Глава 19. Поездка 1.0.

Я не спала почти всю ночь. Но к сожалению для меня, не в том типичном красивом, кинематографичном смысле, в котором героиня сидит у окна в мужской рубашке, медленно крутит одной рукой, в другой руке пальцами держит бокал вина и смотрит на ночной город, пока на фоне играет что-нибудь про разрушенную любовь, тяжёлое прошлое и людей, которым судьба запретила быть счастливыми. А еще может быть полуразрушенная квартира, с кучей осколков на полу, после длительной истерики. Только никакого города я почти не видела. Никакого вина тоже не было, как и не было истерики и разрушенного номера отеля. Я просто валялась поперёк кровати, то сбрасывая одеяло на пол, то натягивая его до самого подбородка и порой вытаскивая пятку из-под одеяла, переворачивала подушку прохладной стороной вверх и через несколько минут обнаруживала, что снова лежу с открытыми глазами и смотрю в темноту. В какой-то момент я попыталась считать вдохи. Потом трещины на потолке. Потом машины, проезжавшие под окнами, потому что оно было открыто и я слышала любой звук доносившейся с улицы. На сорок третьей я сбилась, потому что вспомнила слова Мореля. «Я знаю что произошло в день аварии». И всё началось сначала. От него зависело слишком многое. И именно это бесило сильнее всего. Пока вся история существовала в виде догадок, старых документов, странных переводов и моей уверенности, которую окружающие временами принимали за очередное проявление травмы головы, всё оставалось почти управляемым. Страшным, тяжёлым, местами настолько болезненным, что приходилось буквально вцепляться пальцами в край стола, чтобы не сорваться, но всё же управляемым. Я могла злиться, могла искать, могла раскладывать прошлое по датам и фамилиям, выстраивать версии, вычёркивать их, начинать заново и делать это до тех пор, пока окончательно не сдамся или не сломаюсь. Догадки не могли посмотреть мне в глаза. Документы не могли испугаться и передумать. Банковский перевод не мог сказать, что ошибся адресом, ничего не помнит или вообще никогда не видел мою машину. А Морель мог. Потому что теперь это был не человек из старого списка сотрудников и не фамилия в нижней части технического отчёта. Он был живым. даже не моими догадками, о которых я думала все то длительное время, что пыталась выйти на него и поймать зацепку. Он где-то находился, просыпался по утрам, оглядывался через плечо и боялся Дэмиана настолько, что не соглашался даже поговорить со мной напрямую. Он действительно был там. Он мог подтвердить то, ради чего я вернулась, ради чего снова полезла в жизнь людей, которые однажды уже едва меня не уничтожили. Мог произнести несколько простых слов: Да. Это сделали специально. И тогда всё изменилось бы. Или мог промолчать. И это тоже изменило бы всё. А еще мог сдать меня Дэмиану, хотя что он мог на меня взять ? От этой мысли внутри начинало медленно мутить, словно я стояла на верхней ступени лестницы без перил и смотрела вниз, не понимая, действительно ли передо мной путь или просто пустота. Оставалось сделать один шаг, но я не знала, приведёт ли он меня к правде или заставит признать, что всё это время я шла не туда, таща за собой Софию, Макса и Джорджа. Особенно Джорджа. Я повернулась на спину и закрыла лицо ладонями. Это не помогло. В шесть двадцать восемь телефон завибрировал на прикроватной тумбе. Звук оказался неожиданно громким, и я дёрнулась, едва не столкнув лампу локтем. Несколько секунд просто смотрела на светящийся экран, потому что уже знала, чьё имя там увижу. Макс. Разумеется. Макс: Ты спишь? Я уставилась на сообщение. Обычно он не задавал таких бессмысленных вопросов в половине седьмого утра. Обычно просто звонил и считал, что если человек не ответил, значит, его телефон неисправен, он потерял сознание или проявляет неуважение лично к Максу Ферстаппену. Сейчас в этих двух словах было что-то непривычно осторожное.

Я:

Нет.

Он прочитал сразу. Совсем?

Почти.

Лиа. Я сжала губы. Даже в переписке он умудрялся произносить моё имя тем самым тоном, после которого врать становилось не только бесполезно, но ещё и немного стыдно.

Совсем.

Ответ пришёл не моментально. Он печатал, стирал, снова печатал. Три точки исчезли дважды, прежде чем сообщение наконец появилось. Я так и думал.

Почему ты тоже не спишь?

