Глава 18. На шаг ближе

Знаете, как портятся отношения с близкими людьми? Я раньше думала, что для этого требуется нечто действительно серьёзное: предательство, ложь, годами копившаяся обида, какой-нибудь поступок настолько чудовищный, что после него человек смотрит на тебя и больше не узнаёт. Оказалось, ничего подобного. Иногда достаточно одной ночи, нескольких неправильных решений и тебя полного долбоёба, который сначала хватает всё, до чего может дотянуться, лишь бы не захлебнуться собственной болью, а потом удивляется, почему у людей, использованных вместо спасательного круга, остаются синяки. Джордж не перестал шутить с другими. Он перестал шутить со мной. Разница казалась незначительной только в первые минуты, пока я ещё могла притворяться, что он просто устал, не выспался, занят приближающейся гонкой или снова поссорился с кем-нибудь из инженеров из-за настроек машины. Рядом с Максом он по-прежнему иногда усмехался, коротко и почти нехотя, закатывал глаза на бесконечные распоряжения Софии, отвечал в общем чате и даже однажды прислал фотографию отвратительного гостиничного завтрака с подписью, что омлет, вероятно, умер задолго до того, как его приготовили. Но стоило нам остаться вдвоём или просто встретиться взглядами, как его лицо закрывалось, движения становились сдержаннее, а слова сокращались до необходимого минимума. Он не игнорировал меня. Было бы гораздо легче, если бы игнорировал. Злость хотя бы оставляет тебе противника. Она хлопает дверьми, повышает голос, перебивает, требует объяснений, вытаскивает наружу самые мерзкие подробности и заставляет защищаться, даже когда защищать уже нечего. С ней можно спорить, это самое важно. Даже можно сорваться в ответ. Можно дождаться, пока она выгорит, оставив после себя усталость и шанс начать разговор заново. Джордж выбрал вежливость. А я больше всего на свете ненавижу вежливость близких людей. В ней нет привычного тепла, нет права перебить, толкнуть плечом, выхватить телефон или сказать что-нибудь настолько идиотское, что обида хотя бы на секунду отступит. Вежливость аккуратно раскладывает между вами расстояние, вымеряет его до сантиметра и не позволяет сделать вид, что ничего не изменилось. И да, я это заслужила. Можете не напоминать. Я и без посторонней помощи отлично справлялась с тем, чтобы разбирать ту ночь на отдельные секунды, находить в каждой очередное доказательство собственной мерзости и укладывать всё это внутрь, слой за слоем, пока чувство вины не начинало давить на грудную клетку плотнее гоночных ремней. Особенно хорошо это получалось ночью, когда отель затихал, телефон переставал отвлекать уведомлениями, а мозг, весь день изображавший занятость, наконец получал возможность спокойно уничтожить меня. Утром мы собрались у Софии. Официальная версия заключалась в том, что это все ради новой информации об Этьене Мореле. Неофициально потому что после мотоцикла, полицейского участка, статьи о Йонасе, диалоге с Дэмианом, видео с Льюисом и моего очередного талантливого решения разрушить всё, что ещё не успело разрушиться самостоятельно, никто не считал хорошей идеей оставлять меня одну дольше чем на время похода в душ. И то, подозреваю, Макс мысленно стоял за дверью с секундомером и готовился выбить её плечом, если вода будет шуметь подозрительно долго. София открыла нам с чашкой кофе в руке. На ней была растянутая футболка, волосы она кое-как собрала на затылке, а под глазами залегли серые тени, из-за которых её взгляд казался почти прозрачным от усталости. Макс уже сидел на полу возле кровати, хотя в гостиной имелись кресло и диван, но он почему-то всегда выбирал место, больше всего напоминавшее привокзальный зал ожидания. Джордж стоял у окна в тёмном худи, держа телефон одной рукой и опираясь плечом о стену. Когда я вошла, он поднял глаза. В его лице что-то дрогнуло, слишком быстро, чтобы я успела понять, что именно: тревога, боль, привычное желание проверить, всё ли со мной нормально. Потом взгляд стал ровным, и передо мной снова оказался человек, которому я больше не принадлежала даже в качестве близкого друга. — Привет, — сказала я. — Привет. И всё. Раньше после этого обязательно появилось бы продолжение. Он спросил бы, почему я выгляжу так ужасно, мол я спала на помойке. Я ответила