Глава 17. Ошибка, которая ничего не исправила

Когда они разошлись, тишина в номере стала почти ненавистной. Когда вокруг тебя есть люди, тебе становится спокойнее, веселее и хочется жить, не знаю с чем это связано. Возможно, с тем что это дорогие тебе люди, возможно, они несут позитив и свет, а может просто потому что переживать свои проблемы намного легче с кем-то, чем одному. Нет, конечно же бывают моменты, когда ты хочешь укутаться в теплое одеяло, спрятавшись от всего мира и никого не подпускать, но у меня бывает такое редко и то, когда садиться социальная батарейка, но это бывает очень редко и тогда тишина уютная. Но не сейчас, она вовсе не уютная и не комфортная. Макс задержался дольше всех, все как всегда. София ушла первой, потому что у нее была не спавшая почти двое суток из-за работы по поводу приближающейся гонки в Канаде, да потом еще и по нашему делу, поэтому я скорее её сама выгоняла, чем она ушла. Она сжала мое плечо на прощание, заставила пообещать, что я хотя бы не открою снова новости и не полезу в сеть читать комментарии под статьей про Йонаса, потом ткнула пальцем в Макса и сказала: — Не оставляй ее одну, если она начнет делать это свое лицо. — Какое еще “это свое лицо”? — спросила я. — Такое, будто ты сейчас или уйдешь в монастырь, или купишь бензопилу. — Очень широкий коридор возможностей. — Я тебя знаю. И ушла. Джордж вообще почти ничего не сказал на прощание. Только поднял на меня взгляд, очень коротко посмотрев, как будто если задержит его дольше, то скажет что-то лишнее или вовсе решит остаться не уходя. А ему, видимо, сейчас совсем не хотелось говорить лишнего. Да и в целом говорить. Мы после диалога в машине и не разговаривали толком наедине и о своем, о делах, да о делах. Он был злой, но не на меня, ну или по крайней мере не только на меня. Скорее всего злился на весь этот день в целом, на статью, на видео, на Дэмиана, в конечно итоге Льюиса, скорее всего, тоже, хотя именно это он, конечно, предпочел бы вообще не проговаривать даже под пытками. Он стоял у двери, уже в куртке, и явно хотел бежать. Знаете как в глазах читается паника ? Хотя это была не паника, но очень говорящий взгляд, поэтому он его и скрывал, поэтому он и уходил. — Напиши, если что, — сказал он. Самая безопасная фраза, которую он только мог выбрать. И он её выбрал. — Угу, — ответила я. Я подошла к нему и хотела крепко обнять, как всегда это делала при прощании, но он вовремя отошел назад и на мое спасибо лишь кивнул, открыл дверь и ушел, не оглянувшись. И вот это, почему-то, добило меня еще сильнее. Нет, дело не в том, что я хотела, чтобы он остался. Скорее потому что я слишком хорошо понимала этот способ злиться и переносить все внутри себя, потому что прежде чем что-то сказать, надо подумать. Когда уже не хочешь ни выяснять, ни спорить, ни поддерживать, ни успокаивать. Хочешь только уйти и закрыться там, где никто не увидит, как ты на самом деле измотан. Макс дождался, пока дверь за Джорджем закроется, потом посмотрел на меня и коротко спросил: — Ты точно не хочешь, чтобы я остался? Я сидела на кровати, босая, в огромной футболке. И хотела, чертовски хотела, чтобы он остался, но и видела его усталое лицо, его замедленные действия и понимала: Лиа, хватит эгоизма. — Нет. Он не сразу ответил. — Я могу просто лечь на диван и молчать, если что. — Я знаю. — И? Я закрыла глаза на секунду. — Макс, мне нужно побыть одной. Правда. Вру. Тебе просто надо отдохнуть. Он стоял еще пару секунд, глядя на меня так, будто внутренне спорил сам с собой. Потом подошел, взял с тумбочки бутылку воды, поставил ближе ко мне и очень неожиданно для него мягко сказал: — Ладно. Но если через час ты решишь снова поехать куда-нибудь и делать хрень, я тебя найду. — Как романтично. — Это не романтика. Это угроза. — Очень узнаваемо. Он криво усмехнулся, коснулся пальцами моего плеча, потом крепко обнял, а я обняла его в ответ. Спасибо, что у меня есть Макс, правда спасибо. После растрепал мои волосы и быстро покинул мой номер. Вот тогда я действительно осталась одна. И первое время мне даже казалось, что это правильно. Я выключила лампу, легла, натянула одеяло до подбородка и попыталась заставить себя просто выключиться. А еще думать о чем угодно, кроме того, о чем хотел думать мозг. Как думаете, получилось ? Разумеется, ничего не получилось. Я не спала, а лежала в каком-то тупом, вязком полузабытьи, где мозг не давал ни провалиться в сон, ни встать и что-то сделать. Как труп в морге, в ожидании что либо тебя вскроют