку, но не в самом центре, и сначала вообще его не заметила. А потом заметила и все, привет. Он сидел через проход, на ряд впереди. Спина идеально прямая, но слишком прямая, словно ему привязали палку или специальный корсет, нормальный человек так не сидит. Но по нему было видно, что это поза явно не свободного человека, а максимально зажатого, плечи напряжены, словно он готовится в любой момент обороняться, вопрос от кого ( действительно, от кого же ) все еще висит в воздухе, пальцы на коленке отбивают очень нервный ритм, а челюсть. Господи, эта челюсть. Если человек так стискивает зубы, у него или очень тяжелая ночь была, или сейчас кто-то умрет. Надеюсь не второе, не хочу быть в этом замешана. Лука вообще-то всегда умел быть красивым даже в раздражении, вы меня простите, но это я отрицать не смогу. В этом и заключалась половина его силы. Он мог бросить гадость так, будто делает тебе одолжение своим вниманием. Мог злиться обаятельно или презирать так, что люди потом еще и благодарили его за участие, хотя казалось бы, 21 первый век, как такое возможно ? А я отвечу: легко и просто, нужен просто удачный человек и пару рычажков, ну и пожалуй, редкий, отвратительный талант. Но не сегодня. Не сегодня. В данный момент казалось, что из него вся эта полировка будто выветрилась. Когда один из инженеров начал объяснять стартовую процедуру, Лука не дослушал и оборвал его посреди фразы: — Мы это уже слышали. Можно ближе к делу или тебе просто нравится звук собственного голоса? И вот после этого в комнате стало не то чтобы тихо, но… как-то неприятно. Инженер моргнул, по лицу у него на секунду пробежало то вежливое человеческое желание отправить Луку на хрен, которое, к сожалению, нельзя реализовать на рабочем брифинге. А хотелось бы, чертова этика и субординация. Поэтому он просто сказал: — Это и есть дело. Лука усмехнулся словно говоря: действительно. — Тогда очень жаль. Макс сидел через несколько мест от меня, глаз его все ещё подергивался. Он поймал мой взгляд и едва заметно приподнял бровь. Не “ты тоже это видишь?”, а скорее “ну все, поплыл”. Я чуть качнула плечом. Мол, ага. И как красиво. Макс усмехнулся, явно довольный собой. Дальше пошло по нарастающей, как мы и любим. Как это называется ? Ах да, чужие скандалы. Когда речь зашла про работу с трафиком на первой тренировке, кто-то из руководства сказал что-то стандартное в духе “важно быть внимательнее к зеркалам и выходам”. Лука тут же бросил, даже не глядя: — Да, особенно тем, кто без подсказок не может понять, где у машины зад, а где перед. Никто не засмеялся. Вообще, даже его дружки, которые всегда поддерживали друг друга. Хотя обычно хоть кто-то бы фыркнуля, хотя бы из вежливости, хотя бы потому, что паддок любит токсичные шутки. Но здесь интонация была не той. Человек просто выпустил агрессию, Якобы шуткой и все это почувствовали, вот и не стали поддерживать. Чуть позже один из молодых пилотов, с виду, совсем еще пацан, у которого и лицо-то до конца не определилось, где заканчивается юность и начинается амбициозный профессиональный невроз, спросил про длинные серии на изношенной резине. Лука даже не дал человеку договорить, а он явно и так набрался смелости, чтобы заговорить, а тут его так берут и перебивают. — Если ты на этом этапе сам такие вещи не понимаешь, может, тебе лучше в такси. Там хотя бы повороты попроще. И думать постоянно не надо. И вот тут уже стало совсем паршиво. В зале повисло молчание и атмосфера стала сгущаться, становилось максимально некомфортно. И от этого всем вокруг хочется чуть быстрее закончить встречу и выйти в коридор, где можно хотя бы не делать вид, что ничего не происходит. Но почему мы должны делать вид? Сложно, очень сложно. Я всегда в такие моменты думаю про одну и ту же вещь. Падение почти никогда не начинается с большого красивого удара. Оно начинается с мелочей, не так ли ? Даже например, когда мы падаем по дороге, что происходит в начале ? Мы либо спотыкаемся, либо нас случайно толкают, либо мы засмотрелись на что-то и так можно перечислять бесконечно долго. Вот и тут сейчас тоже самое. Лука начал падать с того, что он открыто начал не уважать других людей, которые ему по факту ничего плохо не сделали. Он явно перестает различать, где шутка, а где уже обида и с кем можно так себя вести, а у кого над головой весит огромный красный крест, кричащий: с ним нельзя. Сначала люди просто подумают: “Ну ладно, сегодня он не в духе”. Потом “О, а это уже второй раз за утро”. А потом вдруг обнаружат, что весь его лоск давно уже слез, просто они заметили это не