бы, что, судя по его лицу, мы там спали вместе. Он пожаловался бы на тренировку, погоду, инженера, подушку или Макса, который написал ему в четыре утра какую-нибудь бессмысленную ерунду и счёл это срочным. Неважно, о чём именно мы говорили. Между нами почти никогда не оставалось незаполненного пространства. Теперь же оно появилось сразу. Я стояла посреди него, не зная, куда деть руки, взгляд и себя целиком. Макс переводил глаза с меня на Джорджа с тем выражением, которое появлялось у него, когда он уже всё понял, но пока решал, насколько сильно окружающие пожалеют, если он озвучит вывод вслух. Обычно этот внутренний спор занимал у него не больше трёх секунд. — Великолепно, — произнёс он. — Обожаю начинать утро в комнате, где атмосфера выглядит так, будто двое вчера развелись и теперь решают, кому достанется тостер. — Макс, — устало сказала София. — Что? Я снимаю напряжение. — Ты его создаёшь. — Нет, создали его они. Я просто даю ему название. Я закрыла глаза и медленно втянула воздух. — Пожалуйста, не начинай. — Я ещё не начинал. Это была вступительная заставка. Джордж убрал телефон в карман. — У нас работа. Вот это и ударило. Не его «заткнись, Макс». Не привычное «пошёл нахуй». Не язвительное замечание о том, что тостер в любом случае достался бы ему, потому что я не умею готовить ничего сложнее кофе. Просто: у нас работа. Слова были спокойными, правильными и настолько чужими нашим отношениям, что стыд разошёлся под кожей горячей волной. Он имел право не шутить. Имел право закрыться, перестать облегчать мне жизнь, не вытаскивать меня из последствий собственного поступка. Более того, он мог вообще не приходить, отказаться от расследования и оставить меня разбираться с Морелем, Дэмианом и всем остальным самостоятельно. Но он пришёл. И почему-то именно это добивало сильнее всего. София поставила чашку на стол и хлопнула ладонью по крышке ноутбука. — Так. Всё личное, трагическое и потенциально уголовное раскладываем по разным углам. Сейчас нас интересует Морель. Имя мгновенно собрало комнату. Этьен Морель слишком долго существовал для меня как набор плохо состыкованных сведений: фотография невысокого мужчины в командной форме, подпись в старом техническом отчёте, исчезнувший контракт, несколько переводов через фирмы, владельцев которых невозможно было найти, и отметка о том, что именно он заменял основного специалиста в день моей аварии. Его фамилия возникала всякий раз, когда мы приближались к тормозной системе, а затем снова исчезала среди закрытых архивов, юридических запретов и людей, внезапно терявших способность отвечать на простые вопросы. Я хотела его найти почти три года. В больнице, когда ещё не могла нормально подняться с кровати, но уже слышала, как представители команды объясняли журналистам, что причиной аварии могла стать моя ошибка. Во время реабилитации, когда заново училась удерживать чашку и слушала, как незнакомые люди рассуждают, стоило ли вообще пускать меня за руль. После возвращения, когда впервые увидела своё имя рядом со словом «нестабильная» и поняла, насколько удобно списать техническую катастрофу на женщину с травмой головы и пробелами в памяти. Я мечтала найти Мореля, заставить его посмотреть на меня и сказать, что произошло с машиной до выезда. Теперь, когда расстояние между нами сократилось до нескольких адресов и одного посредника, мне хотелось бежать в противоположную сторону. Тело отреагировало на это раньше, чем я успела сформулировать мысль: мышцы живота болезненно стянуло, пальцы стали холодными, а за правым ухом медленно загорелась тонкая неровная полоса шрама. Хотелось ее расчесать, но я пока держалась. София развернула к нам ноутбук. На экране находилась схема из фамилий, дат, компаний и денежных переводов. Макс дважды предлагал купить пробковую доску, фотографии и красную нить, потому что, по его мнению, любое нормальное расследование обязано выглядеть так, словно его ведут люди, месяцами не покидавшие подвал. София ответила, что при первом же перелёте заставит его самостоятельно вытаскивать из чемодана сто двадцать канцелярских кнопок, после чего идея умерла. — Морель не исчез, — начала она. — Он просто полностью вышел из публичных мечт в Ф1. Никаких мероприятий, фотографий, социальных сетей. Сейчас он