Потому что вчера мы получили подтверждение, что человек, связанный с твоей аварией, жив, всё помнит и боится Дэмиана. Потому что ты ушла из комнаты белая как стена и потом ещё час убеждала всех, что с тобой всё нормально. И потому что Джордж в четыре утра всё ещё сидел на кухне. Я медленно опустила телефон на грудь. Джордж. Конечно. Он тоже не спал. И я благодарна, что Макс остался с ним, а не поехал к себе в номер. Почему-то я до последнего надеялась, что после нашего разговора он вернулся к себе, лёг и хотя бы на несколько часов перестал думать обо мне. Не потому, что мне хотелось быть для него неважной. Наоборот. Именно поэтому. Опять эгоистично. Я хотела, чтобы хотя бы одному из нас этой ночью не приходилось снова прокручивать всё произошедшее и искать момент, в котором ещё можно было поступить иначе. Я взяла телефон обратно.

Ты был у него?

Я зашёл за водой.

В четыре утра?

Не начинай. Я тоже не спал.

И что он сказал?

Почти ничего.

Макс.

Он сказал, что всё нормально. Я невольно прикрыла глаза.

Значит, всё очень плохо.

Да. Одно короткое слово, и от него в груди стало теснее. Я могла бы спросить, говорил ли Джордж обо мне. Злился ли, жалел ли, что позволил мне подойти так близко. Собирался ли теперь окончательно отдалиться. Но каждый из этих вопросов звучал бы эгоистично, потому что снова превращал его боль в нечто, существующее только в отношении ко мне. Поэтому я спросила другое.

Он хоть ел вчера?

Макс ответил не сразу. Не знаю. За ужином почти ничего не тронул.

У него опять будет болеть желудок, когда он нервничает.

Я помню.

В номере должны быть таблетки. В боковом кармане серого рюкзака. Он сам их не возьмёт, пока совсем не скрутит.

Я уже дал ему. Я замерла, глядя на сообщение.

Спасибо.

Не за что.

Нет. Есть за что.

Несколько секунд телефон молчал. Ты заботишься о нём даже сейчас.

И что?

Ничего. Просто пытаюсь понять, что у вас происходит.

Если поймёшь, расскажи мне. Я сама не очень справляюсь.

На этот раз он не стал отшучиваться. Не отправил ни одного из своих идиотских смайликов и не написал что-нибудь про то, что за консультацию придётся платить. Его ответ оказался слишком серьёзным для раннего утра и нашей обычной переписки. Ты сделала ему больно. Но это не значит, что тебе всё равно. Я долго смотрела на эти слова. Вот только иногда «мне не всё равно» не спасало. Иногда оно лишь делало поступок ещё хуже, потому что ты прекрасно понимал, кого именно ранишь, знал все слабые места человека и всё равно умудрялся попасть точно в них.

Мне кажется, от этого только хуже.

Ему сейчас точно хуже. Но не потому, что он хочет, чтобы тебе было всё равно.

А чего он хочет?

Чтобы ты не приходила к нему только тогда, когда тебе больно из-за кого-то другого. Пальцы замерли над экраном. Макс редко бил словами точно. Не потому, что не умел, а потому, что чаще предпочитал говорить прямо и быстро, не разбираясь, какое место внутри собеседника окажется самым болезненным. Сейчас он явно думал над каждым сообщением, и от этого оно резало ещё сильнее.

Он тебе это сказал?

Нет.

Тогда откуда ты знаешь?

Потому что я не слепой, Лиа. Я отвернулась к окну. За шторами уже проступал серый утренний свет, холодный и плоский, превращавший комнату в место, где невозможно спрятать ни разбросанную одежду, ни опухшие от бессонницы глаза, ни собственные ошибки. Рассвет, который раскрыл слишком многое. Я видел, как он смотрел на тебя до всего этого. И вижу, как старается теперь не смотреть вообще. Не так уж и сложно сложить 1+1, чтобы получить 3

Я не хотела его использовать.

Я знаю.

Тогда почему это звучит именно так?

Потому что иногда намерения вообще ничего не исправляют. Я сжала телефон сильнее. Хотелось разозлиться на него. Написать, что он не был там, не знал, что происходило у меня в голове, не чувствовал той смеси страха, обиды и отчаянного желания хотя бы на несколько минут перестать быть собой. Но всё это было бы лишь попыткой объяснить поступок, который не нуждался в объяснении. По крайней мере не сейчас. Да и Макс был прав

Я попробую с ним поговорить.

Еще раз

Не сегодня.

Почему?

Потому что ты не спала, он не спал, и вы оба сейчас в состоянии сказать именно то, чего на самом деле не хотите.

А если он потом вообще не захочет говорить?

