Глава 13. Свидание ?

Если честно, я собиралась отказаться. Не в каком-то красивом, драматичном смысле, где героиня стоит у окна, смотрит на город и думает, что не имеет права на счастье, пока ее враги все еще дышат. Боже упаси. Нет. Все было гораздо тупее и, значит, честнее. Я просто стояла посреди номера в белье и с полотенцем на голове, смотрела на кровать, на которой лежало уже третье платье, и думала, что это очень плохая идея. Плохая не потому, что мне не хотелось. В этом-то и была проблема. Мне хотелось. Очень сильно хотелось, так сильно хотелось, что я не могла сначала всю ночь уснуть, потом собраться и успокоить свое клокочуюшее сердце. И именно поэтому внутри у меня уже полчаса шло что-то между нервным тиком, раздражением и желанием выпрыгнуть из окна чисто ради удобства. Потому что одно дело ехать в машине триста с лишним, копаться в чужих финансовых кишках и разрушать людям репутацию по кускам. И совсем другое собраться на свидание с человеком, который тебе чертовски блять нравится уже очень длительное время. Это было подозрительно. И потому, конечно, ужасно. София пришла без стука, у меня последнее время есть привычка давать копию ключей своим близким людям, спросите зачем, а я не знаю, просто так надо, остальное уже не важно. Поэтому она просто открыла дверь своим ключом, который я ей однажды зачем-то дала, и зашла с пакетом в руках и выражением лица человека, который прекрасно знает: без него здесь сейчас произойдет катастрофа. А она и произойдет. Напомнить про то, сколько примерно времени я стою не двигаясь, гипнотизируя одежду ? — Ты еще жива? — спросила она с порога. — Пока да. — Отлично. Тогда у меня есть пятнадцать минут, чтобы спасти то, что осталось от твоего здравого смысла. — Очень вдохновляющее начало. Она бросила пакет на кресло, оглядела номер, потом меня, потом платья на кровати, потом снова меня. — Так. Ты уже начала говорить с собой вслух или пока только мысленно ругаешься? — Пока мысленно. — Слава богу. Значит, не все потеряно. Я сняла полотенце с головы и посмотрела на нее в упор. Тело затекло от неподвижного стояния. — Я все еще считаю, что это плохая идея. — Конечно. Все хорошее в твоей жизни ты сначала называешь плохой идеей. — Неправда. — Правда. Ауди плохая идея. Возвращение тоже плохая идея. Довериться Максу снова, давай угадаем что, правильно плохая идея. Начать спать больше четырех часов плохая идея. Видишь? У тебя вообще прекрасная статистика по самообману. Я открыла рот, чтобы возразить, потом закрыла. Она была чертовски права и мне не хотелось это признавать. — Ненавижу, когда ты так делаешь. — Когда права? — Да. — Это взаимно. Где фен? Я молча ткнула пальцем в сторону ванной. София кивнула и уже на ходу сказала: — И еще. Если ты сейчас опять попытаешься надеть что-то черное “потому что это безопасно”, я лично подожгу шкаф. — Как ты меня вообще терпишь? — Исключительно ради драмы. Платье она выбрала сама. Не совсем за меня, конечно. Но из тех вариантов, между которыми я металась как человек, который вообще отвык смотреть на себя не только как на пилота или мстителя, а как на женщину, у которой сегодня свидание. Настоящее. Свидание-свидание. Боже !!!! У меня свидание !!!! Свидание с Льюисом ???? Паника, внутри меня опять начала разрастаться паника. Так, Лиа, сосредоточимся на платье. Платье, платье, платье. Платье было светлое. Не подумайте, не как сахарная вата или не ангельская невинность, боже упаси. Мягкий цвет, который не бросался в лицо, но делал кожу теплее. Тонкие бретели, открытые плечи, ткань, которая двигалась вместе со мной и самое главное, оно было очень удобное. Оно сидело просто, красиво и делало мз меня меня, а не какую-то поп модель или актрису. мне это не нравилось только потому, что нравилось слишком сильно. — Подними волосы, — сказала София, уже стоя за моей спиной с феном и щеткой. — Нет, не так. Господи, отойди. Не порть все. — Спасибо. — Пожалуйста. Я здесь, чтобы говорить правду и спасать ситуацию. Она сушила мне волосы и мне становилось страшно, она настолько погрузилась в свое дело, что перестала реагировать на мое: тут больно, полегче и просто продолжала заниматься своим делом, изредка кидая, когда все-таки возвращалась на планету Земля: “не двигайся”, “если дернешься, сама будешь виновата”, “нет, этот локон остается”. Я сидела на краю кровати, смотрела на себя в зеркало и пыталась понять, что именно меня так тревожит. Потому что дело было не только в Льюисе. Не только в том, что мне с ним легко, ну это кончено тоже. И не только в том, что, когда он рядом, у меня почему-то перестают болеть плечи от привычки все время быть настороже, ещё глупо улыбаться и постоянно смеяться. Дело было в другом. В том, что этот вечер не имел ничего общего с моей войной. Именно поэтому он казался таким страшным, я тут ни к чему не готова. Я никогда не общалась с Льюисом и не была с ним близка, поэтому…. — Ты сейчас думаешь слишком громко, — сказала София. — Это как? — расслабься. Я фыркнула. — Очень смешно. — Лиа. Я подняла на нее глаза через зеркало. — Что? Она отложила щетку, встала рядом и сказала уже без шутки: — Ты можешь просто пойти и хорошо провести вечер. Без того, чтобы сразу искать в этом предательство, слабость или угрозу. Просто… можно. Я молчала. Потом очень тихо сказала: — А если я уже не умею просто? София посмотрела на меня так, будто этот вопрос ей не понравился сильнее всего за вечер. — Тогда научишься заново, — ответила она. — Как и всему остальному. Я отвела взгляд, иначе это было слишком просто, и может быть в какой-то степени слишком правильно. И от этого особенно неприятно. Через полчаса я уже стояла у двери в платье, с маленькими серьгами, которые почти не видно, но я все равно надела их почему-то с каким-то