сразу. Когда брифинг закончился, все начали собираться чуть поспешнее обычного, явно желая покинуть это место. Но бегом, конечно, никто не хотел выглядеть человеком, который рад сбежать от Луки подальше, хотя внутри все понимали, что так и есть. Но и задерживаться никто не стремился. София уже ждала меня у выхода. она была воодушевлена. С одной стороны, ей хотелось комментариев. С другой — ей и без комментариев все было ясно. Мы вышли в коридор, и только там она чуть наклонилась ко мне и сказала тихо: — Он сейчас либо заплачет, либо укусит кого-нибудь. — Надеюсь, не в нашем гараже. — А я нет. Очень бы украсило день. — Нет. Это было бы не красиво. Это было бы просто мерзко. Она хмыкнула. — У тебя отвратительно узкие эстетические стандарты на чужой нервный срыв. — Я стараюсь держать планку. Лука, между тем, продолжал превращать себя в экспонат, на которого все чаще начинали смотреть и обсуждать. На первой практике он облажался так глупо, что я сначала решила, что мол ну показалось. Он не сделал чего-то такого вау, не рискнул где-то на торможении, даже не перебрал с атакой, как было в последние разы, не сцепился с кем-то в трафике, хотя хотелось. Нет, нет, увы и ах, но и ещё раз нет. На прогревочном круге, на чертовом прогревочном круге, где нормальные люди либо греют резину, либо думают, что пожрут после сессии для набора веса перед взвешиванием. Он чересчур резко кинул машину на выходе, пытаясь прогреть заднюю, та чуть не развернулась и не врезалась в стену, и спас он ее так рвано, будто сам испугался своих действий. — Это он сейчас серьезно? — спросила я в наушниках. — Он чуть не ушел в пируэт сам с собой. Балерина на машине, ей богу — Угу, — спокойно ответила София. — Причем абсолютно по любви. Я усмехнулась. — Прекрасный мужчина. — Не улыбайся. — Ты меня не видишь. — Нет, но слышу. У тебя очень мерзкий голос, когда тебе хорошо. — Спасибо. Во второй практике стало еще веселее. Почему ? Потому что Лука ошибся снова. Потом еще раз. Причем оба раза в местах, где раньше ездил слишком идеально. Повторюсь, Лука хороший гонщик и ошибки допускает редко, особенно в таких вещах. Но старого Луки нет, есть новый, который запустил бомбу на самоуничтожение. Сначала он слишком поздно открыл газ, это не было критично, сильно на него не повлияло, но в нашем круге было очень позорно. Потом вообще пролетел мимо апекса в медленном повороте так, что его инженер по радио на пару секунд выпал в чистую пустоту. Я уже представила, как у него перед лицом экран загрузки крутится. И это было лучше любого комментария. Иногда молчание радио это целый жанр. Я ничего специально не делала, честно, ничего. Не отпускала взглядов, ни выпадов, ни демонстративной борьбы за сантиметры, как это было в прошлый разы. Все что от меня требовалось было сделано, осталось только дело за малым, за ним. Поэтому я просто ехала. Так сказать, работала и получала удовольствие. Не превращала его в тему, пока он сам все сильнее превращался в тему. Если так можно сказать, конечно. Но знаете, кажется, именно это бесило его больше всего. Потому что Лука привык быть чьей-то проблемой, чьим-то раздражителем и занозой в одном месте. но он сдулся, потому что он медленно исчезает. К вечеру журналисты уже начали ходить вокруг, как стая очень вежливых падальщиков, пока ещё вежливых, они пока еще не рвали в лоб, конечно. Они же тоже не идиоты, понимали, что всему свое время. Сначала всегда идут эти аккуратные формулировки, в которых прямой вопрос, который надо обязательно спрятать под слоем профессиональной обходительности. Один британец, с которым я уже пересекалась раньше, дождался, пока я сниму шлем, и спросил: — Лиа, вам не кажется, что Лука в этот уик-энд выглядит… несколько взвинченным? Я посмотрела на него, потом на микрофон, потом на небо, потому что в какой-то момент отвечать людям проще, когда не видишь их лица. — Мне кажется, — сказала я, — длинные выходные очень быстро вытаскивают из человека все лишнее. — Это вы сейчас о ком? — О трассе. Он усмехнулся. Но не из-за того, что купился, а просто понял, что сегодня я его бесплатно не накормлю. Вообще никого бесплатно кормить не собираюсь. Поэтому гордо развернувшись ушла, оставив его ещё с большим списком вопросов. Пусть лезет к кому-то другому. А потом была квалификация. И, господи, как же я люблю, когда жизнь вдруг перестает лениться и сама начинает писать тебе ситуации. На этот не было эпичного провала, к сожалению не DNF, не красный флаг и не удар, после которого комментаторы захлебываются восторгом, а потом неделю гоняют момент в нарезках