консультирует закрытые технические структуры: тормозные системы, аэродинамические датчики, восстановление машин для частных заказчиков. Все документы проходят через три компании. Одна зарегистрирована в Швейцарии, вторая связана с небольшой инженерной группой в Италии, третья выглядит так, словно её создавали в три часа ночи два пьяных бухгалтера. Макс поднял руку. София даже не посмотрела на него. — Нет. — Ты ещё не знаешь вопроса. — Знаю тебя. Этого достаточно. — Я просто хотел уточнить: мы уже официально герои дешёвого шпионского сериала или пока проходим кастинг? Я не удержалась и рассмеялась. Смех получился коротким, скорее даже смешок. София посмотрела на Макса так, будто мысленно выбирала место для захоронения. — Спасибо за вклад. — Всегда рад повысить моральный дух команды. Джордж не улыбнулся. Он только опустил взгляд в планшет, и мой смех оборвался так резко, словно кто-то перерезал провод. Раньше он обязательно подхватил бы. Сказал бы, что в шпионском сериале меня убили бы в первой серии, потому что я не умею выполнять приказы и обязательно начала бы спорить с вооружённым человеком. Или что Макса выгнали бы из разведки за неспособность хранить секреты и привычку объяснять подозреваемым, почему они неправы. Теперь он молчал. — Важно другое, — продолжила София. — У Мореля нет постоянного адреса. Есть квартира, где он официально, — она в воздухе сделала пальцами кавычки, — зарегистрирован, но там он почти не появляется. Есть мастерская за городом, вход только по спискам. И есть офис одной компании, куда он приезжает примерно раз в две недели. — Когда следующий раз? — спросила я. — Через три дня. Если не изменит график. Три дня. Пальцы сами сильнее сжали чашку. Керамика нагрелась от кофе, но мне всё равно казалась холодной. Сердце ускорилось, дыхание стало мельче, а внутри появилось знакомое ожидание беды, это вроде бы была ещё не паника, только её вежливый предварительный визит из разряда я сначала постучусь, а потом ворвусь, когда организм уже готовится спасать тебя от угрозы, а ты продолжаешь сидеть на месте и называть это усталостью. — Мы не можем просто появиться у него на пороге, — сказал Джордж. Все посмотрели на него. Он говорил ровно, сосредоточенно, не обращаясь ни к кому конкретно. — Если Морель действительно скрывается, при прямом контакте он исчезнет. Или предупредит Дэмиана. Нужно выйти через человека, которого он знает, и дать ему причину согласиться на разговор раньше, чем он поймёт, кто именно его ищет. Я кивнула. — Да. Джордж не посмотрел в мою сторону. — Нужен посредник. София открыла ещё один файл. — Есть один вариант. Бывший техник из старой цепочки подрядчиков. Они с Морелем не друзья, но после аварии дважды пересекались на частных проектах. Он уже давал нам намёк. Помните сообщение про старый подряд? Я помнила его дословно. «Посмотрите на старый подряд. И на замену в тот уик-энд. Деньги шли не тем путём, которым должны были». Память вообще удивительно избирательная сволочь. Она могла стереть целые часы до аварии, голоса врачей, лица людей, сидевших возле моей кровати, но фразы, способные не давать мне спать, сохраняла с идеальной пунктуацией. — Он сможет связаться с Морелем? — спросила я. — Возможно. Но он боится. Это видно даже по сообщениям. — Потрясающе, — отозвался Макс. — Запуганный техник, исчезнувший механик, три гонщика с нарушенным контролем импульсов и Софи, которая постепенно начинает ненавидеть человечество. — Не всё человечество. — Как приятно. — Тебя особенно. — А. Теперь узнаю нашу команду. Я улыбнулась, но взгляд опять соскользнул к Джорджу. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, присутствовал в разговоре, задавал точные вопросы, замечал детали, однако держал вокруг себя невидимую границу, через которую раньше я проходила даже не задумываясь. Мне хотелось подойти. Сказать, что я не использовала его намеренно, хотя результат от этого ничем не становился лучше. Что той ночью я пришла к нему, потому что рядом с ним всегда могла дышать, а не потому, что хотела заменить одного мужчину другим. Что его руки, его голос и его присутствие значили для меня гораздо больше, чем я сумела показать. Но любое признание сейчас выглядело бы попыткой облегчить собственную вину. Я не имела права снова просить у