странным упрямством, и в туфлях, которые не хотели убить мои ноги, а значит, день уже можно было считать удачным. София оглядела меня с ног до головы, склонила голову набок и сказала: — Ну вот. Прекрасно выглядишь — А раньше выглядела ужасно ? — Ты сейчас хочешь честный ответ? — Нет. — Вот и умница. Я уже взялась за ручку двери, когда она вдруг добавила: — И еще. — Что? — Если он будет смотреть на тебя так, как я думаю, что он будет смотреть, не начинай сразу анализировать, что это значит для геополитики и твоего эмоционального будущего. Просто живи в этом моменте хотя бы десять минут. Стань старой собой Я закрыла глаза. Стань старой собой. Легко сказать, сложно исполнить. Старая я погибла в той аварии. Но удивительно, когда Льюис рядом, я словно все и вправду забываю. — Господи. — Да, да. Иди уже. Он ждал меня внизу. И, кажется, тоже нервничал. Очень старательно делал вид, что нет, конечно. Стоял у машины, руки скрещены на груди, взглядом периодически цеплялся то за вход, то жа людей вокруг, телефон, снова вход. Весь из себя спокойный. Весь из себя взрослый мужчина, который вообще-то семь раз чемпион мира и, наверное, должен уметь переживать стресс лучше обычных смертных. Но когда увидел меня сразу выпрямился. И вот тут внутри у меня произошло что-то очень неловкое. Потому что он посмотрел так, будто вечер уже удался. Просто посмотрел и у меня почему-то резко стало сложнее дышать. Господи. Ну почему. Льюис, за что ты так со мной ? — Привет, — сказала я первой, исключительно потому, что кто-то в этой ситуации обязан был оставаться функциональным человеком. Он улыбнулся, слишком тепло. В его этой улыбке было столько позитивной и счастливой энергетики, что меня полностью наполнили силой. — Привет. А потом замолчал на секунду, как будто хотел сказать что-то еще, но передумал. — Что? — спросила я сразу, потому что эту паузу невозможно было не заметить. — Ничего, — он усмехнулся. — Просто… ты очень красивая. И все. Вот так вот просто, не подготовив как-то меня и мою психику. Мой мозг, который до этого еще пытался сохранять остатки достоинства, просто вышел из чата. — Спасибо, — выдала я максимально интеллектуальный ответ. — Пожалуйста, — сказал он так, будто мой внезапный отказ нормально говорить был ему даже немного смешон. Я быстро решила вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. — И ты выглядишь так, немного не похоже на себя. Он тихо рассмеялся. — Это редкий навык. Я тренируюсь. — Пока получается процентов на семьдесят. — Жестоко. — Честно. — Ты всегда такая? — Обычно хуже. — Прекрасно, — сказал он с той улыбкой, которая мне уже начинала опасно нравиться. Ноги как-то странно стали легкими. Очень плохой знак. Потому что это был именно тот тип улыбки, из-за которого человек потом ночью лежит и думает: а зачем он вообще так смотрел? Он открыл мне дверь машины, и вот это почему-то добило окончательно. Не потому что “ах, какой джентльмен”. Боже, нет. Просто в этом было что-то очень… спокойное, не показушное, как бывает обычно. Как будто для него это было естественно. А я, кажется, слишком давно не сталкивалась с естественным. Пока мы ехали, разговор шел легко. Слова сами лились, а диалог не прекращался. Не было того чувства напряженности и неловкости, когда ты сидишь, сдирая на пальцах кожу и параллельно кусая губу обдумывая о чем заговорить. И чаще всего начинали говорить про погоду, а потом все по новой, в итоге ты ждешь момента, когда эта поездка или встреча закончится, дабы поскорее избавить от чувства неловкости. Но я напомню, что с Льюсом все не так, с ним не приходилось думать и кусать губы, не приходилось волноваться и напрягаться. Я расслабилась, расслабилась насколько, насколько в принципе возможно расслабиться. Он рассказывал что-то про очередной безумный перелет, я жаловалась на джетлаг, который официально начал разрушать мою личность, и в какой-то момент поймала себя на том, что смеюсь. И это уже начинало меня немного тревожить. Потому что, если честно, мне слишком нравилось. Мне нравилось быть тут, рядом с Льюисом, делать вид, что он вовсе не задевает мою руку, когда касается коробки передач или включает музыку. Мне это нравится-не нравится. А все, что нравится слишком сильно, обычно потом больно бьет. В конечном итоге мы приехали в ресторан. Банально ? Возможно, но мне не важно, ведь везде, где есть Льюис автоматом становится не банально. Ресторан оказался… хорошим. Очень хорошим. В нем не было этого лишнего пафоса, от которого хочется немедленно уйти и заказать картошку фри в ближайшей забегаловке, потому что ты не понимаешь половину меню. И без этой модной ерунды, где тебе приносят три листика на огромной тарелке и называют это эмоциональным опытом. Здесь было спокойно. Вокруг царила очень уютная атмосфера комфорта: теплый свет, тихая приглушенная музыка, а самое главное, что люди наслаждались едой, а не фотографировали её. И, кажется, впервые за долгое время мне не хотелось сразу искать запасной выход. Мы сели у окна, и на секунду все стало как-то… слишком нормально. Вот что меня пугало. Нормальность. Знаете, вот когда у тебя идет слишком долго все плохо и постоянно каждый день тебя что-то поджидает, ты волей не волей сжимаешь булки и готовишься к чем-то очередному ужасному, а понятие хорошо — это вообще что-то пугающее и заоблачное. хорошее, нормальность…. Как будто я обычный человек. Как будто я просто женщина на свидании. С мужчиной, который мне очень нравится. Боже. У меня свидание. С Льюисом. И вот тут нервная система решила снова устроить небольшой внутренний пожар. Мне хотелось кричать. Почему я перед выходом не выпила валерьянки ? Желательно весь пузырек. — Ты опять много думаешь, — заметил он, когда нам налили воду. Я посмотрела на него. — Это вообще