Тогда ты дашь ему время.

А если время ничего не исправит?

Не всё можно исправить сразу только потому, что тебе тяжело ждать. Я резко села на кровати. Это уже начинало раздражать. Не потому, что он был неправ. Как раз наоборот. К счастью или нет, но Макс бил слишком четко, он всегда был разумен, в отличие от меня. Я вздохнула и потерла рукой красный глаза

Ты с утра решил стать самым мудрым человеком на планете?

Нет. Я с утра пытаюсь удержать двух дорогих мне людей от очередной катастрофы. Я перечитала сообщение несколько раз. Двух дорогих мне людей. Макс никогда не разбрасывался подобными словами. Скорее позволил бы протащить себя по гравию, чем добровольно признал, что кто-то ему дорог. И если он всё-таки написал это, значит, действительно был напуган сильнее, чем показывал вчера.

Ты сам как?

Нормально.

Не копируй меня. У тебя тоже плохо получается.

Три точки появились сразу, но сообщение не приходило почти минуту. Мне страшно. Я перестала дышать. Я видела его лицо вчера, когда Софи прочитала фразу Мореля. Видела, как он сжал руки и как впервые за весь вечер не нашёл ни одного слова. Но видеть страх Макса и получить от него прямое признание были совершенно разными вещами.

Из-за Мореля?

Из-за всего. Из-за того, что он может подтвердить твою версию. Из-за того, что после этого Дэмиан поймёт, насколько близко мы подобрались. Из-за того, что ты услышишь правду и решишь, будто теперь тебе нечего терять. Я опустила ноги на пол. Ковёр был холодным, хотя в номере работало отопление.

У меня есть что терять.

Тогда, пожалуйста, веди себя так, будто ты это понимаешь. Фраза ударила искренней просьбой друга. Возможно, именно поэтому я не стала защищаться. Да и перед кем ? Перед Максом, с которым я знакома уйму кучу времени ?

Я понимаю.

Не уверен.

Макс.

Вчера ты уже словно поехала к Дэмиану и собиралась выбить из него признание голыми руками.

Я не настолько безрассудная.

Ты ночью уехала на мотоцикле, а потом чуть не попала в в очередной раз в аварию. И я молчу, что провела ночь в участке

Это был один раз.

Одного раза обычно достаточно, чтобы человек умер. И ты прекрасно об этом знаешь Я замолчала. Шрам за ухом неприятно стянуло, словно тело решило подтвердить его слова собственным аргументом. Я не пытаюсь контролировать тебя. Но если Морель заговорит, всё станет опаснее. Легче станет лишь чуть-чуть, после диалога с ним все усложнится в миллион раз

Я знаю.

Нет. Ты знаешь головой. А потом кто-нибудь произносит имя Дэмиана, и ты перестаёшь слышать всё остальное. Я встала и подошла к окну. Раздвинула шторы на несколько сантиметров, выглядывая в раскрытое окно. Город внизу уже начинал двигаться: первые машины медленно тянулись по улице, у входа в отель сотрудник выставлял металлические стойки, женщина в длинном пальто пыталась удержать стакан кофе и телефон одной рукой. Обычное утро. Возможно, последнее обычное утро перед тем, как Морель решит заговорить.

Что ты предлагаешь?

Чтобы мы не давили на него.

Мы и не давим.

Пока нет. Но я тебя знаю. Если он начнёт отступать, ты захочешь его прибить. Я не ответила. Потому что именно это я и сделала бы. Нам нужен план. Не твоя ярость, не чувство вины Джорджа и не паранойя Софи. Нормальный план, в котором никто не действует один.

И твоя часть плана?

Следить, чтобы вы все не сошли с ума раньше времени.

Слишком большая ответственность для человека, который вчера пил кофе в одиннадцать вечера.

Не уходи от разговора. Я прислонилась лбом к холодному стеклу.

Я боюсь, что он передумает рассказывать, когда мы появимся на его пороге.

Я тоже.

А ещё больше боюсь, что он согласится.

Эти слова я написала быстрее, чем успела остановить себя. Вчера после длительных разговоров он все-таки согласился встретиться, но это было словно секундный страх. Не знаю как, но у Софии удалось его уговорить. Но одно дело встретиться, другое дело услышать правду. А что если он и в правду передумает ? А что если ? Слишком много если. Макс печатал. Они появились на экране, и я сразу захотела удалить сообщение, но галочка уже сменилась отметкой о прочтении. Макс не ответил мгновенно. Я смотрела, как появляются и пропадают три точки. Почему?