него тепло, чтобы мне самой стало легче. Поэтому осталась на месте. Работа растянулась на весь день. София проверяла компании, сопоставляла номера контрактов, писала посреднику короткими, лишёнными эмоций фразами, словно обсуждала поставку оборудования, а не человека, который мог знать, почему моя машина превратилась в мой личный трехлетний ад. Макс сначала пытался помогать, затем начал отвлекать, после чего был отправлен за кофе как единственный член команды, чьи способности к ходьбе заметно превосходили способности к работе с таблицами. — Почему я? — возмутился он. — Потому что ты уже дважды перепутал даты. — Они выглядят одинаково. — В этом и заключается особенность дат. — Лиа тоже может сходить. — Лию сейчас не трогать. Он посмотрел на меня с подозрением, явно пытаясь понять, сколько секретных решений было принято за его спиной. Я подняла руки, а в глазах моих так и читалось: я ни причем, друг, тут главная Софи — Я вообще ничего не говорила. — Вот именно. Это настораживает сильнее всего. Через пятнадцать минут Макс вернулся с кофе, двумя пакетами еды и шоколадным батончиком, который без предупреждения бросил мне на колени. — Зачем это? — Не хочу, чтобы ты впала в гипогликемическую кому. — Очень профессионально. — Я не врач. Я гонщик с ногами. — Иногда это единственное, что в тебе заметно. Мы ели прямо над документами, пока София не поймала Макса на том, что он капнул соусом на распечатку с названием швейцарской фирмы. Он внимательно посмотрел на пятно, потом опять на нее. Я в свое время спрятала листочек под другие, чтобы и мне тоже не попало. Вроде бы никто не заметил — Теперь страница хотя бы приобрела индивидуальность. София медленно закрыла глаза. — Я уйду в монастырь. — Ты продержишься семь минут, — сказал Макс. — Потом начнёшь составлять монахам расписание. — И у них впервые появится порядок. День двигался по кругу: таблицы, сообщения, звонки, новые фамилии, остывший кофе, раздражение Софи, идиотские реплики Макса, мой взгляд, постоянно возвращавшийся к Джорджу, и ощущение, что я снова порчу всё, к чему прикасаюсь. А по-моему так и было Льюис позвонил после обеда. Вновь, ему явно не нравилось, что я его игнорирую и резко пропала. Я знала, что он ничего не понимал, но сейчас не была готова к диалогу с ним. Его имя появилось на экране, и тело среагировало быстрее мысли: пальцы замерли над клавиатурой, желудок болезненно сжался, а сердце сделало один тяжёлый удар, после которого на несколько секунд сбилось с привычного ритма. Я постаралась не двигаться, надеясь, что никто не заметит. Разумеется, заметили все. Даже Джордж поднял глаза от телефона. Первый активный звонок, мелодия раздалась на весь номер. Потом второй. Я потянулась, чтобы отключить звук. Третий оборвался сам, а через несколько секунд на экране появилось сообщение. Льюис: Лиа, я переживаю, ответь, пожалуйста, мне нужно с тобой поговорить и все объяснить. Дай мне хотя бы один разговор. Когда сможешь. Прошу Я перевернула телефон экраном вниз. Макс с чрезмерным вниманием занялся упаковкой от еды. София внезапно обнаружила что-то невероятно важное в ноутбуке. Джордж отвернулся к окну, что ж его так манит к нему. Его реакция была почти незаметной, но я слишком хорошо знала положение его плеч, неподвижность спины, пальцы, на секунду сжавшиеся вокруг телефона. Боль не обязана кричать, чтобы заполнить собой комнату. Иногда ей достаточно человека, который смотрит в окно так сосредоточенно, словно за стеклом наконец появилось объяснение всему происходящему. — Потом, — произнесла я, хотя никто ничего не спрашивал. — Ты не обязана объяснять, — тихо сказала София. — Я знаю. Хотелось объяснить. Всем сразу и никому конкретно. Рассказать, что я понятия не имела, чего ждала от Льюиса: оправдания, признания, ещё одного доказательства, что доверять людям опасно. Хотя я понимала, что он сам не знал что произошло и куда я вдруг опять исчезла. Что часть меня уже вынесла ему приговор, потому что ненависть была проще неопределённости, а другая часть перечитывала каждое сообщение и искала хотя бы одну причину не закрывать дверь окончательно. Через двадцать минут он написал снова. Льюис: Сегодня проходил мимо той кофейни, где ты сказала, что кофе на вкус как каша из земли и листьев, которую мы варили в