как? — У тебя лицо становится слишком серьезное в такие моменты. — Удивительно точное описание моей личности. Он засмеялся. — Я наблюдательный. — Ненавижу это качество в людях. — Почему? — Потому что вы начинаете замечать вещи, которые мне хотелось бы игнорировать. — Например? — Например то, что я сейчас нервничаю. Он посмотрел на меня секунду и вдруг улыбнулся чуть мягче. — Ты нервничаешь? — Нет, конечно. Я всегда выгляжу так, будто собираюсь перевернуться. — Успокоить тебя или сделать вид, что не заметил? — Сделать вид. — Понял. Пауза. — Но, если честно, — добавил он уже тише, — тебе вообще не обязательно нервничать рядом со мной. И вот тут сердце почему-то решило снова устроить цирк. Потому что это было сказано так спокойно, без попытки впечатлить, что звучало слишком… честно. Официант подошел вовремя. Слава богу. Потому что еще немного и я бы реально начала вести себя как человек без базовых социальных навыков. А я могу, когда рядом Льюис, я оказывается могу многое делать, что думала не умею. Удивительная вещь, лайфхак на всю жизнь. Заказ спас ситуацию. Ненадолго правда. — Хорошо, — сказал он позже, когда принесли еду. — Важный вопрос. Какая у тебя была странная детская еда? — Макароны с кетчупом. Он уставился на меня. Не поняла. Это что за наезд на макароны с кетчупом. Я прищурилась. — Нет. — Да. — Лиа. — Я была ребенком. — Это преступление. — Это свобода выбора. — Это насилие над кухней. Я пожала плечами. — Италия как-то пережила мое детство. Он рассмеялся. И, господи, это тоже оказалось проблемой. Потому что мне нравилось, как он смеется. Нравилось, как рассказывает истории.Нравилось, что не тянет одеяло разговора на себя, а правда слушает. И хуже всего рядом с ним у меня почему-то переставали болеть плечи. Потому что опаснее симпатии только одно чувство безопасности рядом с кем-то. И я очень не хотела замечать, насколько сильно мне это сейчас нравится. — Хорошо, — сказал он, отложив меню. — Раз уж мы начали с гастрономических преступлений, рассказывай честно. Что еще в твоем детстве было поводом для уголовного дела? — Секунду. Почему это сразу у моем детстве? — Потому что ты только что добровольно призналась в макаронах с кетчупом. — Это вкусно. — Нет. — Да. — Нет. — Льюис. — Лиа. Я прищурилась, захотелось стукнуть его по плечу, но не в таком месте и не в таком наряде. Если честно, мне вообще постоянно хотелось его касаться, а ещё больше обнять и никогда не отпускать. И меня черт его дери пугало это чувство…. — Ты сейчас специально это делаешь? — Что именно? — Говоришь моим тоном. Он довольно улыбнулся. — А тебе не нравится? Вот же… Нравится. Очень. Что, конечно, ужасная новость. — Я еще думаю, — буркнула я. Он усмехнулся, сделал глоток воды и неожиданно сказал: — Ладно, признаюсь первым. Я в детстве ел сухие хлопья из кружки и был уверен, что это выглядит очень взросло. Я замерла. — Из кружки? — Да. — Без молока? — Да. — Господи. Это как? — Не смотри на меня так. — Я пытаюсь понять, это была бедность вкуса или кризис личности уже в десять? Он рассмеялся громче, чем раньше, и почему-то именно это расслабило меня окончательно. Не знаю почему. Может, потому что он вообще не пытался выглядеть идеальным. Не строил из себя человека, у которого вся жизнь красивые фотографии и правильные ответы. Просто сидел напротив и рассказывал какую-то ерунду так, будто ему правда интересно, что я на это скажу. А мне, оказывается, было интересно слушать. Очень. Опасно интересно. — Ладно, — сказал он, чуть наклонившись вперед. — Теперь твоя очередь. — У меня была странная привычка. — Уже страшно. — Я разговаривала с вещами. Он моргнул. — С вещами? — Да. — Типа?.. — Типа “пожалуйста, машинка, не ломайся, сегодня важный день”. Он засмеялся. — Нет. — Да. — Ты серьезно? — Абсолютно. — И это работало? Я пожала плечами. — Иногда. — Это самая тревожная вещь, которую я сегодня услышал. — Ты просто не видел меня в шесть утра перед гонкой. — О, теперь хочу. — Нет, не хочешь. Там человек выглядит так, будто ненавидит существование. — Звучит знакомо. — Правда? — Конечно. Я иногда до первой чашки кофе вообще не способен на человеческое взаимодействие. — Вот это уже ближе к правде. А то я начала подозревать, что ты один из этих пугающе идеальных людей. Он поднял бровь. — Ты правда думаешь, что я выгляжу как идеальный человек? Я посмотрела на него. На секунду слишком честно, словно прикидывая. Оглядела его с ног до головы и немного вытянула губы в трубочку. — Иногда. Он почему-то замолчал. И вот тут я сразу захотела взять свои слова обратно. Потому что это уже звучало слишком… открыто. А открытость это вообще не моя сильная сторона. — Это забавно, — сказал он наконец, чуть улыбнувшись. — Потому что я иногда думаю примерно то же самое о тебе. Я чуть не подавилась водой. Что? Стоп, чего? — Это очень смешная шутка. — Я не шучу. — Льюис. — Что? — Я буквально катастрофа. — Нет. — Да. — Нет. — Я сплю по четыре часа, иногда забываю есть, у меня ужасный характер и проблемы с доверием размером с небольшую страну. Он задумчиво кивнул. — Хорошо. — Хорошо? — Хорошо. Но ты все еще нравишься мне. И вот. Вот такие моменты должны быть запрещены законом. Потому что человек говорит это спокойным голосом, будто обсуждает погоду, а у тебя внутри уже начинается какое-то совершенно неприличное количество эмоций. Сердце прям начинает тыц-тыц-тыц-тыц, биться как бешенное. А я не железная, я все еще живая. Боже. ЛЬЮИС СКАЗАЛ, ЧТО Я ЕМУ НРАВЛЮСЬ. Так, Лиа, дыши. Я отвела взгляд в окно. Очень вовремя. Потому что лицо у меня, кажется, стало слишком живым и красным, наверное оттенка помидора. — Ты сейчас опять прячешься, — заметил он. — Я не прячусь. — Прячешься. — Нет. — Лиа. Я вздохнула. — Может быть, немного. — Почему? Хороший вопрос. Очень