Глава 16. Выход из личной тюрьмы. Спасибо, ребята.

Я не знаю, сколько просидела на этом пластиковом стуле, пока мир продолжал вибрировать у меня в ладони. Часов я не видела из-за неудачного расположения всего вокруг. А телефон как помнится забрали безвозвратно. По ощущением прошло минимум часов шесть-семь, а по факту десять. Полчаса. Может, вообще две минуты. В такие моменты время всегда превращается в какую-то вязкую жвачку. Ты вроде бы сидишь, дышишь, слышишь шаги вокруг, работу, дверь, чей-то голос в коридоре, звук принтера, как будто жизнь вокруг идет своей скучной, рабочей дорожкой, а внутри у тебя за это же время успевает умереть и воскреснуть сразу несколько версий самой себя. Полицейский не ушел далеко. Не нависал надо мной, не сторожил, не строил из себя спасителя, хотя он им и был и я была безумно благодарна ему. Благодарна за наш диалог, ну скорее монолог, да в целом в принципе, что выслушал меня. А потом ушел дорабатывать, но просто оставался в зоне видимости, порой кидай на меня взволнованные взгляды, словно уже зная: если сейчас меня оставить одну, я либо выйду и опять сяду на мотоцикл, либо просто рассыплюсь прямо на этом стуле. А я по факту хотела просто раствориться. Знаете все эти стадии принятия ? Вот это уже пошла 3 или 4, стадия принятия и депрессии. — Воды? — спросил он через какое-то время. Я кивнула. Он тоже, ушел куда-то оставив на столе свою папку и вернулся через пару минут со стаканчиком в руке. Он был пластиковый, вода холодная и совершенно обычная. Я держала его обеими руками и смотрела на собственные пальцы так, будто впервые их вижу. Все еще чуть дрожали. Ненавижу, когда тело выдает меня раньше, чем я сама успеваю собраться. Да в целом по телу, его движению можно узнать какой человек. Именно так и считывают нас психологи. Я как-то ехала в такси после тяжелого дня, а водитель оказался аспирантом психологом. Удивительно, но он очень точно составил мой психологический портрет, настолько точно, что я сидела в шоке длительное время. Психологи страшные люди. — Позвоните кому-нибудь, — сказал он. — Не хочу. — Это не аргумент. Я подняла на него глаза. И в другой ситуации, наверное, обязательно бы съязвила что-нибудь вроде “спасибо, вы очень тонко чувствуете людей”, но сейчас у меня даже на язвительность не хватало сил. Да и телефон они у меня забрали. Это и к лучшему, иначе наворотила бы дел в разы больше. — Я не хочу, чтобы меня сейчас кто-то видел, — сказала я честно. Он помолчал. — Тогда пусть приедут не смотреть, а забрать. Я горько усмехнулась. — Вы не представляете, какие у меня друзья. Они приедут и устроят тут малый Гаагский трибунал. — Живенько. — Это вы еще Макса не видели. — Я уже немного боюсь Макса, хотя не знаю, кто это. — Очень правильно. Он тяжело встал, вздохнул, взял стакан и вышел ненадолго, но вернулся хочу заметить быстро, но не один, с ключами от мотоцикла, с телефоном и с чаем и бутербродом. Кажется наступило утро — Ты кстати оказывается гонщик из высшей лиги, — сказал спокойно полицейский. Я кивнула и как бы выдернула бровь спрашивая откуда он узнал. Во время рассказала я старалась не упоминать свою деятельность. — Ребята только это и обсуждают. Да и Майк с тобой фоткался. Вот уж не ожидал, что в наше ложе заглянет такая персона, да ещё и в наручника Он старался шутить, но с ночной смены у него это выходило явно плоховато. Я натянуто улыбнулась и все равно была ему безумно благодарна. Телефон завибрировал в руке, это были смс, потом снова дернулся в руке. Потом еще раз. И еще. Я на секунду зажмурилась, а потом все-таки разблокировала экран. Нет смысла оттягивать неизбежное, все равно мы вернемся к тому, что это придется сделать. Сначала София. Лиа, ответь. Хоть точкой. Я серьезно. Потом Макс. Лиа, ты спишь ?? Как банально, я даже закатила глаза. Послушай, я хочу с тобой поговорить. Я знаю, что ты не спишь в это время Лиа ? Лиа, я переживаю, почему ты не отвечаешь на звонки ? Если ты сейчас молчишь из принципа, я тебя убью. Если ты молчишь не из принципа, я убью кого-то еще. Я еду к тебе Я приехал, а в номере никого нет, куда ты ушла ? Лиа ?…. Потом Джордж. Я еду. Не спорь. Просто скажи, где ты. Я пересекся с Максом у твоего номера, он тоже не знает где ты Я знаю, что мы не обязаны отчитываться друг перед другом кто где находится, но, Лиа, пожалуйста, скажи что с тобой хотя бы все в порядке Я посмотрела на свою коленку и трясущиеся пальцы. Я в порядке. Но теперь мне на душе ещё паршивее, чем было до, потому что мне стыдно. Стыдно за свое поведение, стыдно за то, что я заставила переживать своих друзей. Я закрыла глаза и вышла и предпросмотра чата, а чуть ниже, чуть отдельно, увидела сообщение от того, от кого не знаю что хотела бы увидеть: От Льюиса. Мне нужно объяснить. Пожалуйста, не смотри на это как на финальную версию реальности, пока мы не поговорим. Все не так Лиа, умоляю тебя, делай что угодно, кричи, ори, ругайся. Можешь разбить хоть всю серию лимитированных машин, но не молчи Я не переживу твоего молчание Мое сердце дернулось, вновь. Хотя вчера мне казалось, что оно погибло окончательно. Но нет, живехенькое такое. Вот это, конечно, было замечательно. Он даже не написал эти излюбленные банальные фразы. Не “это не то, что ты подумала”. Не “я все объясню”. Не “ты мне дорога”. Не “прости”. А эта ужасно правильная, осторожная, взрослая формулировка, от которой становилось только хуже. Потому что она была слишком разумной для того состояния, в котором я находилась. Мне не нужна была разумность. Мне нужна была ампутация, ампутация моего чертового сердца, которая готово всех простить и все разрешить. Хотя, что прощать ? Льюиса ? А за что прощать ? Мы не были в отношениях, чтобы я что-то такое устраивала. Это моя вина, моя вина в том, что я надумала, что у нас что-то начинается, я дала сама себе надежду там, где её нет. Я закрыла экран и положила телефон на колени. — Ну? — спросил полицейский. — Что? — Кто приедет? Я выдохнула. — Сначала, видимо, все. Хотя прежде чем сказать я не подумала о том, что они даже не знают где я. И что приедут к моему номер. Он кивнул с таким видом, будто именно этого и ждал. — Тогда выберите самого спокойного. Я почти засмеялась. — У меня в близком круге нет спокойных. — Это заметно. — Спасибо. Я все-таки написала Джорджу. Только ему.