сейчас, либо похоронят под метрами земли. И вот это было хуже всего. Потому что именно в таком состоянии ты начинаешь верить самым дерьмовым импульсам. Примерно как-то также вчера появилось желание сесть на мотоцикл и уехать восвояси со скоростью 200 км/ч, дабы забыться. История закончилась удачно, но и не удачно, потому что Джордж явно злился на меня. Это было видно по его взгляду, напомню: лицо субтитры. В какой-то момент я открыла глаза и сразу поняла, что все. Не могу. Хватит !!!!! В этой комнате не могу. Даже не прошло и 30 минут кае всё ушли, а я сдалась. Вчера была проигравшей, сегодня сдавшейся. Какая прелесть, не так ли. В этой тишине не могу. В себе особенно. Я схожу с ума. Телефон на тумбочке молчал, удивительно как все резко пропали, но я уже заранее ненавидела его за само существование. И себя за то, что мне все еще хотелось проверить, не написал ли он что-нибудь еще. Не написал ли Макс. Не написал ли Джордж. Не случилось ли нового ада с Йонасом. Не случилось ли чего-то, что можно было бы сделать вместо того, чтобы лежать здесь и чувствовать себя идиоткой. А ей и была, самой настоящей, круглой, квадратной, перпендикулярной дурой. Я не взяла телефон. Вместо этого встала, накинула первую попавшуюся куртку, сунула в карман карту и вышла из номера. Без зонта. Это я поняла уже в лифте, когда услышала, как по стеклу холла колотит дождь, но возвращаться было поздно. Да и не хотелось, да и смысла не было, остужусь, проветрю мозги. В этом даже было что-то правильное. Если уж идти за алкоголем посреди ночи после самых мерзких двух дней недели, то под ливнем. Чтобы хотя бы внешне все совпадало с внутренним состоянием. Как там говорится: на душе говно и на улице говно. Стоило мне пройти, точнее про хромать мимо удивленного сотрудника, который тут был явно новенький, я вышла на улицу. Дождь встретил меня сразу. Он был каким-то слишком злым и слишком холодным. Не этот теплый грибной дождичек, под который весело бегать, прыгать, гулять и танцевать. Не романтичный киношный дождик, а нормальный такой ливень, который за тридцать секунд превращает волосы в мокрую веревку, если не хуже, куртку в бессмысленный вещь на твоих плечах, которая добавляет очередной дискомфорт и холод. Я шла до круглосуточного магазина через два квартала и чувствовала, как вода стекает по шее за воротник. Обувь уже через минуту стала мокрой и мерзко хлюпала. Джинсы липли к ногам. И, наверное, в другой день я бы остановилась и подумала: ну и на кой черт ты вообще это делаешь? Сегодня ответа было слишком много. Потому что мне нужно было что-то не типичное для меня. Алкоголь был плохой идеей, я это прекрасно понимала. Но в такие ночи ты редко выбираешь между хорошим и плохим. Обычно между плохим и тем, что кажется хотя бы управляемым. Напомню, что алкоголь вовсе не является управляемым. В магазине было пусто и ужасно светло. Под таким светом люди всегда выглядят так, будто их поймали на чем-то стыдном, а ещё видны все прыщи, синяки и эмоции. В моем случае, впрочем, так и было. Я схватила первую бутылку чего-то крепкого, потом еще две маленькие банки чего-то сладкого и отвратительного, просто чтобы не нести в руках одинокий статус алкашки. Хотя я сейчас себя именно так и ощущала, именно алкашкой, надо найти друга, собрата по бутылкам и развалиться под мостом, напевая странные песенки. Вот умора для людей будет. На кассе девушка даже не подняла на меня толком глаз. Вот за это я была ей почти благодарна. Когда я вышла обратно под дождь, бутылка в пакете стукнулась о банку, и этот звук почему-то отозвался во мне почти истерическим смехом. И я засмеялась как сумасшедшая. Дождь все ещё лил как сумасшедший и сливался с моими слезами, которые наконец-то полились из глаз. — Ну и прекрасно, — пробормотала я себе под нос. И именно в этот момент поняла, что не хочу возвращаться в свой номер. Вообще. Ни сейчас. Ни через час. Ни после половины бутылки. Ни после целой. Я стояла под козырьком магазина, мокрая, злая, со слезами на глазах, которые не переставая текли, с пакетом в руке, и вдруг очень ясно поняла, к кому хочу пойти. К Джорджу. Это была ужасная мысль. Просто отвратительная. Идеально неправильная. Из тех, которые любой разумный человек должен немедленно задушить в зародыше, прислониться лбом к прохладному стеклу и сказать себе “нет”. Я не сказала. Я вообще не умею себе отказывать, безмозглая, что тут взять ? Потому что, если уж совсем честно, в ту секунду мне нужен был не алкоголь. Мне нужен был кто-то, рядом с кем не надо