плохой вечер для хороших вопросов. Потому что честный ответ звучал бы как: потому что мне слишком спокойно рядом с тобой, а это пугает сильнее половины вещей в моей жизни. А ещё ты мне тоже нравишься. Но говорить такое я пока не собиралась. Я покрутила бокал в руках. — Просто… я давно не ходила на свидания. Он посмотрел так, будто эта информация его одновременно удивила и почему-то расстроила. — Серьезно? — Серьезнее некуда. — Почему-то это трудно представить. — Почему? — Потому что… — он запнулся, потом пожал плечами. — Ты красивая. Смешная. Умная. И очень… — Сложная? — подсказала я. — Я хотел сказать “интересная”. — Это просто вежливый синоним слова “сложная”. — Нет, — он улыбнулся. — Хотя, возможно, немного. — Спасибо огромное. — Это комплимент. — Очень сомнительный. — Ладно. Тогда официальный вариант: ты из тех людей, рядом с которыми хочется остаться подольше. И вот тут мне реально пришлось сделать вид, что меня невероятно заинтересовал вид за окном. Потому что иначе я бы посмотрела на него слишком долго. А это уже опасная территория. Снаружи город отражался в воде. Люди куда-то шли, машины ехали, кто-то жил свою обычную жизнь. И на секунду мне стало странно. Потому что моя жизнь давно перестала быть обычной. Как и у всех гонщиков Ф1. И вот сейчас я сижу напротив мужчины, который мне нравится уже неприлично сильно, ем десерт, который он зачем-то заказал за меня, и думаю о том, что, возможно, еще не все во мне окончательно сломалось. Ужасная мысль. Очень опасная. — О чем думаешь? — спросил он. Я сразу: — Ни о чем. — Вранье. — Как грубо. — Я наблюдательный, помнишь? Я закатила глаза. — Ненавижу это. — Мне начинает казаться, что ты много чего ненавидишь. — Да. Например, людей, которые слишком быстро меня читают. Он чуть наклонил голову. — Я не пытаюсь тебя читать. — А что пытаешься? Пауза. Очень маленькая. Но какая-то неожиданно тихая. — Понять, — сказал он спокойно. И, господи. Вот это уже было нечестно. Потому что такие слова нельзя говорить человеку, у которого внутри и без того полный эмоциональный бардак. Я отвела взгляд. — Ну и кошмар, — пробормотала себе под нос. — Что? — Ничего. — Ты опять говоришь с собой? — Не лезь. — Это мило. — Это тревожный симптом. Он снова рассмеялся. И почему-то рядом с этим смехом все действительно становилось легче. Будто мир на пару часов переставал требовать от меня броню. Мы болтали обо всем, об совершенно обычных, нелепых, от которых взрослые обычно отмахиваются, а на деле таскают их в себе полжизни. Он признался, что до сих пор иногда трижды проверяет дверной замок перед выездом, если спешит, потому что в детстве однажды испугался, что из-за него дом обчистят, пока все в отъезде. Я сказала, что до сих пор не могу спать в полной тишине. из-за того, что привыкла в детстве из-за шумных соседей засыпать, а сейчас это как-то странно. Да и когда вокруг шумно, то кажется, что все нормально. Он слушал внимательно, иногда задавал вопросы уточняющие, иногда кивая, чаще просто улыбаясь и смеясь. Его рука лежала поверх моей и мне от этого было так хорошо и спокойно. Мы говорили о музыке, конечно, о поездках, о глупых приметах перед стартом, о том, как быстро можно отвыкнуть от нормальной жизни и начать считать хаос базовой настройкой. Он рассказывал много. И я это любила. Не подумайте, дело вовсе не в том, что мне хотелось меньше говорить самой, а потому что в его многословности не было навязчивости. Он не захватывал разговор, не душил им. Он просто умел рассказывать так, что ты слушаешь не из вежливости, а потому что правда интересно. Он умел затягивать, настолько, что ты погружался в это всё полностью, даже если изначально не хотел. Одна история особенно меня убила. — Я однажды в детстве, — сказал он, уже почти смеясь, — был уверен, что, если перед стартом надеть счастливые носки и не смотреть ни на кого в глаза до первого поворота, гонка точно пойдет хорошо. — И? — И в какой-то момент это зашло слишком далеко. Я реально стоял в шлеме, в комбинезоне, уже готовый садиться в карт, и пытался боком пройти мимо всех взрослых, потому что нельзя было смотреть им в глаза. Я засмеялась, чуть не уронив вилку. — ты шутишь — я серьезно — Это кошмарно. — Подожди. Дальше лучше. Один механик, очень добрый человек, решил, что я нервничаю, и наклонился ко мне с фразой “эй, все хорошо?” А я, чтобы не встретиться с ним взглядом, просто упал со стула. Я согнулась пополам от смеха, некоторые люди в ресторане оглянулись и посмотрели в нашу сторону. Но мне так было хорошо, я такой счастливой себя чувствовала, что предпочла вообще не обращать внимания. — Нет. Нет. Господи. — Именно. И весь мой великий ритуал после этого умер, потому что мама сказала, что если я еще раз устрою ей сердечный приступ перед стартом, то счастливые носки отправятся в мусор. Я смеялась так, что на секунду пришлось закрыть лицо ладонью. — Вот видишь, — сказал он, чуть тише. — Я приношу в твою жизнь культурную ценность. — Нет, ты приносишь в нее очень странные визуальные образы. — Это тоже талант. Я смотрела на него сквозь смех и думала, что, кажется, именно в такие моменты и происходит что-то по-настоящему опасное. Еда была прекрасная. Я даже не хочу делать вид, что не заметила этого. Все было вкусно так, как бывает в хороших местах, которые почему-то не популярны. Он заказал мне десерт, даже не спросив, потому что, по его словам, “ты выглядишь как человек, который не признается, что любит сладкое, если не припереть к стене”. Я возмутилась, конечно. Но десерт все равно съела почти целиком. Потому что я их обожаю. Надо же при мальчике побыть девочкой ? Или нет. Не хочу себя строить перед Льюисом. Я это я. Со всеми своими травками и закидонами. Если любить, то настоящего себя и его. — Ты прав был