под тревожную музыку. Нет. Все получилось гораздо лучше. Потому что он облажался мелко. Поздно сунулся на вход, да-да. Машина пошла чуть шире. Вместо того чтобы собрать себя обратно и спокойно довезти круг, он психанул. Поторопился. Знаете, есть же высказывание: поспешишь — людей насмешишь и так далее. Он начал отыгрывать десятые доли секунд там, где надо было просто пережить собственную ошибку. И в итоге сам же добил круг окончательно. Очень тупой поступок, максимально тупой — Лука все, — сказала София мне в наушник почти скучным голосом, когда я уже закончила свою попытку и ехала обратно. — Ошибка во втором секторе. Круг мертвый. — Насколько мертвый? — Настолько, что ему сейчас захочется убить шнур от гарнитуры. Или себя им же. Но скорее все вместе. Я выдохнула носом. На ржать, Лиа, не ржать. — Какой чувствительный мужчина. — Очень. И что приятно — тупо. даже комментаторы сначала пытались сделать лицо “ну, всякое бывает”, а потом перестали притворяться и начали говорить тем самым тоном, который в переводе с телевизионного ( да, такой язык бывает ) означает: парень, у тебя нервы поплыли, и мы все это видим. После квалификации по нему уже можно было ставить систему оповещения. это наконец-то начали замечать все, а не только круг избранных. Гонка началась даже лучше, чем я ожидала. Поначалу Лука держался неплохо, может собрался. Честно, молодец, парень. Настолько, что я на один момент даже подумала: может, соберется. Бывает же у людей остаточный инстинкт выживания или резервная кнопка. Когда после позорной квалификации что-то внутри щелкает, и ты еще на пару часов становишься лучше и выкручиваешь свой КПА на 200%. Но Лука не умел терпеть долго. Особенно если рядом была я. Не подумайте, это не самолюбие. Просто тяжело из охотника на жертву прерваться в жертву, с учетом того, что охотником стала твоя же жертва. Он был молодец по началу. И если бы на этом все закончилось, у него еще был бы шанс уйти из этапа просто побитым, а не смешным. Тогда бы возможно, он не увидил тысячи комментариев с его унижением и как фанаты в миг перестали быть фанатики, а может и никогда не были. На одном круге я обошла его чисто, я в принципе не люблю грязь. Просто он чуть потерял на выходе, я лучше подготовила следующий поворот и забрала позицию там, где это было правильно. Но знаете что, ему это не понравилось и он сразу полез обратно. но он не думал, все-таки, мозг его покинул окончательно. Там не было расчета. Там было “я не дам ей просто так уехать”. Я почему-то чувствовала, что он даже не боролся за чертовы баллы, лишь хотел уделать меня, лишив всего. Он нырнул внутрь поздно, его машина дернулась, зацепила поребрик, разгрузилась, он потерял на разгоне все, что можно только потерять в этом момент, глубже закопав себя в тот же самый поворот, из которого пытался выбраться. Не рой себе яму… и что-то там, тоже короче такое высказывание есть. В итоге получился просто агрессивный идиотизм. — Ушел к стюардам, — сказала София. — Даже не сомневалась. — Он сегодня очень хочет собрать коллекцию и попасть к кому-то на ютубе на разбор. Через несколько кругов пришло подтверждение. — Пять секунд, — сказала София. — Добрые. — Да. Я бы ему еще книжку подарила. “Вождение для чайников”. Я все-таки улыбнулась. После наказания он поплыл окончательно. Начал драться уже не за баллы и не со мной, просто почему-то решил, что надо бороться с правилами, с самой гонкой и судьями. Полез в бессмысленный маневр против другого пилота, облажался в итоге по полной. Потом по радио заорал так, что интонация была понятна даже без перевода. И вот это, кстати, мой любимый момент в любом срыве когда слова даже не так важны. А потом его машина встала. Да, просто встала, не подавала признаков жизни. Не было никакого дыма, который обычно бывает при поломке, не было никаких намеков, просто заглохла по середине дороги как какая-то очень старая модель, жившая на последнем издыханиии. Только тут многомиллионный болид, который не должен такое вытворять. И мне стало так смешно, потому что даже его машина встала против него самого. Я держалась, честно держалась, чтобы не заржать, но получалась это не очень хорошо. Он успел дотащиться в безопасную зону, вылез из кокпита с таким лицом, будто хочет убить всех на свете, и пошел прочь. Жаль его коллег, он явно сорвется на них, хотя виноваты явно не они. Просто сама вселенная не хочет видеть его тут. после финиша журналисты налетели на него так, что даже врагу не пожелаешь такого. Они начали задавать те самые вопросы, которые потом обернуться против него