было объяснять, почему мне больно, унизительно и мерзко сразу от всего. Кто-то, кто и так уже видел меня в худших состояниях и не делал из этого спектакль. Кто-то, рядом с кем я могла хотя бы на пару часов перестать быть собственной войной. И да, наверное, уже тогда, стоя под дождем, я знала, что это опасно. Очень. Но именно поэтому и пошла. До его отеля было недалеко. Я шла быстро, почти на автомате, мокрая до нитки, с пакетом в руке, в другой руке бутылка чего-то очень крепкого и пила из горла, и с тем тупым, безнадежным упрямством, которое появляется, когда ты уже заранее понимаешь: дальше будет ошибка. И эта ошибка будет стоит тебе очень и очень дорого. Но все равно идешь, потому что ошибка хотя бы похожа на движение. Я поднималась на автомате, на автомате улыбнулась другим прохожим, которые после веселый ночи слегка пьяные возвращались домой. Потом долго топчусь у его двери. Словно не понимая как правильно мне поступить. Знаете, в этот момент мне казалось, что я в принципе делаю все неправильно. Разумная я, Лиа, ещё не выпившая, ушла бы, но тут стояла пьяненькая Лиа, которая собиралась стучаться. Но я постучалась. Он открыл не сразу. Видимо, или уже спал, или как раз собирался. Когда дверь наконец распахнулась, я увидела его в мягкой домашней футболке и спортивных штанах, босого, с растрепанными волосами и лицом человека, который за секунду проходит путь от “кто там среди ночи” до “господи, Лиа, что ты сделала”. А тут я, пьяная, мокрая насквозь и с опухшими глазами. — О нет, — сказал он первым. Очень обидная реакция, между прочим. Я подняла пакет и полупустую бутылку. Ну ничего, там ещё есть. — У меня очень плохой план. Он оглядел меня с головы до ног. Мокрые волосы, куртка, с которой уже капало на ковролин, красные от дождя и слез щеки, пакет с алкоголем. — Я вижу. — Можно я все равно войду? Он тяжело вздохнул и отступил в сторону. — Заходи. Пока ты не решила заболеть и умереть прямо под моей дверью. — Это был запасной план. — Господи. Я вошла, оставляя за собой мокрые следы, и в ту же секунду почувствовала, насколько же мне было нужно просто переступить через этот чертов порог. Не потому что у Джорджа в номере было волшебно, нет. Обычная гостиничная комната. Кровать, кресло, лампа, на столе ноутбук и какой-то брошенный файл, на спинке стула худи черного цвета с надписью Petronas, в воздухе его шампунь и что-то теплое, домашнее, хотя дома у нас обоих в этот момент не было вообще. — Зачем ты пришла? — спросил он уже тише, закрывая дверь. Я сбросила мокрую куртку прямо на пол, потому что плевать. На пьяную голову сейчас вообще на все плевать. Поставила бутылку и посмотрела на него, пытаясь поймать его взгляд. Но он смотрел куда угодно, но не на меня. — Потому что не хотела быть одна. Он молчал секунду. Потом сказал: — И почему-то решила, что это хорошая идея именно сейчас. — Нет. Я решила, что это плохая идея, но пошла все равно. — А. Ну тогда, конечно, все логично. Я невесело усмехнулась и села на край кровати. Пакет теперь уже поставила у ног. Он посмотрел на него, потом на меня. — Ты уже пила? — Нет. Он посмотрел на меня сурово, явно не веря, но все равно решил продолжить эту игру в ложь. Я гений, показала полупустую бутылку и говорю, что не пила. Лиа, 10 очков алкоголику. — Отлично. Значит, есть шанс, что этот вечер закончится без вызова врача. — Не драматизируй. — Я сейчас смотрю на тебя, и драматизация самое здоровое, что мне доступно. Я провела мокрой ладонью по лицу. — Можно я просто останусь у тебя немного? Вот тут он замолчал дольше. Очень надолго. Я знала, о чем он думает. Что это плохая идея. Что я пришла не в себе. Что между нами слишком много всего уже давно плавает под кожей, даже если никто не называет это вслух. Что я сейчас не лучший гость на ночь. Что у меня глаза человека, который либо сорвется в слезы, либо сделает что-то еще хуже. И что я делаю хуже ему, чувство самосохранения должны быть как никак. Я хотела уже было открыть рот и извиниться, даже подняла пакет. Все-таки это была плохая идея. Мне не стоило себя так вести. Он тяжело вздохнул. — Да, — сказал наконец. — Конечно. Оставайся. И вот это “конечно” убило меня чуть ли не сильнее, чем все остальное за день. Потому что в нем не было ни раздражения, ни торга, ни этого мужского “ну ладно, раз уж ты сама пришла”. Только усталое, очень живое принятие. Как будто если мне сейчас нужен безопасный берег, то он просто станет им. И все. И черт, он опять жертвовал своей психикой ради меня. В этот момент я почувствовала