Участок на Rue …

Не говори пока Максу, что я здесь.

Ответ пришел сразу, словно он сидел с открытой перепиской и не смыкая ждал моего ответа. Поздно. Я уставилась в экран. Значит они сидели вместе и ждали моего ответа. Прекрасно, Лиа, сплотила двух гонщиков зато. И почти одновременно прилетело второе сообщение. Но я все равно еду первый. Сиди там. Никуда не уходи. Я закрыла глаза и впервые за последний час почувствовала что-то похожее на облегчение. Маленькое. Очень раздражающее. Потому что, видимо, даже в таком состоянии есть предел, после которого ты уже не хочешь быть одна в собственной голове. Пока я ждала, в сети появилась какая-то статья, которую кинула мне София. И мне казалось, что я потеряла опору. Это была статья по Йонасу, статья, которую писала я с одним репортером, но он не мог её выложить. Что случилось ? Что произошло ? Как... Я открыла ее снова, перезагрузила страницу и снова, повторила это действие несколько раз. Я не могла поверить в такой жесткий слив информации. Не вовремя, ой как не вовремя. Это действие должно было произойти в разы позже. статья была не сосвсем в копирку нашей, она была хуже, в миллион раз хуже. Не знаю как даже объяснить. Настолько плоха, что светит сразу же годами, десятками годов тюрьме. Там уже вытаскивали имена нескольких клубов, шли ссылки на старые фотографии, которые раньше никто не замечал, а теперь вдруг начали замечать все. Один абзац почти смаковал его зависимость, описывая, как Йонас “мог просадить за один вечер сумму, которой хватило бы на год существования молодежной команды”, а потом “выходить на публику с лицом образцового, чистого, выверенного до миллиметра мальчика для брендов”. Дальше шло еще хуже. Прямо по живому. Про “неестественно молодой круг”, про “подростков в восхищенном полумраке закрытых afterparty”, про “девочек, которых подводили к болиду не как к болиду, а как к частному пропуску во взрослый мир, где их восхищение быстро становилось чьей-то валютой”. Вот так — жестче, суше, грязнее, без красивых «злодейских» формулировок, больше как статья-удар, после которой человек уже не отмоется.