только в этом, — сказала я. — Уже победа. — Не обольщайся. — Никогда. Конечно. Я сделала более спокойное, красивое повествование: больше действий через описание, ощущения, взгляд героини, атмосферу вечернего парка, мягкую неловкость между ними и момент с фанатами. Ресторан постепенно пустел, хотя еще час назад казалось, что в нем слишком много света, голосов и чужих движений. Официанты проходили между столиками уже не так торопливо, как в начале вечера, где-то у стойки звякали бокалы, за соседним столом мужчина пытался рассмешить свою спутницу и явно преувеличивал успех собственной шутки. Я сидела напротив Льюиса, водила пальцем по тонкой ножке бокала и думала о том, что вечер получился странно спокойным. Не скучным и даже не пустым, а именно спокойным таким, когда внутри наконец перестает что-то постоянно дрожать, требовать решений, предупреждать об опасности или напоминать, что расслабляться нельзя. Льюис продолжал рассказывать что-то о детстве, кажется, на этот раз о том, как однажды пытался убедить родителей, что сломанный велосипед вовсе не сломан, а просто «временно не сотрудничает». Я слушала и улыбалась не столько словам, сколько тому, как он говорил. В нем всегда было что-то удивительное: он мог быть собранным до холодной точности, мог стоять перед камерами с тем выражением лица, за которым не прочитаешь ничего лишнего, а мог вдруг стать почти мальчишески живым, если вспоминал что-то простое, домашнее, не предназначенное для публики. В такие моменты казалось, что все это гонки, титулы, давление, шум, вспышки камер существовало где-то далеко, за стеклом, а за нашим столом остались только двое людей, которые слишком долго учились не говорить друг другу самого главного. Когда официант принес счет, Льюис быстро накрыл его ладонью, не позволив мне даже взглянуть. — Даже не начинай, — сказал он, будто заранее услышал мой протест. — Я еще ничего не сказала. — Вот именно. Предотвращаю катастрофу на ранней стадии. Я усмехнулась и откинулась на спинку стула. После ужина в теле появилась приятная тяжесть, а в голове мягкая рассеянность, как бывает после долгого дня, который неожиданно заканчивается хорошо. За окном уже окончательно стемнело. В стекле отражались теплые лампы ресторана, наши силуэты и огни улицы, размытые вечерним воздухом. Люди проходили мимо, кто-то торопился, кто-то шел медленно, держа в руках бумажный стаканчик с кофе, кто-то смеялся слишком громко, будто город принадлежал ему одному. Льюис поднялся первым, помог мне с пальто и сделал это так просто, что в этом не было ни показной галантности, ни желания произвести впечатление. Он просто оказался рядом, когда ткань скользнула по моим плечам, и его пальцы на мгновение коснулись воротника у моей шеи. Прикосновение было легким, почти случайным, но я все равно почувствовала его так ясно, будто кто-то провел теплой линией по коже. — Недалеко есть парк, — сказал он, когда мы вышли на улицу. — Совсем небольшой. Но там красиво вечером. Я посмотрела на него. Ночь уже опустилась на город, и уличные фонари делали его лицо мягче, спокойнее. Вокруг нас двигалась жизнь: машины шуршали шинами по дороге, из открытой двери ресторана вырвался короткий смех, где-то далеко завыла сирена и быстро растворилась в шуме улиц. — Ты приглашаешь меня гулять после ужина? — спросила я. — Да. — Очень старомодно. — Я стараюсь. Он сказал это так серьезно, что я не удержалась и улыбнулась. И, наверное, именно из-за этой улыбки, из-за темноты, из-за теплого воздуха, пахнущего камнем, листвой и дождем, который прошел где-то раньше, но до нас не дошел, я не стала искать в этом подвоха. Не стала вспоминать, что все простые вещи редко бывают простыми. Просто кивнула. — Хорошо. Пойдем. Мы прошли несколько шагов рядом, не касаясь друг друга. Между нами оставалось то маленькое расстояние, которое называют микроскопическое. Я чувствовала его плечо рядом, слышала как он дышит, замечала, как он иногда поворачивает голову, будто хочет что-то сказать, но каждый раз передумывает. Мне хотелось спросить, о чем он думает, но я боялась ответа. Иногда вопросы страшны не потому, что ты не знаешь правды, а потому что уже почти ее чувствуешь. Парк действительно оказался недалеко. Он начинался за узкой улицей, где фонари стояли редко, а деревья, высокие и слишком уж пожалуй темные, нависали над дорожкой, словно защищали это место от лишнего шума и судя по всему света луны. У входа была старая кованая арка, рядом клумба с цветами, которые в темноте казались почти одинаковыми, только некоторые светлые лепестки ловили желтый свет и выделялись среди зелени. Внутри было тише, не было звуков машины и моих любимых звуков вр вр от мотиков и самое главное орущей музыки из различных кафе-баров, которые как раз открывались. При всей моей любви к гонкам, а значит отчасти и шуму, слышать только наши шаги, шелест листьев и редкие голоса людей, которые тоже выбрали эту ночь для прогулки было моим моральным умиротворением. Льюис остановился у начала дорожки и посмотрел на меня. — Здесь можно просто пройтись. У меня нет какой-то определенного маршрута. — Опасное предложение. — Почему? — Потому что люди без маршрута обычно либо заблудятся, либо начнут говорить о чем-то слишком личном. Он улыбнулся краем губ. — А ты боишься заблудиться? — Нет. Я сказала это слишком быстро. Он заметил, конечно. Льюис вообще замечал больше, чем показывал. Его взгляд задержался на мне немного дольше, чем нужно, а потом он опустил глаза к моей руке. И мне показалось, что это было всего лишь мгновение, секунда, даже меньше. Но иногда секунды достаточно, чтобы понять, что сейчас что-то изменится. Но то, что он сделала, разлилось по моему телу и сознанию приятным чувством. Просто протянул руку, оставляя мне возможность