себя такой тварью. — Спасибо, — сказала я тихо. — Не говори так, будто это подвиг. — Ну, может, и подвиг. — Нет. Подвиг будет, если ты не простынешь. Иди сюда. Он ушел в ванную и вернулся с полотенцем. Большим, белым, слишком мягким для моей нынешней жизни. Встал передо мной и накрыл им голову как ребенка, закрыв глаза и задержав свою руку на моей голове. — Серьезно? — спросила я. — Замолчи. — Очень властно. Да, мам. — Лиа. Я все-таки замолчала. Он сушил мне волосы без особой нежности, но и без резкости. Просто нормально. Растрепал все волосы, стараясь не смотреть в мои глаза. Стоило мне поднять на него голову, как он все также опускал её или же закрывал глаза полотенцем, явно не желания сталкиваться взягладами. Он сушил волосы так, как люди сушат волосы тем, кто им важен и кто в данный момент слишком сломан, чтобы сделать это сам. А как это происходит ? Хм, наверное слишком эмоционально. Думаю, да. — мокрая бестия, — пробормотал он. — Очень красиво. — Я старался. — Какой же ты идиот. — А ты пришла ко мне под ливнем с бутылкой. Не знаю, кто из нас сейчас звучит убедительнее. Я фыркнула. Потом он заставил меня снять мокрую одежду и сунул в руки свою футболку и штаны. — Не смотри на меня так, — сказал он, когда я подняла бровь. — Ты либо переодеваешься, либо я тебя сам заверну в одеяло. — Господи, как соблазнительно. — Очень. Я уже весь дрожу. — Врешь. — Да. Я ушла в ванную, переоделась, посмотрела на себя в зеркало и чуть не застонала вслух. Потому что в его одежде я выглядела не сексуально, не загадочно и не “героиня после тяжелой ночи”. Я выглядела как девушка, у которой был очень плохой день и которая пришла к правильному человеку не потому, что придумала красивую сцену, а потому что больше не знала, куда идти. Короче выглядела я отвратительно, повезло, что я не красилась, иначе была бы в добавок к отекшему лицу ещё и пандой. Когда я вышла, он уже поставил на стол кружки и грел молоко. — Ты варишь какао? — спросила я. — Да. — А алкоголь? Он посмотрел на пакет у кровати как-то слишком брезгливо, словно хотел его выкинуть в мусорку, но почему-то не решался. Хотя от недопитой бутылки он уже явно избавился. — Потом. Если ты все еще захочешь. Но сначала ты выпьешь что-то теплое, я не хочу чтобы ты заболела. — Очень неприятно, когда ты разумный. — Все так говорят. Но никто почему-то не уходит. Я села в кресло, поджала под себя ноги и просто смотрела, как он возится у маленькой гостиничной стойки, будто это обычный вечер. Будто я не ввалилась сюда мокрая, убитая и морально перекошенная. Будто мы часто вот так сидим среди ночи, и он варит мне какао, пока я пытаюсь не развалиться. Я наблюдала за ним и мне это безумно сильно нравилось, я чувствовала комфорт и уют. А мысли меня покидали. Может быть, именно из-за этой простоты все и случилось потом так плохо. Какао оказалось очень хорошим. Слишком хорошим для гостиничного номера. Он сунул мне кружку, потом включил какой-то сериал без претензии на глубину, просто чтобы в комнате был звук, и устроился рядом на кровати. Я сначала села отдельно, в кресло. Потом, не заметив, как это произошло, уже через полсерии перебралась ближе. Не потому что планировала. Просто там, рядом с ним, было легче дышать, а ещё мне было теплее. Я до этого даже и не поняла как тряслась и что в целом мне было холодно. А тут тепло. В конечном итоге мы даже смеялись. Там был какой-то особенно идиотский персонаж, который слишком серьезно говорил глупости, и Джордж однажды так точно передразнил его интонацию, что я чуть не облилась какао. — Ты ужасный, — сказала я. — Зато полезный. — Не всегда. — Сегодня да. — Самоуверенно. — А ты пришла именно ко мне. Я замолчала. Потому что он опять был прав. Макс предлагал остаться, но я отказалась. А тут пришла сама к человеку, который явно хотел от меня сбежать. Я опять поняла, что я чертова эгоистка. И именно это в нем меня иногда бесило до невозможности. Он так редко пользовался своей правотой как оружием, что в моменты, когда все-таки пользовался, бить было нечем. Сериал шел дальше. За окном все еще шумел дождь. Комната была теплой. Моя кожа уже не помнила холод улицы, а весь алкоголь выветрился. Но внутри все равно что-то сжималось и не отпускало. Не только из-за Льюиса, тем более не из-за него, хотя кого я дура обманываю, все давно уже понятно. И не только из-за Дэмиана. И вот это было по-настоящему опасно. Опасны мысли, которые крутились у меня в голове, опасны мои действия и намерения. Знал ои кто-то, что однажды я сделаю то, за