ЙОНАС РЕЙНЕР: СКОЛЬКО СТОИТ МОЛЧАНИЕ В ФОРМУЛЕ-1

«Йонаса Рейнера много лет показывали миру как идеального мальчика для автоспорта. Красивая чистая улыбка, с правильной фамилией в паспорте и не последней значимостью его семьи в мире. Большое количество различных контрактов с брендами, которые очень любят смазливых богатых мальчиков из Формулы 1 и приносят им огромный гонорар, просто показавшись в их одежде. На пресс-конференциях он говорил так, будто каждую фразу ему заранее написали люди, которым платят не за правду, а за самую настоящую ложь. Что-то из разряда: врем красиво, не оставляя пятен и следов. Но проблема в том, что теперь пятна видны, теперь видны следы, на которые закрывали глаза миллионы людей. И сегодня мы расскажем вам всю правду о гонщике Йонасе Райнера

И это уже, к сожалению, не один слух, не фотографии из клуба, не один пьяный вечер, который можно списать на молодое поколение, когда возраст 25 лет играет, а гормоны бушуют, даже не типичное: он пилот, он испытывает огромное количество стресса за рулем болида, ему нужно переживать этот стресс. Теперь перед нами биография, которую слишком долго держали под замком, пока сам Рейнер спокойно продавался публике как лицо будущего Формулы-1. Все не так просто и не так чисто.

По данным редакции, вокруг Йонаса Рейнера годами существовала отдельная, хорошо смазанная система защиты, выстроенная профессионалами, которые успешно скрывали всю правду. В нее входили люди из его личного окружения, PR-консультанты, посредники, отдельные спортивные журналисты, менеджеры закрытых клубов и самое главное — это банковские счета и переводы огромных сумм, которые осуществлялись через посредников, дабы наш всеми любимый гонщик не засветился.

Именно эта система позволяла Рейнеру быть тем, кем он был на самом деле, и одновременно оставаться тем, кем его хотели видеть спонсоры. Интересно, а спонсоры знали всю подноготную Рейнера ? Неужели ради огромных гонораров закрывали глаза ?

На экране он перед всеми выставлялся как э воспитанный гонщик с хорошими манерами и талантом. Занимал подиумы, был душой компании, подбадривая и помогая своим коллегам. Только реальность оказалась жестокой, потому что за экраном это игрок, зависимый от ставок, денег, риска и собственной безнаказанности, потому что есть деньги и статус, а ещё папочка, который в любой момент прикроет спину любимому сыночку.

Источники из старого окружения Рейнера описывают его игровую зависимость как устойчивую привычку проигрывать огромные суммы и ждать, что кто-то снова придет и закроет дыру. Речь идет о внимание ! О нелегальных ставках, частных игорных пространствах, закрытых клубах в Европе и на Ближнем Востоке, куда не заходят случайные люди и откуда редко выходят без долгов. А самое главное куда не попасть, есть у тебя нет минимум 9 нулей на счету.

Один из собеседников редакции сказал фразу, которая лучше всего объясняет, почему эта история не всплывала раньше:

«Йонас не боялся проиграть. Он знал, что проигрыш оплатит не он. И что в любой момент его спину прикроют спонсоры и люди, которым он приносит огромные деньги».

По словам источников, за один вечер Рейнер мог оставить сумму, сопоставимую с годовым бюджетом небольшой молодежной команды. Для большинства молодых пилотов такие деньги означают шанс остаться в спорте. Для Рейнера это был вечер, после которого он мог выйти на публику, поправить воротник, улыбнуться в камеру и рассказать детям в академии о важности дисциплины. В этом и есть вся мерзость его медийного лживого образа. Он не просто жил двойной жизнью. Он зарабатывал на чистом лице, пока другие люди зачищали за ним грязный пол. И хочу заметить делали это длительное время очень удачно.

Когда долги становились слишком заметными, появлялись посредники. Когда возникали неудобные свидетели, начинались звонки и эти свидетели волшебным образом замолкает . Когда фотографии могли попасть не туда, где-то вдруг срабатывали личные договоренности, юридические угрозы или предложения «решить вопрос спокойно». Когда журналисты начинали задавать лишние вопросы, рядом всплывала другая тема, другой скандал, другой человек, которого можно было кинуть под колеса новостной ленты, тем самым очень красиво переводя тему. Рейнеру не нужно было исчезать из скандалов. Для него просто заранее готовили выход, сажали подставных журналистов с подставными вопросами.

Но ставки только самая удобная часть этой истории. И к сожалению самая позитивная. Их проще обсуждать и проще раскрыть. Проиграл деньги, связался не с теми людьми, вел себя безответственно. Неприятно, но понятно. В мире больших денег это даже можно попытаться романтизировать: мол, риск, азарт, темная сторона чемпионов. Хотя риска в его жизни и так достаточно.