Потому что пока я не слышала это от него, у меня ещё остаётся возможность ошибаться.

Ты хочешь ошибаться?

Иногда.

Иногда я хочу, чтобы всё это оказалось моей больной попыткой найти виноватого. Чтобы тормоза действительно отказали сами и это просто я ошибка. Чтобы Дэмиан был просто жестоким ублюдком, а не человеком, который решил меня убить.

Потому что если Морель скажет, что это сделали специально, мне придётся принять, что кто-то смотрел на меня, разговаривал со мной, отправлял на трассу и уже знал, чем всё должно закончиться.

После отправки последнего сообщения руки снова задрожали. Я прижала телефон к груди и несколько секунд стояла неподвижно, слушая, как в ушах поднимается знакомый тонкий шум. Лиа.

Что?

Ты не обязана принимать всё это одна. Я закрыла глаза.

Но случилось это со мной.

Да. А последствия происходят со всеми нами. Я медленно выдохнула. В этих словах не было попытки присвоить мою боль или сделать вид, будто они понимали её полностью. Макс просто напоминал, что с того момента, как я вернулась, рядом существовали люди, которые тоже жили в ожидании следующего удара. София проверяла двери и каналы связи, а как мой инженер и сам болид. Я не просила ее, но перед каждой будь то практика, квалификация или гонка, она делала ради меня. Джордж не спал на кухне. Макс писал мне в половине седьмого утра, потому что боялся, что за ночь я снова решу исчезнуть и всё сделать сама.

Прости.

За что именно? Там длинный список. Я улыбнулась, но сообщение пришло следом. Не извиняйся передо мной. Просто не исчезай.

Не исчезну.

И не едь никуда одна.

Хорошо.

И поешь.

Вот теперь ты опять стал собой.

Я серьёзно. Ты вчера почти ничего не ела. Но пятно от твоей еды на листочках все заметили, даже не смотря на то, что ты подумала, что удачно его спрятала :))

Ты следил?

Ты сидела напротив меня.

Я не голодна.

И пятно было случайностью

Мне всё равно.

Очень заботливо.

Закажи завтрак. Потом душ. Потом встретимся внизу и спокойно решим, что делать с Морелем. И поедем

А Джордж?

Пусть поспит хотя бы пару часов.

Он уснул?

Надеюсь. Я забрал у него планшет и практически вытолкал из кухни. Мне повезло потому что я сослся на то, что сегодня предстоит длинная и тяжелая поездка

Он наверняка тебя ненавидит.

Переживу. Я посмотрела на время. Без десяти семь. Я представила Джорджа в соседнем отеле: лежащего поверх покрывала, всё ещё одетого, с закрытыми глазами и напряжённой челюстью, словно даже во сне он не позволял себе расслабиться. Хотелось пойти к нему. Просто убедиться, что он действительно спит, поправить шторы, поставить на тумбу воду. Но Макс был прав. Иногда забота заключалась не в том, чтобы войти, а в том, чтобы наконец оставить человеку пространство, которого он просил.

Передай ему, когда проснётся, что таблетки лучше принять после еды.

Передам.

И проследи, чтобы он поел.

Лиа, ему двадцать восемь, а не восемь.

Макс.

Хорошо.

Нормально поел. Не кофе.

Я понял.

И ты тоже. Не исключение

Есть, сэр.

Не называй меня так.

Тогда перестань командовать. Это вообще-то моя задача и роль

Не могу. Стресс.

Несколько секунд сообщений не было. Потом экран снова засветился. Лиа, ещё одно.

Что?

Не пытайся сегодня заслужить его прощение тем, что снова начнёшь всех спасать. И дай ему время Я нахмурилась.

О чём ты?

Ты всегда так делаешь. Когда чувствуешь вину, становишься полезной. Следишь, чтобы все поели, нашли таблетки, поспали, получили нужные документы. Как будто если достаточно хорошо о нас позаботишься, то мы забудем, что тебе самой плохо. Я уставилась на экран. Я хотела написать, что он выдумывает. Что я просто переживаю за них. Что в просьбе проследить за Джорджем не было никакого скрытого желания заслужить обратно его расположение. Но пальцы оставались неподвижными, потому что где-то глубоко внутри я уже понимала: Макс заметил то, в чём я сама боялась признаться.

Я правда за вас переживаю.

Я знаю. Но позаботься сегодня и о себе. Не ради нас. Просто потому, что ты тоже человек. Я села на край кровати. В горле появилась тяжёлая, неприятная боль, и мне пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем я смогла ответить.

Постараюсь.

Не самый убедительный ответ.