сделать вид, что я не поняла. Я посмотрела на его ладонь, потом на него, и на какой-то короткий миг мне стало смешно от собственной нерешительности. Мы взрослые люди, пережившие столько вещей, что держаться за руки после ужина должно было быть самым простым из возможного. Но почему-то именно это казалось почти неприлично откровенным. Я вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих осторожно, но уверенно. он улыбнулся, я улыбнулась. Оба счастливы. Поэтому мы пошли дальше. Поначалу я смотрела под ноги, на дорожку, испещренную тенями ветвей. Мне казалось, если я подниму глаза, то он обязательно увидит на моем лице все, что я так тщательно прячу. Но через несколько минут напряжение ушло. Наши шаги совпали, его большой палец иногда чуть заметно скользил по моим пальцам, и в этом простом движении было больше нежности, чем во многих красивых словах. Мне не хотелось ничего говорить, в целом думаю мне было комфортно и так. На одной из скамеек у маленького пруда сидела пожилая пара. Сначала я заметила только силуэты: две фигуры рядом, почти сливающиеся с темнотой. Не знаю почему, но именно они притягивали к себе взгляд. Потом, когда мы подошли ближе, увидела женщину в светлом платке и мужчину в старом коричневом пальто. Он держал в руках бумажный пакет и доставал оттуда маленькие кусочки хлеба, а она ворчала на него так тихо, что слов было не разобрать, но интонация была совершенно ясной. Ворчала не зло, а слишком обыденно, словно это у них в норме. — Опять ты их кормишь, — сказала она, когда мы проходили мимо, и я все-таки расслышала эту фразу. — Потом они за тобой до дома пойдут. — Пусть идут, — невозмутимо ответил он. — Хоть кто-то меня слушает. Женщина фыркнула, но через секунду сама взяла у него из пакета кусочек хлеба и бросила в сторону пруда. Где-то в темноте зашевелились утки. Мужчина посмотрел на нее с таким довольным видом, будто выиграл самый важный спор в жизни. Я не удержалась и улыбнулась. Льюис тоже заметил их. Мы прошли еще несколько шагов, когда они окончательно исчезли из прямого поля зрения, но они тянули к себе, манили, поэтому я обернулась. Они сидели близко друг к другу, плечом к плечу. Женщина поправила на мужчине воротник теперь уже пальто, он сделал вид, что недоволен, а потом накрыл ее руку своей и так оставил. — Вот это, наверное, и есть настоящая победа, — тихо сказала я. Льюис повернул ко мне голову. — Что? — Дожить до возраста, когда можно ворчать друг на друга у пруда и кормить уток, будто это самое важное событие дня. Он посмотрел на пару, потом снова на меня. — Звучит неплохо. — Очень неплохо. Хотя я бы, конечно, ворчала красивее. — Даже не сомневаюсь. — И драматичнее. — Это тоже. Я толкнула его плечом, но руку не отпустила. Он усмехнулся. Мы остановились у воды. Пруд был небольшой, почти игрушечный, с темной поверхностью, в которой дрожали отражения фонарей. Ветер едва касался воды, и огни расплывались длинными золотыми дорожками. Над деревьями виднелся кусок неба темного, глубокого, неожиданно чистого для города. Между ветвями проступали звезды. Я подняла голову. В детстве мне казалось, что звезды существуют специально для того, чтобы люди могли загадывать желания. Потом жизнь довольно быстро объяснила мне, что желания не исполняются только потому, что ты вовремя посмотрел на небо. Но привычка осталась. Иногда я все равно смотрела вверх и мысленно просила невозможного, просто чтобы не признаться себе, что больше не верю. — О чем думаешь? — спросил Льюис. — О том, что звезды в городе выглядят упрямыми. — Упрямыми? — Да. Их почти не видно, все вокруг светит ярче, громче, наглее. А они все равно есть. Просто ждут, когда ты наконец поднимешь голову. Льюис некоторое время молчал. Потом тихо сказал: — Похоже на тебя. Я опустила взгляд. — Я не такая поэтичная. — Нет. Ты гораздо интереснее. Мне хотелось пошутить, отмахнуться, сказать что-нибудь легкое, чтобы не дать словам опуститься слишком глубоко. Но я не успела. Он стоял рядом, все еще держал меня за руку и смотрел так, будто в эту минуту в парке не было никого, кроме нас, а это правда, почти никого не было. От этого взгляда у меня внутри стало слишком хорошо. знаете то самое чувство, когда ты идешь домой после чего-то нереального приятного и внутри растекается такая прекрасная нуга и ты думаешь: я счастлива, хотя причины нет, просто так счастлива. Вот примерно это сейчас и происходило. — Давай сфотографируемся, — вдруг сказала я. Льюис моргнул, явно не ожидая такого поворота. — Сейчас? — А почему нет? Красивое место, звезды, пруд, романтичная пожилая пара в качестве морального ориентира на будущее. — Морального ориентира? — Конечно. Мы должны задокументировать момент, пока ты еще добровольно гуляешь со мной и не подозреваешь, сколько я могу ворчать в старости. Он рассмеялся. Льюис достал телефон, но я сразу забрала его у него из рук. — Нет, — сказала я. — У тебя слишком длинные руки. Ты сделаешь так, будто я случайная туристка рядом с памятником. — У меня нормальные руки. — У руки длинные, словно можешь сделать селфи с другого континента. — Зависть некрасивое чувство. — А плохие ракурсы преступление против человечества. Хотелось еще добавить, что когда фоткает кто-то другой, я получаюсь отвратно, поэтому лучше сфоткаю я. Льюису сложно получиться некрасивым, он хорошо во всем. Я включила камеру на своем телефоне, встала ближе к нему и тут же пожалела об этом, потому что его рука легла мне на талию так естественно, будто всегда там была и самое главное, ни один мускул у него не двинулся. Я почувствовала тепло его ладони даже через ткань пальто. На экране наши лица оказались рядом: мое чуть смущенное от его действия, но и довольное, его пожалуй спокойное, но с такой улыбкой, что у меня стало совсем