Дальше начинается то, что романтизировать уже невозможно.

Несколько источников независимо друг от друга описывают закрытые вечеринки, на которых Рейнер регулярно появлялся в окружении людей значительно младше себя, не достигали ж совершеннолетнего возраста. Очень молодых моделей, промоутеров, паддоковых помощниц, поклонниц, девушек из тех кругов, которые мечтают приблизиться к миру формулы-1. Именно этот пропуск, по словам собеседников редакции, годами превращался в инструмент для манипуляций.

На старых фотографиях все выглядит почти безобидно, если не знать контекст. Девушки, которые смотрят на Рейнера так, как смотрят на человека с постеров, а не на взрослого мужчину, прекрасно понимающего, какую власть дает его фамилия, деньги и статус. Раньше эти снимки терялись в общем шуме новостей. Теперь же их больше некому скрывать.

Источник, присутствовавший на нескольких закрытых afterparty, описывает одну и ту же схему: гостей отбирали не случайно, часть людей проводили в отдельные зоны, телефоны просили убрать, охрана знала, кого пропускать, а кого нет. Взрослые мужчины рядом с Рейнером помогали ему создавать атмосферу, в которой вмешиваться было не принято. Запугивали. Все всё понимали. И именно поэтому молчали. Их кошельки явно были довольны таким молчанием.

Формально кто-то обязательно скажет: доказательств нарушения закона нет. Это ожидаемая фраза, которую говорят все утопающие. Ее уже наверняка готовят юристы Рейнера, которые потонут вместе с ним. Эта фраза удобная, холодная и достаточно узкая, чтобы спрятать за ней все остальное. Но ведь вопрос не только в законе. Вопрос ещё и в том, почему взрослый пилот, окруженный деньгами, охраной, менеджерами и поклонением, снова и снова оказывался среди слишком молодых людей, зависимых от его статуса. Вопрос в том, почему его окружение называло это «частными вечеринками». Вопрос в том, кто был еще на этих вечеринок из окружения Ф1 ? Мы обладаем информацией, что его друг Лука не был в стороне все это время. Вопрос в том, сколько раз девочек подводили к болиду, чтобы после заманить в постель. Вопрос в том, почему паддок, который умеет заметить лишние 300 граммов на машине, годами не замечал того, что происходило прямо у него под носом. Или замечали, но предпочитали ничего не делать. Ответ неприятный, но простой. Потому что Йонас Рейнер был выгоден.

Его лицо продавало часы, одежду, машины, энергетики и мечту о том, что Формула-1 это мир молодых богов, а не закрытый клуб людей, которые умеют хоронить чужие истории лучше, чем проигранные чемпионаты, с миллионами в карманах.

Рейнер был удобен именно потому, что выглядел безопасным. Он пожалуй из тех людей, кто на публике умел держать лицо так хорошо, что бренды принимали это за характер. Но лицо это не характер. Лицо это поверхность, внешняя оболочка, обычная кожа. А поверхность Рейнера годами натирали до блеска люди, которым было плевать, что под ней.

Отдельного внимания заслуживает медийная защита, выстроенная вокруг него. По данным редакции, отдельные журналисты и консультанты по репутации не просто сглаживали углы. Они активно помогали переносить внимание на других людей паддока, когда вокруг Рейнера становилось слишком небезопасно. Это словно санитарная зачистка. Как бывает ари массовых эпидемиях, чтобы ее искоренить, нужно уничтожить источники. Когда всплывали разговоры о ставках, то всегда, буквально моментально появлялся текст о «психологической нестабильности» другого пилота. Когда начинали обсуждать клубы вдруг каким-то магическим образом раскручивалась чужая личная жизнь. Когда в кулуарах говорили о несовершеннолетних поклонницах на закрытых вечеринках, то удивительно, но медиаполе удивительным образом переключалось на скандалы, которые были удобнее, безопаснее и дешевле для всех участников. И все равно, что страдают невиновные пилоты, которым просто прикрутили эти новости. Так Рейнер оставался чистым.

просто кто-то очень удачно очищал его великое лико от грязи, которая скрывалась внутри. Это особенно важно сейчас, когда его команда, спонсоры и адвокаты наверняка попытаются продать публике новую версию Йонаса. Именно как жертву. Человека, которого «не поняли», «сломали ожидания», «загнали в угол», «использовали друзья», «подвело окружение».

Нет.