Другого пока нет.

Ладно. Для начала сойдёт. Телефон замолчал. Я ещё некоторое время сидела, глядя на нашу переписку. За окном окончательно рассвело, и ночь, которая казалась бесконечной, вдруг закончилась без всякого предупреждения. Морель всё ещё мог передумать и в любой момент написать Софи. Дэмиан всё ещё оставался на свободе. Лука почти самоуничтожился, а Йонас держался из последних сил, эти двоя ждали последнего удара. Джордж всё ещё не простил меня, а я понятия не имела, сумеет ли когда-нибудь. Ничего не стало легче. Но теперь я хотя бы знала, что Макс тоже боялся. Что Джордж не спал. Что моя боль давно перестала существовать в герметичной комнате, куда я могла войти одна, закрыть дверь и решить, будто защищаю остальных. Я заказала завтрак на троих. Потом подумала и добавила ещё один кофе для Софии, чай для Джорджа и нормальную еду для Макса, потому что он наверняка собирался ограничиться чем-нибудь сладким и назвать это завтраком. Только после этого я заметила, что снова делаю ровно то, о чём он говорил. И впервые не стала убеждать себя, что это ничего не значит. Я добавила в заказ кашу и для себя. Макси: Выезжаем сегодня через 5 часов, выспитесь все, поездка будет долгой Джорджи поставил лайк на сообщение