детстве. Купил. Ты была права. Отвратительно. Это не повод тебе писать. Просто я не умею нормально начинать разговор, когда человек мне важен и не отвечает. Лучше бы он давил. Лучше бы обиделся, потребовал объяснений, написал что-нибудь гордое и жестокое, чтобы я могла спрятаться за раздражением. С задетой мужской гордостью я уже сталкивалась и знала, как её переживать: закрыть переписку, выругаться, убедить себя, что человек оказался именно таким, каким я всегда его подозревала. Но Льюис не пытался ломиться внутрь. Он оставлял дверь открытой и отходил на несколько шагов, показывая, что не станет заталкивать меня через порог силой. От этого хотелось одновременно войти и убежать ещё дальше. Макс продержался около минуты. — Ты с ним поговоришь? — Не сейчас. — Это не ответ. — На данный момент другого нет. Он посмотрел на меня без насмешки, внимательно и неприятно точно. Иногда мне казалось, что Макс видит людей так же, как трассу: не только то, где они находятся сейчас, но и куда направятся через несколько секунд, если продолжат двигаться с той же скоростью. — Молчание тоже решение, — сказал он. Я резко подняла голову. — А ты знаешь, что иногда люди молчат, потому что, открыв рот, скажут то, чего уже не смогут забрать обратно? — Знаю. Поэтому я говорю не «сейчас». Но и не «никогда». Я отвернулась. — Возвращаемся к Морелю, — вмешалась София. Иногда лучший друг спасает тебя не объятиями и не правильными словами, а своевременно открытой таблицей. К вечеру посредник наконец ответил. Сначала сообщения были короткими и отстранёнными, словно человек проверял, насколько быстро мы совершим ошибку. Он не называл Мореля по имени, использовал выражения «бывший специалист» и «тот человек», отказывался от звонка и соглашался общаться только через защищённый чат, где нельзя было пересылать сообщения или делать снимки экрана. Несколько фраз он удалил почти сразу после отправки, затем написал заново, заменив конкретные слова более расплывчатыми. София читала вслух: — «Он не любит, когда вспоминают тот уик-энд». Макс безрадостно усмехнулся. — Никто из нас его не любит. Появилось следующее сообщение. — «Он не будет разговаривать с гонщицей напрямую, но я что-нибудь придумай». В животе болезненно дёрнуло. — Почему? София подняла ладонь, призывая подождать. На экране появились три точки. Исчезли. Вернулись снова. Мы смотрели на них так, словно от этих маленьких мигающих отметок зависело, останется ли моя авария набором подозрений или наконец превратится во что-то, способное выдержать проверку. Сообщение пришло через минуту. София прочитала: — «Она знает слишком много и это не безопасно». Воздух в комнате уплотнился. София продолжала держать телефон перед собой, хотя экран уже погас. Макс сидел, уперев локти в колени. Джордж смотрел в одну точку на ковре. Никто не произнёс ни слова, и на этом неподвижном фоне особенно отчётливо слышались кондиционер, далёкий шум машин за окном и наше дыхание, внезапно ставшее слишком громким. Шрам за ухом начал гореть. Сначала кожу едва заметно стянуло. Затем по тонкой неровной полосе прошёл жар, словно под ней медленно нагревалась проволока, я потянулась к нему рукой. Он всегда реагировал раньше, чем я успевала признать, что теряю контроль, и каждый раз возвращал мне то, что память хранила ощущениями: удар, огонь, удушливый запах, металлический привкус во рту, чужие руки, пытавшиеся вытащить меня из обломков. Я поднялась. — Мне нужен воздух. Голос прозвучал глухо, как из соседней комнаты. — Лиа, — позвала Софи. — Я просто выйду в коридор. Макс привстал почти одновременно со мной. Обычный рефлекс человека, который уже видел, как мои слова «я просто выйду» заканчиваются мотоциклом, полицией и новостным заголовком. Я посмотрела на него, вкладывая в этот взгляд всё самообладание, которое ещё удавалось изображать. — Пять минут. Не знаю, кому предназначалось это обещание. В коридоре кондиционер гнал сухой холодный воздух, пахнущий гостиничным порошком, кофе и чужими духами, хочу заменить максимально сладкими, что от них хотелось кашлять. Я закрыла дверь, прислонилась затылком к стене и только тогда увидела, насколько сильно дрожали руки. Пальцы мелко подрагивали, запястья сводило напряжением, я сжала ладони в кулаки, вдавила ногти в кожу, но