Йонас Рейнер не был никогдаМ абсолютно никогда беспомощным мальчиком, случайно попавшим в плохую компанию. Он был центром этой компании. Он был человеком, вокруг которого строились маршруты, бронировались комнаты, стирались сообщения, исчезали фотографии, менялись заголовки и закрывались долги. Он бвл главным, тот, кто создал все это.

Самое отвратительное в этой истории даже не то, что Рейнер оказался не тем, кем казался. Самое отвратительное сколько людей помогали ему казаться. Ещё одно доказательство насколько сильно прогнила верхушка общества и как сильно они любят деньги. Паддок любит делать вид, что живет по законам скорости, таланта и результата. На самом деле он слишком часто живет по законам доступа. У кого есть деньги тому дают второй шанс. У кого есть фамилия тому дают прикрытие и чувство защищенности. У кого есть правильные связи тому дают чужую репутацию на растерзание, лишь бы собственная осталась пригодной для рекламы. Йонас Рейнер не ошибка в этой системе и иерархии. Он ее любимый ребенок зацелованный в одно место.

Его растили как актив, в который с детства можно вложить, потому что он принесет много нулей к различным цифрам вперед . Его берегли как контракт. Его спасали потому что слишком много людей уже вложились в его красивую ложь и его разоблачение означало бы и крах самих их. Теперь эта ложь расползается по швам. И в ближайшие дни мы услышим много знакомого. Что «нужно дождаться официальных заявлений». Что «нельзя делать выводы на эмоциях». Что «у каждого есть право на ошибку». Что «Йонас сейчас переживает тяжелый период». Что «история сложнее, чем кажется».

Нет, она не сложнее. Она грязнее.

Просто сложностью ее будут называть те, кто слишком долго зарабатывал на том, чтобы грязь не попадала в кадр.

Рейнер годами жил так, будто последствия существуют только для других. Для тех, у кого нет богатой семьи, пресс-службы, журналистов на прикормке, людей, способных позвонить владельцу клуба, менеджеру фотографа, юристу из другой страны или редактору спортивного сайта, да кому угодно, кто по одному щелчку все исправит.

Он жил в мире, где чужое молчание можно купить, чужой страх можно использовать и купить, чужую молодость можно превратить в украшение вечера, а чужую карьеру в удобный щит, переведя удар на них, зная, что не факт, что они отобьются и вероятнее всего потонут, потому что в отличие от него к них таких связей нет.

И теперь, когда этот мир наконец начал говорить, жестоким почему-то называют не его поведение. Жестоким называют текст. Очень удобно. Но жестокость это не публикация. Жестокость — это годами смотреть на происходящее и делать вид, что перед тобой просто талантливый парень с непростым характером. Жестокость — это продавать его детям как пример. Жестокость — это ставить его лицо на рекламные кампании, пока за кадром кто-то зачищает очередную историю. Жестокость — это знать и молчать, потому что молчание оплачено. Йонас Рейнер больше не может быть «лицом нового поколения». Он может быть только его уничтожением и падением. О том, что происходит, когда деньги слишком рано дают человеку ощущение бессмертия. О том, как быстро спорт перестает быть спортом. О том, что иногда за идеальной улыбкой стоит не слабость, не слезливая история, которая должна всех растрогать до глубины души, не сложный путь, а обычная, дорогая, хорошо обслуженная безнаказанность. И если Формула-1 сейчас снова сделает вид, что это «личный кризис одного гонщика», значит, она не просто знала.

Значит, она снова выбирает знать и молчать.

Йонас, молодой пилот команды MC, который ставит ставки, просаживая деньги, крутит и устраивает вечеринки, где главные гости — это несовершеннолетние, а самое главное — это буллинг других участников. Йонас, тебе пора потонуть»