неловко. — Ты слишком доволен, — сказала я. — Мне нравится этот ракурс. — Тебе нравится, что я не могу сбежать, пока держу телефон. — И это тоже. Я сделала первый снимок, потом второй, потому что на первом я моргнула, потом третий, потому что на втором Льюис смотрел не в камеру, а на меня. На четвертом мы оба засмеялись, потому что я попыталась выглядеть серьезно, но он специально наклонился чуть ближе и тихо сказал: — Не получается. Ты слишком счастливая. Я посмотрела на экран. На фотографии действительно была женщина, очень похожая на меня, но почему-то мягче. У нее были расслабленные плечи, живые глаза и улыбка, которую она явно не успела спрятать. Рядом стоял Льюис, и его лицо в желтом свете фонаря казалось Очень домашним. — Удали, — сказала я машинально. — Ни за что. — Это мой телефон. — Но исторический документ общий. Я хотела ответить, но нас прервали. — Простите… это же вы? Голос был осторожный, почти испуганный. Мы обернулись. У дорожки стояли двое молодых ребят и девушка в длинном пальто. Они явно уже несколько секунд решались подойти. Один держал телефон в руке, второй смотрел то на Льюиса, то на меня, пытаясь одновременно быть вежливым и не выглядеть так, будто его сейчас разорвет от восторга. Ну да, не часто встретишь двух пилотов формулы в каком-то парке поздно ночью. Льюис сразу изменился, включил дежурную маску. На его лице появилась та самая спокойная доброжелательность, которую он включал при прессе, чужих людях и фанатах. Он отпустил мою талию, но руку мою нет и мне приятно это грело душу. И я заметила это раньше, чем успела решить, что с этим делать. — Да, — сказал он мягко. — Привет. У ребят лица вспыхнули. Они посмотрели на меня и я им мило улыбнулась. — Можно фото? Пожалуйста. Мы не хотим мешать, просто… это невероятно. Мы смотрели гонку в прошлом месяце, и вы… ну, вы просто… Он сбился, покраснел и сам рассмеялся от собственной неловкости. Льюис улыбнулся, я тоже. — Конечно. Давайте. — ответил он за меня. А я и не была в целом против. Они сделали несколько фотографий с нами, фанат встали в центре, а мы по бокам. Сначала с ним по отдельности, потом вместе. Девушка попросила автограф на чехле телефона, потому что, как она объяснила, ничего другого при себе не было, а этот чехол она теперь «никогда в жизни не сменит, даже если он развалится». Льюис расписался аккуратно, спросил, как их зовут, откуда они, давно ли смотрят гонки. Я же так не смогла, мой автограф вышел слишком кривой и обширный. Неловко улыбнувшись я почесала затылок и продолжила слушать их диалог. Он говорил с ними без раздражения, без усталости, которую я слишком часто видела у людей, привыкших к вниманию. Он правда слушал, словно ему было интересно, а может ему и правда было интересно. Это было почти невозможно не любить. Я стояла чуть в стороне и наблюдала, не особо хотела вмешиваться в диалог, хотя кто-то из них и пытался завести со мной диалог, расспросив про мое возвращения, я лишь коротко отвечала и отмахивалась, шутила шутки и переводила тему, сейчас мне было интереснее наблюдать за Льюисом со стороны, стоя рядом. Мне всегда казалось странным видеть знакомого человека чужими глазами. Для меня он был тем, кто сейчас смеялся над моими претензиями к ракурсам, кто в ресторане рассказывал про велосипед, кто держал мою руку так, будто я его спасениеа. А для этих ребят он был частью их мечты, человеком с экрана, символом скорости, побед и силы. И обе версии были настоящими. Просто одна принадлежала миру, а другая в эту минуту почему-то была рядом со мной. Когда фотографии закончились, один из ребят взглянул на наши переплетенные пальцы. Он тут же смутился, будто случайно увидел то, что видеть не должен был, но вопрос все-таки вырвался раньше, чем он успел себя остановить: — Простите, а вы… вы пара? Девушка рядом с ним ахнула и толкнула его локтем. Я уже представляю как журналюги накинуться на эту информация и сколько желтой прессы будет в сети. 7-ми кратный чемпион и единственная девушка в формуле начали отношения. Спокойствия не будет, нас достанут ото всюду. И им уже не будет важно, правда это или нет. У них своя правда. — Ты что творишь? Нельзя такое спрашивать! — Я не специально! Он выглядел так несчастно, что я едва не рассмеялась, ну точнее рассмеялась, просто прикрыла рот ладошкой. Льюис повернулся ко мне. И вот это было хуже любого вопроса. Потому что он не ответил сразу. Он посмотрел на меня так, будто действительно оставлял решение мне. Представляете, он не бросил банальную фразу вроде «мы просто друзья». Он дал решать мне. Или это перекладывание ответственности ? Я почувствовала, как у меня краснеют щеки. Ночь вдруг стала слишком светлой. Фонари, кажется, работали против меня, фанаты смотрели с надеждой, Льюис молчал, а я, человек, который умел находить слова в самых отвратительных ситуациях, внезапно не могла придумать ничего умнее. — Мы… — начала я и запнулась. Льюис чуть сжал мою руку. Не заметно для них. Только для меня. — Мы гуляем, — сказала я наконец. — После ужина. Ответ был ужасно уклончивый. Настолько, что даже пожилая женщина у пруда, если бы слышала, наверняка назвала бы меня трусихой. Девушка понимающе улыбнулась, парень закивал слишком быстро, словно я произнесла не фразу, а государственную тайну, которую он обязан уважать. — Понял. Извините. Правда. — Все нормально, — сказала я, уже мягче. Льюис поблагодарил их за поддержку, пожелал хорошего вечера, и через минуту они ушли, то и дело оборачиваясь. Мы остались на дорожке вдвоем. Я смотрела им вслед, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не произошло, но собственное сердце предательски стучало слишком быстро. — Мы гуляем после ужина? — повторил Льюис. Я закрыла глаза на секунду. — Не начинай. — Я просто уточняю