***

Через 5 часов не получилось, поэтому через час мы уже ехали. Этьен пока не передумал, поэтому целью было доехать до него максимально быстро. Благо находились на этот момент в одной стране, просто соседний город. Поэтому надо 8 часов поездки вместить в 4 желательно. Но благо едут 3 гонщика формулы 1, поэтому в целом все реально. Макс был за рулём, я сидела рядом, Джордж устроился сзади, и всё происходящее внутри машины напоминало не то семейную терапию, на которую никто добровольно не записывался, не то начало криминального сериала, где зрителю уже показали оружие, но ещё не объяснили, кто именно из героев умрёт первым, а может быть и все сразу, об этом история умалчивает. Машину Макс выбрал максимально неприметную, где он ее достал был огромный вопрос, да еще и за такой короткий срок, но ничего удивительно. Все что связано с машинами для Макса не равно невозможным. Старый тёмный внедорожник без тонированных стёкол, ярких дисков и каких-либо других признаков того, что внутри находились три человека, чьи лица регулярно печатали на обложках журналов. Я даже не стала спрашивать, где он его достал. В жизни Макса существовало слишком много вещей, происхождение которых лучше было не выяснять, если не хотелось однажды давать показания в полиции. В салоне пахло влажной одеждой, дешёвым освежителем, кожей, которую давно следовало обработать, еще словно рвотой и кофе. Макс купил три стакана ещё до того, как забрал нас из отеля, но Джордж к своему почти не притронулся. Стакан стоял в подстаканнике между передними сиденьями, медленно остывал и при каждом повороте слегка покачивался, будто единственный в машине пытался вести себя непринуждённо. За окнами шёл мелкий дождь, пока еще не ливень, хотя по прогнозу его сегодня обещали, как раз чтобы оправдать наше мрачное настроение, а противная водяная пыль, из-за которой весь мир становился серым и размытым. Дворники двигались из стороны в сторону с равномерным резиновым скрипом. Макс следил за дорогой. Я следила за навигатором, хотя до поворота оставалось больше ста километров. Джордж смотрел в окно так сосредоточенно, словно рассчитывал найти среди мокрых полей ответ на вопрос, который не хотел задавать мне. Первые пятнадцать минут мы не разговаривали. Мне казалось, даже машина чувствовала, что лучше не издавать лишних звуков, поэтому работала максимально отлично, хотя судя по ее старости и внешнему виду это большая редкость. Двигатель работал ровно, колёса шуршали по мокрому асфальту, дождь дробно ударялся о крышу. Макс несколько раз посмотрел на меня искоса. Потом поднял взгляд к зеркалу заднего вида. Джордж не отреагировал, хотя я была уверена, что заметил. — Нам ехать ещё почти пять часов, — наконец произнёс Макс. Я повернула к нему голову. — Спасибо. Навигатор почему-то решил скрыть от меня эту информацию. — Я не об этом. — А о чём? — О том, что мы не можем пять часов делать вид, будто в машине находятся три незнакомца, которых случайно посадили вместе после задержания. Джордж продолжал смотреть в окно. Макс подождал несколько секунд, но ответа не получил. — Я серьёзно, — добавил он. — Мы едем к человеку, который может подтвердить, что аварию Лии подстроили. Никто из нас не спал. Никто толком не ел. Вы двое находитесь в состоянии холодной войны, а я, судя по всему, назначен одновременно водителем, посредником и единственным человеком, обязанным сохранять рассудок. — Ты сам настоял, что поведёшь, — сказала я. — Потому что ты не спала всю ночь. — Ты тоже. — Именно поэтому я хотя бы не пытаюсь убедить всех, что прекрасно себя чувствую. Я отвернулась к окну. — Я не говорила, что прекрасно себя чувствую. — Сегодня нет. Прогресс. С заднего сиденья не донеслось ни звука. Макс снова посмотрел в зеркало. На этот раз дольше. — Джордж? — Что? Его голос прозвучал ровно, но слишком глухо. — Ты с нами? — К сожалению. К сожалению ?! К сожалению.... — Уже неплохо. — Макс, — предупредила я. — Что? Я не заставляю вас обсуждать отношения. Мне самому жить хочется. Но если мы приедем к Морелю в таком состоянии, он увидит трёх людей, которые развалятся раньше, чем он успеет соврать. Джордж медленно перевёл взгляд с окна на зеркало. — Я не разваливаюсь. — Разумеется. Ты просто с четырёх утра выглядишь так, будто мысленно выбираешь место для собственного захоронения. — Очень тактично. — Зато честно. Я почувствовала, как внутри снова шевельнулась вина. На этот раз тяжёлым тупым давлением под рёбрами. Оно не отпускало меня с того момента, как Джордж сказал, что ему нужно время, и теперь присутствовало во всём: в его коротких ответах, в оставленном кофе, в том, как он выбирал место сзади, хотя раньше почти всегда садился рядом со мной. — Давайте не сейчас, — сказала я. Макс крепче сжал руль. — Я и не предлагаю вам сейчас всё выяснять. Я предлагаю хотя бы договориться, что никто не будет использовать встречу с Морелем как возможность уничтожить себя. — Это ты сейчас кому? — спросила я. — Всем. Но тебе особенно. — Я не собираюсь ничего делать. — Ты ещё не знаешь, что он скажет. — Именно. — Поэтому я и говорю заранее. Я посмотрела на профиль Макса. Он не шутил. В его лице не было привычного оживления, с которым он обычно вмешивался в чужие конфликты, убеждённый, что