Я была удивлена. Удивлена настолько, настолько даже не описать и не подобрать слов. Кто-то писал это с ненавистью. Настоящей такой истинной ненавистью, хуже того, как сделает самый заклятый враг. И мне почему-то очень ясно было видно: автор либо слишком близко стоял к этой грязи, либо сам когда-то обжегся об этот круг. Откуда бы это ни взялось, обратно уже не свернуть. Йонаса сейчас рвали на части. Странно было осознавать это именно сейчас, сидя в участке после своей собственной маленькой катастрофы. Потому что часть меня все еще была там, в статье, рядом с именами, клубами и схемами. А вторая часть лежала уже под тем видео с Льюисом, как под камнем, и не знала, как себя оттуда вытащить. Когда вошел Джордж, который приехал слишком быстро, наверное гнал похлеще меня, иначе не знаю как объяснить его скорость, потому что он находился в 4 часах быстрой езды от меня. Либо я просто сильно погрузилась в статью, но в любом случае я поняла это не сразу. Сначала просто услышала быстрые шаги, потом его голос в коридоре, потом он появился в дверях, какой-то слишком растрепанный, в темной куртке, с лицом человека, который всю дорогу матерился и очень старался не сорваться раньше времени. Он увидел меня и на секунду просто замер. А мне захотелось крепко обнять его и расплакаться на его плече. Выглядела я наверное максимально ужасно. Мне всегда будет тяжело смотреть на его лицо в такие моменты. Потому что у Джорджа очень честный взгляд, когда он не успевает спрятаться за иронию. И в ту секунду в нем было столько тревоги и злости, что мне захотелось отвернуться. — Привет, — сказала я, и это прозвучало ужасно глупо. Он подошел ближе, присел передо мной на корточки и посмотрел на колено. — Ты что, упала? — Чуть-чуть. — Господи, Лиа. — Я знаю. Он выдохнул через нос и на секунду прикрыл глаза так, будто мысленно считает до десяти и обратно, чтобы не сказать сразу все, что думает. Полицейский, тот самый, который со мной разговаривал ночью, вышел из соседней комнаты, посмотрел на нас и кивнул Джорджу. Видимо, уже понял, кто здесь “самый спокойный”. Смешная ошибка. Смешная шутка. Жизнь сама по себе огромная шутка. Они отошли на пару минут поговорить. Я не слышала всего, да мне и не хотелось особо разговаривать, мне в целом было тяжело ходить и стоять из-за боли в колене. Поэтому я слышала только отдельные слова. “Опасное вождение”, “почти-столкновение”, “отпускаем под ответственность”, “лучше не одну”. Джордж отвечал коротко и очень вежливо. До приторности. Значит, был в бешенстве. Нехорошо, ой как нехорошо. Когда он вернулся, у него в руках уже были мои документы и шлем. — Пойдем, — сказал он. — Ты не будешь орать? — Буду. Но не здесь. — Какая щедрость. Он не ответил. Только помог мне подняться, и вот в этом простом движении, когда мой ладонь под его локтем, а вторая рука на моей талии, осторожность без лишней театральности было почему-то столько тепла, что мне снова захотелось заплакать от унижения. Ну почему я вообще еще в состоянии чувствовать столько всего за один чертов день. Да я кладезь эмоций. Я остановила Джорджа ненадолго и меня слегка повело в сторону, но он чуть усилил хватку и прижал к себе поближе, давая мне почувствовать, что с ним я не упаду и не расшибусь. Я повернулась к полицейскому, что с грустной улыбкой прощался со мной. И проговорив искренне спасибо за ночной диалог и попросив все оставить в секрете искренне улыбнулась, помахав ему рукой. На что услышала приглашение заходить почаще. А я буду только рада, почему бы и нет ? Мы вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо так, будто мир решил привести меня в чувство уже механически. И это между прочим помогло. Я поняла как же душно было в участке. И что полными легкими я смогла вздохнуть только на улице. Потом похоже синтемегтальнотсть решила выйти наружу и я развернувшись крепко обняла Джорджа. Сказать, что он был удивлен, это ничего не сказать, но положив руки на мою талию, он приобнял меня в ответ. Мотоцикл оставался здесь до завтра, потому что его было некому забирать. Мне было плевать. Сейчас мне просто хотелось остаться в объятиях и больше не чувствовать себя такой мерзкой и жалкой. — Макс знает? — спросила я, когда мы уже разорвали обнимашки и дошли до машины. — Теперь да. — Прекрасно. — Нет, не прекрасно. — Где он? — В гостинице. София с ним. — Боже. — Ага. Мы сели, и только когда машина тронулась, я наконец посмотрела на него нормально. — Ты можешь уже сказать, какая я идиотка. Я готова. Он крепче сжал руль. — Нет. — Почему? — Потому что если я сейчас начну, ты закроешься и всю дорогу будешь делать вид, что тебе плевать. А мне надо, чтобы ты хотя бы до номера доехала без новой катастрофы. — Очень рационально. — Я стараюсь. Потом мы ехали молча. Несколько кварталов. Я держала телефон в руке, но не открывала. Только экран гас и загорался от новых уведомлений. В какой-то момент он сам заговорил. Прилетело ещё несколько сообщений от Льюиса. — Это из-за него? — спросил он. Я не уточнила, кого именно он имеет в виду. Не было смысла. — Да. — Дэмиан? — Да. Он кивнул. Очень коротко. — И он показал тебе это? Я посмотрела в окно. — Фото. А потом уже видео. — Черт. — Угу. Мы опять замолчали. Потом он сказал, не отрывая взгляда от дороги: — Ты понимаешь, что он специально это сделал? Не потому что хотел открыть тебе глаза. А потому что хотел испортить тебе что-то живое. Я горько усмехнулась. — Очень вовремя ты это сформулировал. — Я серьезно, Лиа. — Я тоже. И вот тут, наверное, что-то во мне наконец надломилось. Просто усталость добралась до самого дна. — Меня убивает даже не то, что я это увидела, — сказала я очень тихо. — А то, что перед этим это успел сказать он. Понимаешь? Как будто он заранее залез