всеми возможными способами. Пошла горячка. Или запахло жаренным, выбирайте то, что вам больше по душе. Я слышала их, пока шла через микст-зону. Не собиралась подслушивать, честно. Просто проходила мимо. Мне вообще неинтересно. Ну может разве что совсем чуть-чуть. — Лука, вам не кажется, что это уже системная проблема? — Лука, не рассматриваете ли вы возможность взять паузу? — Лука, вы не связываете свой спад с возвращением Лии в чемпионат? Так. А вот меня приплетать не надо, господа. — Лука, обсуждается ли ваше будущее в Формуле-1? Я не видела его лица в тот момент. Только обрывки голоса и силуэт между людьми. Но и этого хватило, чтобы понять: он либо молчит, либо отвечает так коротко и агрессивно, что становится только хуже. Молчание не выглядит благородством, лишь пустым местом, в которое все тут же начинают вкладывать самый неприятный смысл. Интересно почитать, что эти коршуны в конечном итоге ответят. Меня тоже, конечно, не оставили в покое. Журналистка с очень аккуратной укладкой и очень хищным взглядом сунула мне микрофон почти у самого выхода. Я тяжело вздохнула и ругнулась про себя матом. Не повезло свалить. Ладно, импровизируем. — Лиа, вам не кажется, что с момента вашего возвращения Лука начал выглядеть заметно нестабильнее? Вы связываете это с личным противостоянием? Я сняла один наушник и посмотрела на нее. — Я думаю, — сказала я спокойно, — люди всегда становятся особенно уязвимыми, когда перестают контролировать события вокруг. А дальше уже не так важно, что именно их к этому подвело. — То есть вы считаете, что он не справляется с давлением? — Я считаю, что каждый из нас очень хорошо показывает, как именно он с ним справляется. И пошла дальше. Надеюсь, ответила нормально. думаю, что этого вполне было достаточно. После интервью я хотела одного — исчезнуть, раствориться, исправиться, глаголов много, значение одно. Хоть на полчаса, хоть на 10 минут, хоть на секунду. Туда, где нет камер, света и чужих ртов, которые хотят все обсудить. Поэтому, выбрав свой путь, я направилась туда очень смело и свернула в служебный коридор, почти пустой, почему-то в жаркий день даже холодный, длинный, с этим отвратительным белым освещением, которое режет глаза. И вот там, конечно, меня догнал Лука. Удивились ? И я нет. — Лиа. Я сразу узнала голос. Даже если бы он молчал, все равно узнала бы по тому, как моментально что-то внутри настораживается, кто-то нажал кнопку СОС. Я не обернулась сразу. Хотя хотелось, но мне надо придерживаться недр плана. — Что? — Ты прекрасно понимаешь что. Вот теперь я повернулась. Он выглядел еще хуже, чем утром. Волосы были растрепаны, а лицо такое темное, как после плохой бессонной ночи, и глаза вот глаза были самыми неприятными. Не просто злые, такое чувство, что они были наполнены этой эмоцией до краев. Черные, как у демона, даже блоки казались потемнели. — Нет, — сказала я. — Не понимаю. Он шагнул ближе. И посмотрел на меня сверху вниз, сжав кулаки. — Хватит. Хватит вот этого. Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь? Я сложила руки на груди, пытаясь не показывать клокочущее сердце внутри. — Лука, если ты сейчас решил устроить истерику, то выбрал очень скучное место. Он зло усмехнулся. — Ты думаешь, это смешно? — Нет. Я думаю, ты сейчас очень жалко выглядишь. Вот тут его и переклинило, его лицо перекусила какая-то странная эмоция. Он дернулся всем телом так резко, что я не успела даже толком подготовиться. Собственно, а к чему готовится ? Просто в следующую секунду его пальцы уже сжались у меня на запястье, и он рванул меня к себе слишком сильно, совсем не рассчитывая усилие. Я припечаталась лицом в его плечо, что было очень и очень неприятно. Он настолько сильно сжал запястье, что мне на момент показалось, что остановился поток крови в запястье и оно скоротечно начало синеть. Мир на секунду сжался до его пальцев на моей коже и его перекошенного лица и очень ясного понимания: вот оно. Все. Маска закончилась, если так можно сказать. Игра закончилась. Обаяние закончилось, если оно есть. “Сложный, но харизматичный” закончился. Осталась только злая, неуправляемая, униженная дрянь. Да, вы правильно поняли, дрянь. Существует пограничное состояние между человеком и дрянью. И это не одно и тоже. — Не смей, — сказал он сквозь зубы. — Не смей делать вид, что не понимаешь, что ты со мной делаешь. Я уже вдохнула, чтобы вырвать руку и сказать ему что-нибудь такое, после чего у него бы на месте вспыхнули уши, но не успела. Потому что откуда-то сбоку в ситуацию в миг вмешался Макс. — Отпусти ее. Он сжал его плечо