что буду себя ненавидеть больше всего ? Думаю нет. Я не могу сказать точно, в какой момент все сорвалось. Может быть, когда он засмеялся над чем-то в сериале и на секунду стал таким живым и близким, что у меня внутри что-то щелкнуло. Может быть, когда он, не глядя, протянул руку и забрал у меня пустую кружку, а я посмотрела на его пальцы и внезапно подумала, что они слишком надежные для этой ночи. Может быть, когда он тихо спросил: — Ты уже чуть лучше? И я вдруг поняла, что не хочу быть лучше. Не так. Не в этой тихой, правильной форме. Я хотела чего-то другого. Такого, что хотя бы на несколько минут убьет во мне это унизительное чувство, что я все еще думаю о Льюисе, о видео, о чужих руках на чужой талии. И да, это была ошибка еще до того, как я двинулась. Я просто резко поставила кружку на стол, повернулась к Джорджу и села к нему на колени. Настолько резко, что он даже не сразу понял, что произошло. Мои ноги были с разных сторон от его, а руки держались за спинку дивана у его головы. — Лиа, — сказал он и замер. Я не ответила. Только обняла его за шею, притянула ближе и уткнулась губами ему в шею под челюстью. Один поцелуй. Потом еще. И еще. Медленно и слишком жалко. У него все тело подо мной сразу напряглось. — Подожди, — сказал он хрипло. Я услышала. И не остановилась. Только сильнее сжала пальцы у него на затылке. — Лиа. — Не надо, — прошептала я ему в кожу. Я даже не понимала, о чем именно прошу. Не надо меня сейчас останавливать. Не надо быть правильным. Не надо говорить мне, что это плохая идея. Не надо заставлять меня снова думать. Потому что если я подумаю, то спрыгну с этого этажа через окно, чтобы больше не видеть этого позора. Но я хотела это сейчас, прямо сейчас и никогда больше. Он положил руки мне на талию. Сначала не удерживая, а как будто пытаясь просто зафиксировать реальность, возможно даже слегка оттолкнуть. Я почувствовала, как он борется сам с собой. Это было почти слышно в его дыхании. — Ты не в том состоянии, — сказал он, уже тяжело дыша. Интересная реакция. Очень тихо. Очень тяжело. И вот это, наверное, меня и добило окончательно. Потому что в эту секунду я поняла: если он сейчас отстранит меня, я рассыплюсь. Просто рассыплюсь прямо у него на коленях, как идиотка, которая пришла сюда не за тем человеком и не с тем чувством в груди. Я отстранилась на пару сантиметров и посмотрела на него. — А если я сама этого хочу? Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Господи, как же мне не нравилось, сколько желания было в его лице и сколько усилия уходило на то, чтобы его не выпустить. — Ты сейчас хочешь не этого, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя знаю. — Нет, — выдохнула я. — Не знаешь. И вот это уже было нечестно. Очень. Потому что он как раз знал. Лучше, чем следовало бы. И именно поэтому должен был бы меня остановить. Потому что он знал меня очень хорошо. Но я не оставила ему пространства. Я взяла его за плечи, почти прижала их к спинке дивана, как будто мне самой нужно было хоть где-то почувствовать контроль, и снова поцеловала теперь уже не в шею, а в губы. Не нежно, вообще не нежно, я вложила туда все свои эмоции, столько, сколько смогла. Как будто если вложить в поцелуй достаточно силы, можно выдавить из себя все остальное. Он сначала ответил только своим телом, какими-то движениями. Слегка наклонил голову, чтобы было удобнее, потом сквозь поцелуй выдохнул, напряг руки, чтобы хоть как-то удержать эту грань, которая с каждой секундой рушилась. А потом, кажется, сорвался так же, как и я. Одной секунды хватило. Его руки освободились очень легко, словно я и прилагала сели, легли мне на спину, и этот поцелуй сразу стал другим. не было неуверенности и попытки Джорджа меня вразумить, теперь остались лишь эмоции и желание. Мы уже давно прошли эти слова и оба это знали. Он целовал меня так, будто слишком долго этого не делал именно потому, что понимал, чем это может закончиться. Я отвечала так, будто если сейчас не вцеплюсь в него сильнее, то снова начну думать о Льюисе, о Дэмиане, о видео, о статье, обо всем. А я не хотела думать. Ни секунды. Хотела только перестать быть собой и целовать Джорджа. В этом и был весь ужас. Потому что часть меня прекрасно видела, что я делаю. Даже в тот момент. Даже у него на коленях, с пальцами в его волосах, с его ртом на моих губах, с дыханием, которое уже давно сбилось у нас обоих. Я знала. Я знала, что иду туда не из любви к нему и не из внезапного прозрения о собственных чувствах. Я шла туда, чтобы убедить