в голову и оставил там яд, а потом просто подтвердил. А он не отрицал даже. Джордж не ответил сразу. Потом очень тихо произнес: — Мир не подтвердил. Ты пока не знаешь, что он подтвердил. Я повернула к нему голову. — И ты туда же? — Нет. Я не защищаю его. — Звучит именно так. — Тогда слушай внимательнее. Я не защищаю. Я говорю, что тебе показали кусок, потом ты увидела другой кусок, и сейчас между ними уже сидит чужой голос. Вот и все. Я долго молчала. Потому что он опять был прав. И потому что от его правоты становилось только злее. Но Джордж работал отрезвителем. Хорошим отрезвителем, который удачно вставляет мозги на место. Не тем, кто укутывает пледом и говорит, что всё будет хорошо, а тем, кто резко включает свет в комнате, где ты уже почти привыкла сидеть в темноте. И, наверное, поэтому я сама не заметила, как потянулась к его руке. По привычке. Так я иногда делала с Максом, так делала с ним, когда внутри становилось страшно и мне была нужна поддержка, нужен был хоть один живой человек рядом, чтобы не разлететься окончательно. Наверное, тогда когда я сидела напротив Дэмиана и мне казалось, что мое сердце валяется в осколках у моих ног, надо было соглашаться на предложение поехать со мной, возможно, я бы не чувствовала себя такой вывернутой наизнанку. Мои пальцы легли на его ладонь раньше, чем я успела подумать, и Джордж посмотрел на меня как-то странно, то ли слишком внимательно, то ли слишком тихо, так, будто за этим простым движением он увидел больше, чем я собиралась показать. Я тут же отпустила его руку, будто меня поймали на чём-то запрещенном, и потянулась к шраму за ухом, который снова начал гореть, как всегда в самые неподходящие моменты, будто тело решило напомнить мне всё то, что я и так не могла забыть. Хотелось закричать спасибо, тупое тело, что выдаешь меня с потрохами. Я стала тереть его пальцами, нервно, почти зло, хотя понимала, что от этого не станет легче, только хуже, потому что он начнет гореть сильнее, но это в своем роде вытрезвитель, который опускает другой болью на землю. Джордж был зол, я видела это по его глазам, по сжатой челюсти, по тому, как он смотрел на мою руку, будто ненавидел не сам шрам, а то, что я снова пытаюсь спрятаться в боли, вместо того чтобы просто позволить кому-то остаться рядом. Но потом его взгляд изменился. Злость никуда не исчезла, просто стала менее заметной, отступила куда-то вглубь, а вместо неё появилось что-то тёплое, почти невыносимое, потому что это была не жалость. Жалость я бы не выдержала. Джордж никогда не смотрел на меня как на сломанную вещь с жалостью. Он смотрел так, будто видел все трещины и всё равно не собирался отходить. Он медленно отвёл мою руку от шрама, не резко, не грубо, просто убрал её, будто запрещал мне снова делать себе больно, и крепко сжал мои пальцы в своей ладони. На этот раз я не отдёрнула руку. Я только сидела рядом с ним и чувствовала это молчаливое, упрямое тепло, в котором не было ни красивых обещаний, ни громких слов, ни попытки спасти меня на показ. Потому что это было не на показ. Это был искренней Джордж, который не натягивает лживые улыбки после неудачного схода с трассы, после многочисленных столкновений с Максом и остальными. Просто его рука. Просто он рядом. И этого хватило, чтобы я услышала то, чего он не сказал вслух: Лиа, я здесь. Ты не обязана держать всё внутри одна. У тебя есть я. У тебя есть мы. — Ненавижу, когда ты разумный, — сказала я, прерывая наш мысленный диалог. — Знаю. — Это почти так же раздражает, как Макс с его честностью. — Не оскорбляй меня. Я все-таки тихо фыркнула. Он услышал, но никак не прокомментировал. И слава богу. Иногда единственный способ не дать человеку развалиться это не трогать тот крошечный смешок, который еще у него остался. Когда мы вошли в номер, София уже стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, а Макс сидел на подлокотнике кресла с таким лицом, будто его лично не пустили устроить казнь у отеля. — Ну наконец-то, — сказал он, оглядывая меня с ног до головы ища повреждения и зацепился за перебинтованную коленку. Ох, видели бы весь его спектр эмоций, это просто что-то с чем-то. И знаете, когда я увидела Софию, Макса и тогда Джорджа, я поняла как сильно они все мне дороги. И какой тупенький я вчера была, когда поехала на мотоцикле, практически попрощавшись с жизнью. — Только не начинай, — устало попросила я. — Я даже не начинал. — По твоему лицу не скажешь. — У меня честное лицо. — У тебя лицо человека, которого надо держать вдали от любых юридических последствий, — сказала София. — И это тоже. Я села на кровать, потому что стоять уже не хотелось вообще, да и было тяжело, спасибо маме-Джорджу, который помог дохромать до кровати. И только теперь поняла, насколько вымоталась. Не сутки в участке, конечно. Просто одна длинная, тошнотворная, скользкая ночь и утро, которое успело пройтись по мне и статьей, и видео, и чувством, что я опять чуть не отдала контроль туда, где его нельзя было отдавать. София сразу опустилась рядом. Без лишних вопросов сначала. Просто посмотрела на колено, на лицо, на руки. — Болит? — спросила она. — Колено — да. Все остальное потом. — Очень бодрящая формулировка. — Я сегодня вся бодрая. Макс тем временем уже не выдержал. — Он показал тебе это специально? — спросил он прямо. — Да. — Сука. — Да. — И ты после этого села на мотоцикл. — Да. Он закрыл глаза. — Я когда-нибудь доживу до момента, когда ты перестанешь делать абсолютно катастрофические выборы в плохом настроении? — Нет, — ответила за меня София. — И смирись. Джордж встал у окна. Так он всегда делал, когда внутри становилось слишком много злости, а наружу выпускать ее было нельзя. Я наконец открыла чат и написала Льюису только одно:

Не сейчас.

Он ответил почти сразу: Понял. Я все равно не исчезну. Я уставилась на экран. Потом заблокировала, к сожалению не его, лишь телефон. Это не сделало лучше ничего. Но хотя бы не позволило мне прямо сейчас на собственной боли начать выяснять отношения, для которых у меня не было ни сил, ни достоинства. Дальше вечер расползся в длинную, неровную, очень живую боль. Мы снова читали статью. Уже вместе. По абзацам разбирая на чей стиль похоже. Макс ругался так изобретательно, что в какой-то момент я даже не выдержала и рассмеялась. Он все время находился рядом, приносил еду и воду, когда я хотела пойти куда-то одна, то либо шел рядом, либо говорил что схожит сам. И мне вначале немного льстила эта забота, то спустя 5 часов уже начала надоедать, поэтому в очередной раз, когда он хотел куда-то убежать, я схватила его за руку, посадила рядом, посмотрев максимально сурово и удерживала. Я понимала, что он волнуется, я волнуюсь тоже, я ему тоже благодарна за это, но не хотелось бы, чтобы он тратил свои нервные клетки в никуда. Поэтому пусть пока посидит рядом, а я подержу его от саморазрушения. София строила версии, кто мог это слить так жестко. Джордж пару раз открывал рот, чтобы что-то сказать про видео, потом закрывал и уходил в окно. И это тоже было по-своему трогательно. То, как мужчины иногда совершенно не понимают, что делать с твоим сердцем, если оно болит от какого-то чертового другого мужчины. В какой-то момент София забрала у меня телефон. — Все. На сегодня хватит. — Эй. — Нет. Ты не будешь больше читать ни статьи, ни видео, ни чаты, ни их комментарии, ни что угодно еще. Тем более то, что написывает тебе Льюис ! Все. Ты и так уже достаточно впечатлительная жертва собственной головы. — Очень грубо. — Зато действенно. Я все-таки не спорила. Потому что она была права. Софи в целом была права всегда. И потому что я уже слишком устала быть человеком, у которого на все есть ответ. Лежа позже в темноте, я все равно видела перед глазами два изображения. Даже не думала о них видела. Строки статьи. Его руки на чужой талии. И это было, пожалуй, самое несправедливое сочетание из возможных. Потому что в одном мире горел Йонас, и я должна была бы чувствовать злую удовлетворенность. А в другом горело что-то мое, еще не оформившееся до конца, и от этого удовлетворение становилось невозможным. Я только поняла одну вещь. После такого дня уже нельзя дальше делать вид, что у меня есть отдельно война и отдельно сердце. Потому что теперь их слишком легко стали сталкивать лбами.