статус. — Статус отличный. Стабильный. Прогулочный. — Прогулочный? — Да. Очень редкий, между прочим. Не порть. Он рассмеялся, но не стал дразнить дальше. И за это я была ему благодарна больше, чем готова была признать. Мы снова пошли по дорожке, но теперь между нами что-то изменилось. Просто тот вопрос, заданный чужим человеком, остался и повис над нашими спинами, не знаю сколько у него, но надо мной теперь уж точно. Мы оба делали вид, что не замечаем ее, но она шла следом. У пруда пожилой мужчина поднялся со скамейки и протянул руку жене. Она сперва махнула на него, будто ей совершенно не нужна помощь, потом все-таки вложила пальцы в его ладонь. Он помог ей встать, поправил пакет с хлебом под мышкой, и они медленно пошли по другой дорожке. Очень медленно. Женщина что-то сказала ему, он наклонился ближе, не расслышал, она повторила громче и по-моему даже немного раздраженно, а он лишь засмеялся. Потом поцеловал ее в висок так привычно, будто делал это каждый вечер последние шестьдесят лет. Я смотрела на них и вдруг почувствовала странную боль. Иногда чужая нежность трогает сильнее, чем собственная, потому что в ней нет страха. Она уже прошла через годы, ссоры, болезни, обиды, глупые ошибки, усталость, и все равно осталась. Пусть не такая красивая, как в начале, зато настоящая. С морщинами, ворчанием, хлебом для уток и старым пальто. Разве это не любовь ? Именно она, когда ты принимаешь партнера всего, с его недочетами и ошибками. — Думаешь, у них было просто? — спросила я. Льюис проследил за моим взглядом. — Нет. — Но они остались. — Да. — Как будто это и есть самое сложное. Он не ответил сразу, явно обдумывая мою фразу и ответ. Мы остановились под деревом, ветви которого нависали так низко, что несколько листьев касались его плеча. В свете фонаря они казались почти серебряными по краям. — Остаться сложнее, чем уйти, — сказал он тихо. — Но иногда уйти тоже не легче. Я посмотрела на него. В этих словах было слишком много нашего прошлого, хотя он не назвал ничего прямо. Я почувствовала, как вечер становится глубже, серьезнее, как под простыми вещами снова проступает то, от чего мы оба так долго отворачивались. Ресторан, парк, фотографии, фанаты все это было настоящим, но под ним лежало другое. И мне это не нравилось. — Льюис… Я не знала, что хочу сказать. Его имя прозвучало почти как просьба. Он повернулся ко мне, и в его взгляде не было торопливости. Он сосредоточил свой взгляд и внимарие на мне. То самое, от которого хочется быть честной, даже если честность страшнее лжи. Да и в принципе, мне сложно ему врать. Язык не поворачивается. Он настолько искренний и хороший человек, что по другому априори никак не может быть. — Я знаю, — сказал он. — Ты даже не знаешь, что я собиралась сказать. — Возможно. Но я знаю тебя. Это было сказано просто, без самоуверенности, просто как констатация факта. А я замерла, открыла рот, закрыла и именно поэтому я не смогла возразить. Он действительно знал. Может быть, не все. Может быть, какие-то части меня были ему недоступны, потому что я сама слишком долго держала их под замком. Но он знал достаточно, чтобы понимать, когда я собираюсь отступить, когда хочу спрятаться за шуткой, когда боюсь не его, а того, что рядом с ним становлюсь слишком живой. Я отвела взгляд к небу. Звезды все еще упрямо светили между ветвями. — Я не умею делать это красиво, — сказала я. — Что именно? — Быть счастливой. Без подозрения, что за это потом придется заплатить. Он молчал. Не перебивал и не пытался сразу утешить, не говорил, что я ошибаюсь. И это, наверное, было самым бережным из всего, что он мог сделать. — Иногда мне кажется, — продолжила я, — что если я позволю себе слишком много хорошего, жизнь обязательно решит, что это перебор. И заберет обратно. С процентами. Льюис медленно поднял нашу сцепленную руку и коснулся губами моих пальцев. Это было так неожиданно и так невыносимо нежно, что у меня перехватило дыхание. — Тогда давай начнем с малого, — сказал он. — С прогулки после ужина Я улыбнулась, хотя глаза почему-то защипало. Не плакать. — Со стабильного прогулочного статуса? — Именно. Очень редкого. Я рассмеялась, и смех вышел немного неровным. Льюис посмотрел на меня. Потом он снова пошел вперед, увлекая меня за собой. Мы сделали круг по парку. Прошли мимо темной детской площадки, где качели слегка покачивались от ветра, мимо закрытого киоска с мороженым, мимо клумб, где в темноте пахли влажная земля и поздние цветы. Где-то на лавочке сидела компания подростков, говорила слишком громко и смеялась над чем-то, что наверняка утром уже не показалось бы смешным. На другой дорожке женщина выгуливала крошечную собаку в свитере, и собака смотрела на мир с таким важным видом, будто лично отвечала за безопасность всего парка. Льюис иногда рассказывал что-то, иногда слушал меня, иногда мы просто молчали. Когда мы вернулись к выходу, город встретил нас ярче и громче, чем прежде. Машины, витрины, люди, вывески все сразу напомнило, что ночь не принадлежит только нам и мне от этого стало безумно грустно. Захотелось вернуться в прошлое, в то мгновение, когда все было наоборот. Льюис остановился у арки парка и не сразу отпустил мою руку. — Спасибо за вечер, — сказал он. — Это звучит так, будто он уже закончился. — А разве нет? Я посмотрела на него, потом на улицу, потом снова на него. В телефоне у меня лежали фотографии, на которых я выглядела слишком счастливой, чтобы это отрицать. В памяти пожилая пара у пруда, звезды между ветвями, чужой вопрос: «Вы пара?» В руке все еще оставалось тепло его пальцев. — Не знаю, — сказала я. — Может быть, еще нет. Льюис улыбнулся. Так, будто получил ровно тот ответ, на который надеялся, но боялся рассчитывать. — Тогда пойдем дальше. И мы пошли.