прямота способна решить почти любую проблему. Под глазами залегли тёмные следы бессонной ночи, губы были плотно сжаты, а пальцы лежали на руле слишком правильно, пожалуй именно на тех самых местах, которым учат в автошколе и о которых гонщики обычно вспоминают только тогда, когда пытаются контролировать не машину, а себя. — Что именно ты думаешь, я сделаю? — спросила я. — Не знаю. В этом и проблема. — Очень убедительно. — Ты можешь на него наброситься. Можешь начать давить, пока он окончательно не закроется. Можешь услышать имя Дэмиана, выйти из дома и сразу поехать к нему. Можешь решить, что теперь у тебя есть доказательства и безопасность больше не имеет значения. — У нас пока нет доказательств. — Хорошо, что ты это понимаешь. — Я всегда это понимала. Макс коротко взглянул на меня. — Лиа, вчера после одного сообщения ты выглядела так, будто тебе уже вынесли приговор. Я открыла рот, но не нашла ответа. Он был прав, и от этого хотелось спорить ещё сильнее. — Мы едем туда не за местью, — продолжил Макс. — Мы едем узнать, что он знает. Если Морель испугается, мы не будем загонять его в угол. Если он попросит время, дадим время. Если начнёт врать, не станем превращать его кухню в место преступления. — Я поняла. — Нет. Ты сейчас сказала это тем голосом, которым обычно сообщаешь, что поняла, а потом делаешь ровно наоборот. С заднего сиденья послышался едва заметный выдох. Смешок. Я машинально обернулась. Джордж смотрел не на меня, а на Макса. Уголок его рта приподнялся, и это выражение было настолько знакомым, что внутри что-то болезненно сжалось. Раньше я не задумывалась о таких мелочах. Не ловила каждую его реакцию, не пыталась понять, случайно ли наши глаза встретились и означает ли что-нибудь то, что он снова отвёл взгляд. Теперь любое движение между нами требовало осторожности. Будто мы стояли среди битого стекла и оба знали: достаточно сделать шаг не туда, чтобы порезаться ещё глубже. — Я не собираюсь нападать на Мореля, — повторила я, отвернувшись вперёд. — Хорошо, — сказал Макс. — Тогда озвучим остальные правила. — У нас есть правила? — Теперь есть. Никто не остаётся с ним один. Никто не уезжает без остальных. Если кому-то становится плохо, он говорит, что ему плохо, а не произносит ваше любимое «я в порядке». — Почему «ваше»? — спросил Джордж. Макс посмотрел в зеркало на него с взглядом Аля: ты совсем дурак ? — Потому что вы оба лжёте одинаково отвратительно. На этот раз Джордж действительно усмехнулся. Я снова повернулась, не успев остановить себя. Наши взгляды встретились. Джордж сразу стал серьёзным и посмотрел в окно. Боль вернулась на прежнее место. Макс заметил. Разумеется, заметил. Но на этот раз ничего не сказал. Оставшуюся часть дороги мы обсуждали Мореля. Не Дэмиана и не то, что произойдёт, если наши подозрения подтвердятся, а конкретного человека, к которому ехали. Макс напомнил, что он согласился на встречу только при условии полной конфиденциальности и как бы отсутствии меня, но вроде как у Софи удалось его переубедить. Джордж ещё раз проверил маршрут, чтобы убедиться, что за нами никто не следовал, хотя никто и не должен был, но перестраховаться лишний раз не будет лишним. Я перечитала все найденные документы, хотя цифры и фамилии уже начинали смешиваться перед глазами. Чем ближе становилась точка на карте, тем сильнее тело реагировало на то, что голова пока пыталась воспринимать как обычную поездку. Мышцы живота сжимались короткими болезненными спазмами. Под правым ухом периодически вспыхивал шрам. Пальцы мёрзли, хотя в салоне работало отопление, и я прятала руки в рукава толстовки, чтобы Макс не заметил дрожь. Но он всё равно заметил. Потому что это был Маакс. На очередном перекрёстке он одной рукой увеличил температуру. — Мне не холодно, — сказала я. — Конечно. — Макс. — Просто оставь. Я ничего не ответила. Примерно через два часа он свернул к заправке. Дождь почти прекратился, но небо оставалось низким и тяжёлым, будто его натянули прямо над дорогой серой влажной тканью. Макс заглушил двигатель, посмотрел на нас обоих и расстегнул ремень. — Я принесу кофе и что-нибудь съедобное. — Я не хочу, — сказала я. — Я не спрашивал. — Я тоже не хочу, — отозвался Джордж. Макс обернулся к нему и кинул убийственный взгляд. Наверное он думал, что общается либо с двумя отсталыми, либо с маленькими детьми. — Потрясающе. Два взрослых человека, и оба решили, что голодовка повысит шансы. — Тогда возьми мне кофе — Возьми ему чай, — сказала я, прежде чем успела подумать, что перебила Джорджа. Джордж посмотрел на меня. Я замолчала, но было поздно. — Кофе тебе сейчас будет хуже, — продолжила я тише. Его лицо едва заметно изменилось. На секунду в нём появилась растерянность от того, что я всё ещё помнила такие вещи. А потом он разозлился. — Я сам решу, что мне пить. — Конечно. Макс перевёл взгляд с него на меня, но вмешиваться не стал. — Хорошо. Один чай, один кофе и что-нибудь для Лии, что она сначала откажется есть, а потом всё равно съест. Он вышел, захлопнул дверь и направился к магазину. Мы остались вдвоём. Джордж почти сразу открыл свою дверь и выбрался наружу. Я несколько секунд сидела неподвижно, наблюдая, как он обходит машину и останавливается возле