крепко и ждал реакции. Лука медленно повернул голову и усмехнулся, явно о чем-то подумав про себя. Отпускать меня он не собирался. Я ещё раз попыталась вырвать руку, на что он лишь сильнее сомкнул свою. — Не лезь, — процедил он. Макс даже не моргнул. — Отпусти. Ее. И вот тут все пошло и поехало, как и должно было пойти с двумя мужчинами, у которых самообладание в этот момент было примерно на уровне мокрого картона. А у него самообладания вообще нет. Лука отпустил меня, но не подумайте, дело не в том, что он решил послушать Макса. Просто, разумеется, шагнул навстречу, навстречу к Максу. Кто из них толкнул первым понятия не имею. Да и какая разница. Макс не сдвинулся назад ни на сантиметр. Даже, кажется, наоборот чуть подался вперед, будто все это время только и ждал, когда Лука наконец уберет руки от меня и даст ему нормальную причину перестать разговаривать. — Я сказал, не лезь, — прошипел Лука. — А я сказал, не трогай ее, — ответил Макс. И вот тут воздух между ними просто лопнул. Если бы напряжение оценивалось по стакану, то он бы давно утонул в количестве воды. Я правда не знаю, кто толкнул первым. В голове этот момент до сих пор идет рывком, как плохая запись с камеры наблюдения: сначала было плечо Луки, которым он замахнулся, потом рука Макса, который вовремя остановил его удар, чей-то резкий шаг, глухой удар спиной о стену. И я даже не поняла кто это был. А дальше опять все сошли с ума. Лука врезался в Макса всем корпусом, явно причиняя ему боль. Макс отшатнулся на полшага, но не упал, он держался. Только в отместку резко схватил его за грудки, развернул и толкнул обратно так сильно, что Лука ударился плечом о стену. Звук вышел тупой и неприятный, и у меня внутри все сжалось. — Макс! — крикнула я, сама не понимая, предупреждаю его или пытаюсь остановить. Скорее все вместе. Он даже не посмотрел на меня, настолько погрузился в уничтожение Луки. Лука тут же рванул вперед снова. На этот раз уже с кулаком, крепко сжатыми. Макс ушел в сторону не до конца, удар скользнул по плечу, но этого хватило, чтобы он ответил. Кулак Макса пришелся Луке в челюсть, и тот дернулся назад, на секунду потеряв всю свою бешеную уверенность, что выйдет победителем. Я в этот момент испугалась уже по-настоящему. Не за Луку. Господи, нет. На этого вообще все равно. Я испугалась за Макса. Потому что Макс, когда злится, выглядит…. Короче как, который уже перегнул, просто еще не заметил. это что-то из разряда: я знаю свою меру в алкоголе, но все равно напиваюсь в дрызг. И я в этот момент почему-то вдруг увидела в нем не гонщика и даже не своего лучшего друга, не того самого Макса, который мог одной фразой довести весь брифинг до нервного смеха, а мужчину, который в узком коридоре вцепился в другого так, будто сейчас решается что-то намного большее, чем один схваченный запястьем жест. Он защищал меня. Он мстил за те года, когда я была одна, когда переживала все одна. Он злился не только на Луку, но и на себя. Что был слепой, что ничего не замечал, что оставался в неведении. Макс…. Лука ударил его локтем куда-то в бок, Макс выругался, схватил его за рукав и дернул к себе. Они оба почти потеряли равновесие, влетели в стену, зацепив плечами какой-то пластиковый стенд. Он с треском съехал вниз, листы разлетелись по полу, и от этого звука я вздрогнула сильнее, чем от удара. Он словно вернул меня на землю. — Да хватит! — сорвалось у меня. — Вы оба с ума сошли?! Бесполезно. Они меня не слышали. Лука снова полез вперед, только с открытым ртом и бешеными глазами, словно в него бес вселился, а может и вселился. Макс поймал его за запястье, выкрутил руку в сторону не сильно, но достаточно, чтобы Лука дернулся и ударил его второй рукой по плечу. Потом все снова смешалось: итак, глухой удар по лицу, разбитая губа Макса, фингал Луки, потом разбитая бровь и много-много-много крови. Костяшки избиты, стенды повалены, в картонных стенах вмятины. Прошу, кто-то, остановите их. Я стояла в двух шагах и чувствовала себя совершенно бесполезной. Это, наверное, самое мерзкое в драках со стороны. Ты вроде здесь и даже можешь крикнуть, дернуться, попытаться влезть. Но между тобой и ними уже какая-то другая стена, ты смотришь и просто понимаешь. И если полезешь, тебя просто снесут вместе с этой стеной. Макс снова ударил. Не в полную силу, кажется. Хотя откуда мне знать, но выглядело так, словно он сдерживался, иначе мог его убить. Лука отшатнулся, но тут же ухватил его за плечо и потянул вниз, будто хотел завалить. Они оба чуть не рухнули, и на секунду у меня сердце провалилось так низко, что