себя, что мне все равно на другого мужчину. Это ужасно. Этт мерзко, это низко. И я все равно не остановилась. Потом мы почти не разговаривали. Все было слишком быстро и слишком хорошо. Я видела как Джорджу нравится касаться меня, целовать, делать все, что я ему позволяла и все что он раньше не мог. Я чувствовала как быстро бьется его сердца, как глаза горят. Он поднял меня с дивана так легко, будто уже давно не верил, что до этого вообще дойдет. Я обняла его ногами, уткнулась лбом ему в шею, и на секунду мне даже стало страшно от того, как естественно мое тело знает, что делать дальше, когда голова уже давно не имеет права принимать решения. До кровати мы дошли в каком-то полубреду из поцелуев, тихих выдохов, стонов. Мы словно два изголодавшихся человека, которые пожирали друг друга. Он еще один раз попытался притормозить уже у края постели. Ладонями у меня на талии, лбом ко лбу, с закрытыми глазами. — Последний шанс сказать “нет”, — сказал он хрипло, но я видела его желание и его возбуждение. Тут уже явно не остановиться. Да и я не хотела. Я посмотрела на него. — Не заставляй меня сейчас говорить. Это было неправильно. Я знаю. Он тоже знал. И все равно в следующую секунду мы уже снова целовались, и до правильности никому не было дела. Я не буду врать: это было хорошо, нереально хорошо, я получала такое удовольствие, какое не получала никогда. Не в киношном смысле, где секс вдруг волшебным образом чинит тебя изнутри и превращает весь предыдущий ад в далекую, безопасную биографию. Нет. Ничего он не починил. Но телу было хорошо. Очень, слишком хорошо. Потому что Джордж был именно таким, каким и должен был быть мужчина, который слишком долго хотел тебя и слишком долго этого боялся. Внимательным, даже когда сам уже едва держится. Жадным, но не грубым. Честным в каждом прикосновении. Он словно все время спрашивал меня телом то, чего я сама себе уже не давала спросить словами. И его глаза, господи, чего только стоит его взгляд, полный счастья, боли и возбуждения. И от этого становилось еще хуже. Потому что я чувствовала его слишком ясно. Тепло его кожи, которое согревало. Сдерживаемое напряжение в плечах. То, как он замирал каждый раз на долю секунды, будто все еще проверял, не исчезну ли я сейчас, не передумаю ли, не сорвусь ли в слезы. Как его пальцы сжимались у меня на бедре, когда я под ним вдруг выгнулась слишком откровенно и слишком громко простонала. Вещи давно были разбросаны по всей комнате, мы остались полностью голые. Как он шепотом выругался мне в рот, когда я потянула его ближе за волосы, а он рывком приблизился, не оставляя уже никаких расстояний между нами. Все это было слишком настоящим. И именно поэтому я в какой-то момент почти начала паниковать. А внутри. Потому что вдруг очень остро поняла: я делаю больно человеку, который в эту секунду со мной по-настоящему. А сама при этом пытаюсь утопить другого. Это осознание пришло поздно. Уже когда назад ничего не отмотать, когда нам быстро настолько хорошо, что даже если резко кто-то ворвется в комнаты мы не остановимся. И оттого было только подлее. Мы все равно дошли до конца. Мне не стало легче. Вообще. Ни капли. Вот это и было самым страшным. Потому что я ведь именно за этим сюда и пришла. Не признавалась себе, конечно. Но пришла именно за этим. За коротким, мощным, телесным опровержением собственного чувства к Льюису. За доказательством, что если я могу вот так раствориться в другом мужчине, значит, все в порядке. Значит, мне все равно. Значит, это было просто красивое начало, не более. А оказалось — нет. После этого стало только хуже. Тело, как назло, было довольно. Расслаблено. Честно прожило свое удовольствие и теперь молчало. Зато голова… голова просто встала над нами с ножом. Я лежала рядом с Джорджем, под его одеялом, в его постели, в его футболке с его запахом, лежала у него на груди и рисовала какие-то странные узоры, пока внутри у меня было только одно мерзкое понимание: я все равно думаю о Льюисе. Не во время. Уже после. Но думаю. И это делало меня не просто дурой. Это делало меня чудовищем. Самое главное знаете что ? Я и была чудовищем. Самым страшным, мерзким и ужасным чудовищем. Джордж, конечно, почувствовал, как все изменилось. Слишком умный, чтобы не заметить. Он не стал сразу ничего спрашивать. Просто погладил меня по волосам один раз, потом еще, поцеловал в макушку, словно понимая, что это последние мгновения когда он может это сделать и хотел забрать по максимуму. — Эй, — сказал тихо. — Не уходи сейчас в