дрожь лишь поднялась выше по предплечьям. Нужно было дышать. Дыши, Лиа, дыши, глубокий вдох. Хватит заставлять других людей переживать, ты сильная, ты гонщица формулы 1, ты не можешь так просто опустить руки. Организм занимался этим всю мою жизнь, пережил пожар, аварию, кому, операции и несколько моих особенно изобретательных попыток уничтожить себя. Казалось бы, мог выполнить знакомую задачу и теперь. Я вдохнула. Воздух остановился у ключиц. Попробовала снова. Грудная клетка не раскрывалась, горло сжимало, сердце било так сильно, что каждый толчок отдавался под рёбрами тупой болью. Я закрыла глаза, и мозг немедленно включил Монако. Не весь день. Целый день, возможно, было бы проще выдержать, потому что все начиналось с легкого и базового: классическое утро, сборы, гараж, выезд, поворот, а потому уже и сам удар последовательность с началом и концом. Но память никогда не предлагала мне полноценной записи, а зачем вспоминать что-то хорошее, если легче прокрутить плохое. Она выдавала отдельные кадры, оплавленные по краям и лишённые объяснений. Сначала я вспомнила слишком яркий свет над трассой, потом это был слишком громкий гул трибун, превратившийся внутри шлема в низкий тяжёлый рокот, чужой голос в наушнике вместо привычного голоса инженера, неработающая и слишком жёсткая педаль, моя паника и попытка повторно нажать, неправильное сопротивление и болид, который никак не сбрасывал скорость, а словно только набирал ее, потом была задержка перед ответом по радио, меньше секунды, но достаточная, чтобы тело уже поняло то, что сознание ещё отказывалось принимать, поворот, руки на руле, давление ремней на грудь, а самое главное тот самый мгновенный животный ужас, родившийся глубоко под солнечным сплетением, когда машина перестала слушаться и времени на поиск причины уже не осталось. Я распахнула глаза. Передо мной тянулся обычный гостиничный коридор: бежевые стены, мягкий ковёр, ряд одинаковых дверей, все тот же мерзотный запах духов. За ними люди спали, смотрели телевизор, заказывали ужин, занимались сексом, жаловались на кондиционер и проживали нормальные жизни, не подозревая, что в нескольких метрах от них я снова сидела в машине и пыталась заставить её затормозить. — Лиа? Я повернула голову слишком резко. Пространство качнулось. Джордж стоял в нескольких шагах. Я не услышала, как открылась дверь, не заметила его приближения. Он вышел один, без Макса и Софии, и на одну короткую секунду не успел надеть своё новое спокойное выражение, которое было на его лице последние пару дней. Я увидела прежнего Джорджа: испуганного за меня, следившего за каждым вдохом, готового подойти, убрать мою руку от шрама и держать запястья, пока дрожь не прекратится. Потом лицо закрылось. Ну да, а чего я хотела ? — Я в порядке, — сказала я раньше, чем он успел спросить. Его взгляд опустился на мои кулаки. На ладонях остались глубокие следы ногтей. — Да. Ты выглядишь именно так. В голосе впервые за день мелькнуло что-то знакомое, но этого оказалось мало, чтобы стало легче. — Я хотела с тобой поговорить. Он не ушёл. Только всё его тело напряглось, словно внутри сработал механизм, мгновенно блокирующий каждое чувство, способное вырваться наружу. Он вновь выстроил между нами стену. Лиа, ты виновата!!! — Не сейчас. Он сказал это мягко. Лучше бы накричал. — Джордж… — Лиа, пожалуйста. Я замолчала. Он редко произносил «пожалуйста» без насмешки. Сейчас в слове осталась только усталость человека, который слишком долго удерживал что-то тяжёлое и понимал, что стоит ослабить руки оно упадёт сразу на нас обоих. — Я не хочу делать вид, будто ничего не произошло. — Я тоже. — Тогда почему мы не можем поговорить? Он отвёл взгляд к противоположной стене. — Потому что если мы начнём сейчас, я скажу то, о чём потом пожалею. А мне не хочется делать тебе больнее. Как бы нелепо это ни звучало. Я заранее приготовилась к обвинениям. Построила внутри целую оборону из извинений, признаний и ненависти к себе. Но Джордж не нападал, и защищаться оказалось не от чего. Его осторожность причиняла больше боли, чем любая жестокость. — Ты имеешь право злиться. — Я знаю. — Можешь сказать, что я поступила ужасно. — Это я тоже знаю. — Тогда скажи. Он посмотрел прямо на меня. В его глазах не было ярости, на которую я