я даже перестала дышать. — Макс, черт возьми! — крикнула я уже почти с паникой. Вот тут он на мгновение повернул голову. Всего на долю секунды. Достаточно, чтобы Лука ударил его в скулу. И я в этот момент начала себя ненавидеть ещё сильне. Макс дернулся, и у меня внутри все вспыхнуло белым. — Лука! — заорала я так, что голос сорвался. Но в следующую секунду Макс уже вернул ему удар и Лука снова врезался в стену, на этот раз сильнее, и наконец из соседнего коридора послышались быстрые шаги. Слава богу. Потому что еще немного, и это перестало бы быть “стычкой”. Уже почти перестало, они дрались на смерть. Как две голодные бродячие собаки ради кости. Только один хотел меня загрызть, а второй защитить из-за чего и пострадал. Первыми влетели двое людей из персонала. Один сразу схватил Макса за плечи, второй попытался оттащить Луку, но Лука дернулся так зло, что парень едва не получил локтем в лицо. Потом появилась охрана. Их просто растащили в разные стороны, как двух бешеных собак, которым наконец не дали добраться друг до друга. Макс тяжело дышал. На скуле у него уже проступало красное пятно. Волосы растрепались, рубашка съехала на плече, кулаки все еще были сжаты. Он смотрел на Луку так, будто, если его отпустят, он сразу продолжит. А тут сомневаться не стоит, точно смогут. Лука выглядел хуже. Хотя челюсть у него явно болела, и губа была разбита. Хуже было лицо. Все его красивое, дорогое, вылизанное лицо наконец стало тем, чем и было внутри — злым, мокрым от унижения, почти мальчишески перекошенным. А я стояла между ними, с ноющим запястьем, с дрожащими пальцами и таким бешеным страхом за Макса, что злость пришла только секундой позже. — Ты идиот, — сказала я Максу, когда наконец смогла говорить не криком, а внутри уже более-менее успокоила орущее сердце. Он повернул ко мне голову. Глаза все еще темные, дыхание сбитое. — Он тебя схватил. — И ты решил, что лучший план устроить драку в коридоре? — Да. Он сказал это так просто, что я чуть не рассмеялась. Или не заплакала. Сложно сказать. — Господи, Макс. — Что? — Ты невозможен. — Зато он тебя отпустил. Я посмотрела на него. На красную скулу, разбитую губу и бровь, которые все ещё кровоточили, на сжатую челюсть. На то, как он все еще пытается выглядеть спокойно, хотя весь кипит.И ненавидела его в эту секунду почти так же сильно, как любила. — Придурок, — выдохнула я. Он чуть дернул плечом, все еще не отрывая глаз от Луки. — Знаю. Луку уже оттащили в сторону. Он что-то продолжал орать, сначала материл Макса, потом меня, потом снова Макса и в конечном итоге переключился на тех, кто их разняли, потому что с его слов: я бы уделал его на раз два, если бы вы не вмешались. Короче говоря у него виноваты все кроме него самого. Закончив разглядывать Луку, который был изрядно избит я вновь вернулась к нему. Макс стоял передо мной, тяжело дыша, и вид у него был такой, будто он еще не решил, хочется ли ему больше ударить Луку снова или меня за отсутствие благодарности. Но я была ему благодарна, если я ему скажу или хоть чуть-чуть сдамся, он вновь может решить затаить драку. А я этого не хочу. Как минимум FIA не оценит данный поступок 4-х кратного чемпиона, как максимум я за него переживаю. За этого большого ребенка в черном костюме с огромной надписью Red Bull. — Спасибо, конечно, — сказала я сквозь зубы, — но ты ненормальный. — Не за что. Дальше все стало скучно. Ко мне подходили люди, которые задавали вопросы, много вопросов, короткие ответы, кто что видел, кто кого держал, “все ли в порядке”, “нужна ли медицинская помощь”, “кто начал первым”. Я отвечала односложно. Макс еще односложнее, он явно хотел как можно скорее закрыть эту тему, его напряжение и волнение выдавали руки, которые изредка подрагивание и взгляд в мою сторону. Лука все продолжал орать, но орал не на нас, а вообще в любую сторону, куда мог достать голосом. И это, пожалуй, было самой красивой частью. Как поется в песне: мальчик поплыл. просто злость в чистом виде. И ничего больше. Красиво, не правда ли ? В номер я вернулась позже, чем планировала, слишком много дел надо было уладить. Запястье ныло, не сильно, но очень неприятно, такая тянущая боль, что вроде бы и хочется выпить обезболивающее, но и смысла нет, потому что можно потерпеть. В итоге я приложила к нему холодную бутылку воды, легла на кровать, уставилась в потолок и уже почти решила, что этот уик-энд выжал из меня все, что мог. Как бы не так. Телефон начал разрываться. Общая группа, разумеется. Макс: Прежде чем кто-то начнет делать из меня идиота, хочу напомнить: я был прав.