голову. Хотя бы пять минут. Я закрыла глаза. Господи, если бы все было так просто. Господи, прости. Мне так хотелось плакать, мне так было мерзко на душе, что я сделаю больно человеку, который всегда вытаскивал меня из низов. — Я не могу, — сказала я честно. Он замолчал. И вот в этом молчании было уже все. Он понял. Понял блять, это самое главное: что-то пошло не так не потому, что ему было плохо. А потому, что мне после этого не стало лучше. Он отодвинулся на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. — Это из-за него? — спросил он. Я не сразу поняла, как сильно меня убивает сам факт этого вопроса. Потому что если бы я была хорошим человеком, я бы соврала. Сказала бы “нет”. Сказала бы “не сейчас”. Сказала бы “не спрашивай”. Что угодно, кроме правды. Но я была слишком уставшей для хорошести. И я слишком сильно любила Джорджа, чтобы ему соврать. Я лучше миллион раз упаду и разобью чертову коленку, чем буду врать ему. Поэтому просто закрыла глаза и тихо выдохнула: — Я не знаю. Это была трусость. И мы оба это поняли. Он смотрел на меня несколько секунд. Потом медленно кивнул, лег обратно на подушку и убрал руку с моих волос, отстраняясь от меня, но не достаточно. Я видела, что ему стало больно. Я повернулась на спину и уставилась в потолок. В темноте он был почти невидим, но какая разница. Я все равно ничего не видела, кроме собственной мерзости. — Джордж, — начала я. — Не надо, — сказал он очень спокойно. И вот от этого спокойствия у меня внутри все сжалось так сильно, что я чуть не задохнулась. Знаете то чувство, когда ты падаешь на спину и понимаешь, что не можешь сделать вдох ? Вот такое состояние у меня сейчас было. — Я не хотела… — Лиа. Он не повысил голос. Вообще. Но я замолчала сразу. Потому что он знает, что я вру и я знаю, что я хотела этого. Мерзко, очень очень мерзко. Мы лежали рядом и молчали. За окном все еще шел дождь. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Часы на тумбочке показывали какой-то совершенно бессмысленный час, в котором уже нет ни ночи, ни утра, знаете, наверное уже ничего нет. Хуже уже быть не может. Хотя когда так говорят потом всегда оказывается, что хуже всегда есть куда. И в этой тишине мне вдруг захотелось встать, одеться и уйти босиком. Просто потому, что лежать рядом после такого казалось невыносимым. А ещё желательно по пути наступить на гвоздь, поскользнуться, удариться головой и умереть. Но я не ушла, не встала даже, даже не поскользнулась и не ударилась голову. Потому что это было бы еще хуже. Это был бы ещё более мерзкий поступок по отношению к джорджу. Кто угодно заслужил это, но не он. Через какое-то время он все-таки заговорил сам. — Ты можешь остаться до утра, — сказал он, все так же глядя в потолок. — Но давай хотя бы без вранья себе. Ладно? Я не ответила сразу. Потому что в горле стоял ком такой силы, что слова бы все равно не вышли нормально. Потом очень тихо сказала: — Ладно. И вот на этом, наверное, можно было бы красиво закончить главу, если бы жизнь вообще умела красиво останавливаться. Но она, конечно, не умеет. В моей жизни в принципе не бывает ничего красивого и хорошего. Словно при рождении когда раздавали судьбу, мне решили дать период вечной черной полосы. Хах, весело, Лиа. Лиа, ты конченная дура. Утром я открыла глаза и сразу поняла две вещи. Первая: Джордж уже не спит. Лежит на спине, руки под головой, смотрит в окно и делает вид, что просто думает о чем-то своем. Из уважения, видимо. Чтобы дать мне шанс проснуться без немедленного столкновения с реальностью. Почему такой хороший человек страдает из-за меня ? Почему ? Вторая: никакой магии не произошло. Льюис не исчез из головы. Боль не уменьшилась. Видео не превратилось в шутку. Я не перестала быть самой собой. И самое отвратительное теперь к этому всему еще добавился Джордж. Поздравляю тебя, Лиа, ты такая тварь, что умудрилась сделать худшую ночь еще хуже. Я медленно села на кровати, подтянула простыню к груди и почувствовала, как внутри поднимается паника. Он повернул голову и посмотрел на меня. На момент его глаза загорелись счастьем, а потом стали вновь пустыми. — Доброе утро, — сказал он. Очень вежливо. — Привет, — ответила я. Гениально. Просто гениально. Лиа, ты сама гениальность, или возьми с полочки пирожок за номинацию гениальное утро. Мы молчали еще секунд десять. Потом он встал, накинул футболку и сказал: — Я сварю кофе. Как будто мы обычные люди. Как будто после таких ночей вообще существует форма “сварю кофе”, в которой никто не умирает от