рассчитывала. Только усталость и сдержанная, спрятанная так глубоко, что от неё становилось трудно дышать, боль. — Зачем? — спросил он. — Ты и без меня всё понимаешь. Никакого крика. Ни одного упрёка. Он не сказал, что той ночью я пришла к нему не потому, что наконец выбрала его, а потому, что была раздавлена разговором с Льюисом и нуждалась в чьих-нибудь руках. Не сказал, что позволила ему принять мою растерянность за нечто настоящее, а затем оставила одного разбираться, где в произошедшем находился он сам, а где начиналась моя попытка доказать себе, что я всё ещё могла быть желанной. Лучше бы сказал. Лучше бы разрезал меня словами, чем продолжал беречь даже теперь. Потому что я заслужила этого, заслужила самого жестокого, чего можно только заслужить. — Прости, — выдохнула я. Джордж на секунду закрыл глаза. — Я знаю. Не «ничего страшного», даже не «я прощаю», е обещание, что мы когда-нибудь вернёмся к прежней близости. Только два слова, не освобождавшие ни его, ни меня. Дверь приоткрылась, и в проёме появилась голова Макса. Вовремя. — Я дико извиняюсь за вторжение в самую депрессивную сцену этого сезона, но знакомый Мореля перевел нас на него и теперь он печатает. Из груди вырвался странный короткий звук, наполовину смех, наполовину всхлип. Нервы ухватились за реплику Макса, чтобы окончательно не лопнуть. Джордж первым пошёл обратно. Когда они успели перейти на самого Мореля ? Сколько времени прошло, пока я стояла тут ? За меня опять все делают. Я двинулась следом, стараясь не смотреть ему в спину. София сидела над телефоном, склонившись так низко, словно проводила сложную операцию и любое движение могло повредить что-то жизненно важное. — Он поставил условия, — сказала она. — Какие? — Никаких звонков от тебя. Никаких прямых сообщений. Никаких встреч без посредника. И подтверждение, что его местонахождение не выйдет за пределы этой комнаты. — Он думает, что я сдам его? София подняла голову. — Не полиции. Не прессе. А судя по всему Дэмиану. Имя прозвучало буднично, но внутри всё сжалось, словно в воздухе появился яд без цвета и запаха. — Он боится его. — Очень сильно, — ответила София. Макс провёл ладонями по лицу. — Прекрасно. Исчезнувший механик боится нашего главного психопата настолько, что отказывается произносить его имя. Всё развивается исключительно оптимистично. Джордж вернулся к столу и включился в работу с холодной собранностью, которой всегда спасался от вещей, не поддававшихся немедленному исправлению. Он спрашивал, через какой канал шла переписка, можно ли проверить источник сообщений, согласится ли Морель хотя бы на голосовое подтверждение, не замечал ли слежки, кто ещё знал о контакте. На меня он не смотрел. Я цеплялась за технические подробности, стараясь удержаться в настоящем: шифрование, адреса, временные интервалы, названия компаний. Но чем конкретнее становился разговор, тем сильнее Морель переставал быть абстракцией. Он был живым. У него были руки, которыми он касался деталей моей машины. Глаза, видевшие её до выезда. Память, сохранившая тот день. И страх, связанный с Дэмианом. К полуночи гостиничный номер окончательно превратился в штаб: зарядные устройства спутались на полу, на столе стояли стаканы с остывшим кофе, рядом лежали блокноты, распечатки и открытые ноутбуки. Занавески задёрнули, телефоны перевели в беззвучный режим, разговоры стали короткими и отрывистыми, как если бы мы не искали бывшего механика, а готовили небольшое государственное преступление. София продолжала переписку. Джордж сопоставлял даты. Макс сидел между ними и периодически что-то вносил в ноутбук и кому-то отвечал по телефону. Я просматривала старые сведения об аварии. Время выезда. Последние изменения настроек. Состав механиков. Перестановка специалистов внутри гаража. Исчезнувший отчёт. Несовпадения в показаниях. Я знала каждую строчку, но теперь за ними начинал проступать человек. Теперь как будто все становилось в разы логичнее и понятнее, но в голове по прежнему крутилось огромное количество вопросов, на которые увы ответов пока не находилось. Ближе к полуночи София внезапно застыла. Большой палец остановился над экраном. Плечи напряглись. Лицо стало пустым, и я сразу поняла: пришло то, к чему мы стремились весь день и к чему всё равно оказались