Я:

Ты всегда начинаешь именно с этого, когда точно был идиотом.

Джордж: Подтверждаю. Макс: О, заткнитесь оба. Он ее схватил.

Я:

Да, схватил. Но ты все равно идиот.

Я понимала, что в этой ситуации не права. Но то волнение и страх за него, которое я пережила не описать словами. Они выглядели как два разъяренных быка, готовых убить друг друга в любой момент. Он идиот, идиот потому что подверг опасности себя Макс: Это уже детали. Я все-таки усмехнулась. Конечно. Но чат на этот раз не ушел сразу в обычную семейную перебранку, потому что через пару минут туда прилетела ссылка от Софии. София: Ты это видела? Я открыла. И прямо села. Материал уже вышел. интересно. “Систематически агрессивный: почему Лука Белланди годами выходил сухим из воды?” Я дочитала до середины и сразу поняла: это не моя подача. Вообще, я не подавали никому такие новости. Слишком широкий охват, слишком старые эпизоды. Слишком много младших серий, старых историй, цитат анонимов, намеков на системную агрессию к персоналу, к соперникам, к команде. И да, там был кусок про меня. Они начали анализировать мое прошлое, замечая неявные подколы и то, что после моего возвращения все начало меняться. Черт. — Ого, — пробормотала я вслух. В чате меня уже опередил Макс. Макс: Это не наше. София: Да. И это, если честно, прекраснее всего. Джордж: Кто-то еще решил вложиться в падение местного принца истерики. Я листала материал и чувствовала, как внутри поднимается что-то очень похожее на злой восторг. Потому что именно этого я и хотела в глубине души, хотя, наверное, не признавалась бы вслух: чтобы Лука перестал быть только моей историей и личной местью. Чтобы паддок, пресса, старые серии, все это огромное жадное пространство сплетен вокруг наконец само почуяло кровь. И вот, пожалуйста. Кто-то еще полез копать, наверное кто-то еще дождался момента. Кто-то еще увидел, что Лука начал сыпаться, и решил не отходить в сторону, сыграв и разбогатев. А это уже не месть одного человека. Это уже начало общего жора. Макс: Кто это слил? Джордж: Не обязательно “слил”. Может, журналист давно копал, просто ждал, пока лицо окончательно треснет. София: Или видео. Или вопросы прессы. Или сегодняшний цирк. Когда фасад идет трещинами, старые щели становятся очень заметными. Я долго смотрела на экран и потом написала:

Я:

Мне нравится, что это не наша прямая подача. Значит, история уже сама пошла.

Пауза. Потом Макс, конечно: Макс: Боже, как же ты иногда звучишь пугающе.