неловкости. Такое бывает, ад, но у тех людей, кто…. Черт, даже язык не поворачивается о таком сказать. Пойду сварю кофе…… Но, наверное, это и было его последней попыткой сохранить для нас обоих хоть какую-то человеческую форму. И я была благодарна за это почти до слез. Почти. Пока он был в ванной, я нашла свою одежду, натянула ее на себя, ощущая себя человеком, который должен был бы уметь проваливаться сквозь пол. Не умела. К сожалению. Хотя хотела бы, знаете, было бы очень хорошо. Потому что тогда, когда он говорил не надо, я бы просто исчезла, исчезла из его жизни, не принося ему боли, которую он не заслужил. Вселенная, скажи, пожалуйста, почему страдают всегда те люди, которые этого не заслуживают ? Я не в счет, я заслужила. Судя по всему я заслужила абсолютно все, что случилось со мной. На тумбочке лежал телефон. Я не брала его всю ночь. Теперь взяла. Уведомлений было мало. Подозрительно мало. Льюис ничего не писал после того последнего сообщения. София одно короткое “ты где?” ночью. Макс “надеюсь все хорошо. Извини, что уехал. Я потом вернулся, хотел войти, но подумал что ты спишь”. Очаровательно. И, кстати, именно в этот момент я вдруг поняла: мне придется еще и объяснять, где я была. Прекрасно. Просто прекрасно. Когда Джордж вышел с двумя кружками, я уже сидела на краю кровати полностью одетая. Он поставил одну передо мной и сказал: — Пей. Тебе нужны силы. — Спасибо. Он сел в кресло напротив, именно напротив, не рядом, как это всегда было обычно. Но я спишу это на то, что когда вы сидите друг напротив друга разговаривать удобнее. Да-да, Лиа, молодец, успокаивай себя. Я держала кружку в обеих руках и не знала, с чего начать. С “прости”? С “я не должна была”? С “давай сделаем вид, что этого не было”? Все варианты были одинаково жалкими. Он, как ни странно, спас меня первым. — Ты не обязана сейчас ничего говорить, — сказал он. — Но одно я все-таки скажу сам. Я подняла на него глаза. — Ты можешь сколько угодно делать вид, что пришла ко мне просто от боли. Но боль это не оправдание всему. Каждое слово было спокойным. И именно поэтому они попадали прямо в сердце. Джордж….. Я потянулась рукой к шраму, он это заметил и лишь тяжело вздохнул, явно останавливая себя, чтобы потянуться ко мне. Правильно, не делай этого. Я этого не заслужила. — Я знаю, — сказала я. — Хорошо. Он отпил кофе. — И еще. Я не жалею о том, что между нами было. Даже сейчас. Вот это уже стало почти невыносимо. Потому что в его голосе не было ни упрека, ни попытки сделать меня виноватой сильнее, чем я уже была. Только правда. Вот они его истинные чувства. И от этого мне стало так стыдно, что я едва не разрыдалась прямо на месте. — Джордж… — Нет. Подожди. — Он посмотрел на меня прямо. — Я просто не хочу, чтобы ты потом убежала в удобную версию, где это была случайность, алкоголь или твоя плохая ночь. Это было не только это. Иначе ты бы не пришла именно ко мне. Я смотрела на него и понимала: он прав, чертовски сильно прав. — Но, — продолжил он уже мягче, — это не отменяет того, что ты сейчас все еще думаешь не обо мне. И я это вижу. Поэтому, пожалуйста, не пытайся сразу все красиво загладить. Просто… не ври. Я очень медленно кивнула. Джордж заслуживает правды. Он заслуживает эту ебанную правду. Я не могу ему врать, могу врать себе, окружающем. Но не Джорджу !!!!!! Потому что это была единственная вещь, которую я действительно могла ему дать в эту минуту. Не врать. Даже если правда выставляет меня отвратительной. Я допила кофе почти залпом, потом встала. — Мне надо идти, — сказала я. — Знаю. Он тоже поднялся. Проводил меня до двери, но не тронул. Не обнял. Не поцеловал. И я, пожалуй, была ему за это благодарна так же, как больно мне от этого было. И также от того, как я понимала, что я это заслужила. Уже на пороге я обернулась. — Прости. Господи, какое бесполезное слово. Он кивнул. — Напиши, когда дойдешь, — сказал он. — и проверь свое колено, пожалуйста, мне не нравится как ты хромаешь. И даже в этот момент он все еще заботился. Ну и как, скажите мне, после такого не чувствовать себя окончательно испорченной, мерзкой и самоненавистной ? Я вышла в коридор, закрыла за собой дверь и только там позволила себе коротко, зло выдохнуть в пустоту: — Какая же ты сволочь, Лиа. Потому что да. С этой конкретной ночью у меня не было ни одного честного оправдания. Только причины. А причины это очень удобная форма трусости, если пользоваться ими слишком часто. И, что хуже всего, легче мне все равно не стало. Ни на грамм. Вообще ни капли.