не готовы. — Что? — спросил Макс. Она перечитала сообщение. — Он согласился передать одну фразу. Желудок стянуло. — Какую? София посмотрела на меня. В её глазах появилось предупреждение, бесполезное перед вещами, от которых невозможно защитить. Она медленно прочитала: — «Я знаю все про день аварии. И я не буду говорить, если он узнает». Комната замерла. За стеной остановился лифт, раздался мягкий металлический щелчок, по коридору прошли люди. Обыденность этих звуков показалась почти оскорбительной. — Посредник уточнил, — продолжила София. — Под словом «он» Морель имеет в виду Дэмиана. Вот и всё. Это было подтверждение, что все-таки не дефект детали, не случайная цепочка ошибок, не моя паранойя, выращенная на боли, медикаментах и провалах в памяти. Морель знал, помнил и готов был ответить на вопросы. Два слова ударили сильнее прямого признания, потому что превращали день аварии из моей личной боли в чужое сохранённое знание. Всё это время где-то жил человек, который просыпался, завтракал, работал, переезжал из города в город, возможно, видел новости обо мне и фотографии моего возвращения. И самое главное знал, что произошло с машиной до того, как я в неё села. Я подошла к окну и упёрлась ладонями в холодный подоконник. В стекле отражалось моё бледное лицо и тёмные фигуры остальных. Снаружи по мокрому асфальту двигались машины, у входа в отель курил мужчина в расстёгнутой рубашке, в соседнем здании загорались и гасли окна. Люди возвращались с ужина, ругались по телефону, планировали завтрашний день, жаловались на неудобные подушки. А моя жизнь только что снова разделилась на «до» и «после». Если честно надоело, хотелось уже просто спокойно пожить, поездить и побыть счастливой, но каждый новый словно специально ждал возможности и искал новое место, куда можно ударить. До этой минуты в ней оставалось крошечное пространство для сомнения. Я ненавидела его, но всё равно держалась за него, потому что возможность ошибаться означала возможность однажды узнать, что никакого заговора не существовало. Что тормоза отказали случайно и это я не справилась с управлением и что мстить было некому. Что я пережила ужасную аварию, а затем построила вокруг неё чудовище, чтобы у боли появилось лицо. Теперь пространства не осталось. Я закрыла глаза, и тело рвануло назад, в поворот. Под ладонями вместо камня оказался руль, под ступней неподатливая педаль, ремни врезались в плечи, впереди с невозможной скоростью росла стена. Паника поднялась первой, ледяная и удушающая. По спине пробежал ненавистный холодок, а воздух словно снова решил покинуть легкие. Следом пришла ярость. Она зародилась внизу живота горячим узлом, поднялась к груди и разлилась по рукам, вытесняя дрожь. Впервые за весь день мысли выстроились в одну прямую линию. Теперь это была не пустота и не признак, как мы его обозвали. У нас был человек. Надеюсь не призрак, надеюсь не призрак. Живой, запуганный технарь, работавший с моей машиной и носивший в памяти ответы и знания о том проклятом дне. Возможно, он помнил каждую заменённую деталь. Возможно, видел приказ или его не было, или же он его только слышал. Возможно, заранее понимал, чем всё закончится, а может быть и нет, но разве можно проработав столько лет с машинами не знаеть, что с ней происзойдет при малейшем отклонении. Возможно, смотрел новости об аварии, слушал сообщения о моём состоянии и всё равно продолжал молчать. И дело было не в том, что забыл. Потому что просто боялся. Но боялся не меня, не суда, не журналистов. Дэмиана. Я убрала ладони с подоконника и повернулась. Макс наблюдал за мной так, словно уже подсчитывал расстояние и готовился перехватить, если я решу выбить окно, угнать машину или немедленно отправиться к Дэмиану. София сидела с телефоном в руке, бледная от усталости. Джордж смотрел внимательнее всех: закрыто, больно, сдержанно, но по-прежнему следил, удерживалась ли я на поверхности. Шрам снова обжёг кожу. На этот раз я не прикоснулась к нему. — Значит, идём дальше, — сказала я. Никто не возразил. Дорога назад исчезла не сегодня. Она сгорела ещё в Монако вместе с машиной, обломками моей прежней жизни и последней возможностью поверить, что некоторые катастрофы происходят сами по себе. Только теперь мы наконец перестали это отрицать.