Я:

Спасибо.

И это, пожалуй, был самый честный ответ за вечер. Мы еще минут двадцать спорили в чате о том, кто мог запустить материал. Вариантов было много. Один очень злой журналист старой школы. Кто-то из младших серий, кого Лука когда-то раздавил и даже не заметил. Кто-то из команды. Кто-то из пресс-службы. Или вообще сразу несколько людей, которые просто ждали удачного момента, чтобы выстрелить.И, если честно, меня устраивал любой вариант. Потому что это значило главное: Лука уже не только мой проект. Он стал общественным запахом. Финал уик-энда прилетел позже, когда я уже была уверена, что хуже сегодня не будет. Очень наивно с моей стороны. Мне скинули видео. Кто-то из персонала опять оказался человеком, который искренне любит наблюдать и запечатлеть на камеру чужой позор. На записи Лука, а кто же ещё, стоял в боксах и срывался уже не на меня, даже нн драка с Максом, хотя та и успела просочиться в сеть, но её моментально удалили. Он срывался на свою команду. Он орал на второго пилота, который, судя по видео, вообще не был виноват ни в чем, кроме того, что не вовремя прошел рядом. — Не строй из себя святого! — кричал Лука. — Ты только и ждешь, когда кто-то оступится, чтобы самому выглядеть лучше! Парень что-то ответил, но тихо. Лука шагнул к нему так резко, что камера дернулась. Сразу стало видно: тот, кто снимает, сам уже не уверен, не прилетит ли сейчас и ему. И хочется убрать камеру с одной стороны, а с другой хочется запечатлеть. Потом в кадр вошел руководитель команды. Он сначала сжал свои глаза, потом потер их пальцами, явно устав от постоянного напряжение. Он что-то сказал в духе “успокойся, сейчас не время”. Лука развернулся и заорал уже на него. — Вы все только и умеете, что “не время”, “не место”, “разберемся позже”! Где вы были, когда это начиналось? Где вы сейчас? Вы хотите, чтобы я вышел к этим шакалам и сам себя похоронил, пока вы тут играете в кризис-менеджмент? Господи, какой же все-таки самовлюбленный придурок. Руководитель даже не моргнул. Лишь тяжело вздохнул. Похоже он тоже устал бороться с этим. — Лука, — сказал он холодно, — еще одно слово в таком тоне, и я перестану разговаривать с тобой как с пилотом команды. И вот тут случилось самое ценное за весь этот этап. но это его не остановило. Ему было все равно. Он как будто уже не чувствовал, кто перед ним будь то второй пилот, начальник, механик или просто проходящий мимо человек. Я посмотрела это видео один раз. Потом еще раз. Потом положила телефон рядом и долго сидела, не двигаясь. Странное ощущение, когда ты достигаешь того, чего хочешь. Вроде чувство победы в маленькой битве, а ощущение, что ты потерял очень много за это время. Но я пыталась себя успокоить тем, что он начал разрушать себя сам.Не я. Не Макс. Не журналисты. Не стюарды. Не чат паддока. Сам, самолично и самостоятельно. Месть по-настоящему работает не тогда, когда ты бьешь человека снаружи. А когда ему становится достаточно одной мысли о тебе, чтобы начать жрать себя изнутри. Когда ты уже ничего не делаешь, а он все равно идет и рушит собственный мир, потому что не вывозит сам факт твоего присутствия. Я написала в чат только одно:

Я:

Он пошел по полной.

Макс: Видел. Джордж: Да. Тут уже никто не поможет. София: И это уже не твоя работа. Он сам все доделает. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри меня растекается что-то очень странное. Потому что я вдруг увидела очень простую вещь. Человека можно толкать сколько угодно. Можно собирать на него компромат, копать, выводить, подставлять зеркала под лицо. Но если в нем есть целый внутренний каркас, он все равно вывернется и в конечном итог сбежит, даже как-то оправдается. Перепишет историю так, чтобы остаться жертвой обстоятельств, а не своим собственным автором. А если каркас уже треснул, остается только одно не мешать. С Лукой как раз это и произошло. И теперь уже сам добивал себя каждым своим шагом. Я закрыла глаза и просто лежала в этом чувстве. У меня впереди все еще были Йонас, Дэмиа, Этьен, деньги, инвестфонды, старые видео. Монако….. Та длинная темная цепь, которая вела не к одному человеку, а ко всей гнили сразу. Но сегодня мне было достаточно одного. И, господи, как бы это ни звучало, это было красиво.