капота. Руки он спрятал в карманы куртки, капюшон натянул глубже, защищаясь от мелкой мороси. Ветер дёргал край его одежды, вокруг пахло мокрым асфальтом, бензином и кофе, который кто-то только что пролил возле входа. Можно было остаться внутри. Наверное, следовало. Он попросил дать ему время. Сказал это прямо, без намёков, а я пообещала. Любой нормальный человек понял бы, что обещание действует дольше одной ночи. Но Морель становился всё ближе. Напряжение разъедало меня изнутри, и мысль, что мы войдём в этот дом, не разобравшись хотя бы в том, способен ли Джордж смотреть на меня без боли, казалась невыносимой. Я вышла. Холодный воздух сразу забрался под толстовку. Джордж услышал, как закрылась дверь, но не повернулся. Он смотрел на ряд мокрых деревьев за парковкой, хотя там не было ничего, кроме ограды и серого поля. Я остановилась рядом, оставив между нами несколько шагов. — Ты вообще собираешься со мной разговаривать? Он не ответил сразу. Плечи поднялись на вдохе и медленно опустились. — Мы разговариваем. — Ты понимаешь, о чём я. — Понимаю. — Тогда почему делаешь вид, что нет? Он повернул голову. Под капюшоном лицо казалось ещё более уставшим. Тени под глазами стали темнее, на подбородке проступила короткая щетина, взгляд был тяжёлым, но в нём не было злости, к которой я успела подготовиться. Только изнеможение человека, которого заставили слишком долго удерживать внутри то, что давно требовало выхода. — Потому что я не хочу обсуждать это здесь. — Ты не хотел обсуждать это в отеле. Не хочешь здесь. Потом будет Морель, потом дорога обратно, потом ещё что-нибудь. — Лиа. — Я просто пытаюсь понять, ты собираешься вообще когда-нибудь… — Лиа, пожалуйста. Одно слово заставило меня замолчать. Все повторялось, вчера было тоже самое, он только также просил, а я опять решила проигнорировать. Эгоистка, опять думаю только о себе. В нём не было раздражения. Даже просьбой оно прозвучало лишь формально. Скорее предупреждением, что внутри него почти не осталось сил, и если я сейчас продолжу тянуть, то получу не честный разговор, а обломки того, что он так тщательно пытался удержать и возможно даже в разы больше. — Потому что тебе больно? — спросила я, уже тише. Джордж издал короткий сухой смешок и опустил голову. — Ничего себе. Я поморщилась. — Я знаю, как это прозвучало. — Правда? — Заслужила. Он несколько секунд рассматривал мокрый асфальт. По парковке медленно проехала машина, шины разрезали неглубокую лужу, вода зашуршала по камню. Я ждала, не зная, чего именно хочу: чтобы он накричал, перечислил всё, что я сделала, или вдруг сказал, что ничего страшного не произошло и мы могли вернуться назад. Последнее было невозможно. Первое, наверное, оказалось бы легче. Наконец Джордж посмотрел на меня прямо. — Я не хочу с тобой ругаться. — Тогда не ругайся. Просто скажи, что думаешь. — Ты правда хочешь услышать это сейчас? Перед встречей с человеком, который, возможно, причастен к твоей аварии? — Я хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто меня рядом нет. Его лицо дрогнуло. — Я как раз слишком хорошо замечаю, что ты рядом. В этом проблема. Слова легли между нами тяжело и точно. Я сглотнула, чувствуя, как в горле образовался плотный болезненный ком. — Я не хотела сделать тебе больно. — Я знаю. — Но сделала. — Да. Он не пытался облегчить мне ответ, и это было честнее любых утешений. — Я не использовала тебя специально, — сказала я. — Я понимаю, что это ничего не исправляет. Просто… мне важно, чтобы ты знал. Джордж прикрыл глаза и провёл ладонью по лицу. — Я знаю, что ты не сидела и не придумывала, как лучше меня ранить. Я не считаю тебя чудовищем, Лиа. — Иногда было бы проще, если бы считал. — Тебе, возможно. Тогда ты могла бы разозлиться на меня и решить, что я несправедлив. — Я и сейчас могу разозлиться. — Не сомневаюсь. На секунду в его голосе мелькнуло что-то прежнее, почти привычное, но сразу исчезло. Он вынул руки из карманов, сцепил пальцы перед собой и долго смотрел на них, словно ответ было легче адресовать собственным ладоням, чем мне. — Я не хочу говорить сейчас не потому, что собираюсь наказывать тебя молчанием. И не потому, что хочу заставить тебя бегать за мной и извиняться. Я просто пока не понимаю, что из всего случившегося было настоящим. Я замерла. — Джордж… — Не надо. Пожалуйста, не отвечай сразу. Он поднял взгляд. — Ты пришла ко мне после Льюиса. Тебе было плохо, ты была зла, напугана и хотела перестать чувствовать то, что чувствовала. Я это понимаю. Но теперь я не знаю, видел ли ты во мне меня или просто человека, который оказался достаточно близко. Я открыла рот, но слова не вышли. Потому что любой быстрый ответ прозвучал бы ложью. Я могла сказать, что видела его. Что он был важен. Что между нами ничего не было случайным. Всё это в какой-то степени являлось правдой. Но рядом существовала другая правда, где я действительно пришла к нему, раздавленная мыслями о Льюисе, и позволила Джорджу стать тем, чем он никогда не должен был быть, обезболивающим. — Я не знаю, — призналась я. Его челюсть напряглась, но он кивнул. — Вот поэтому мне нужно время. От моего ответа ему стало больнее. Я увидела это сразу, хотя он почти ничем себя не выдал. Только взгляд на секунду ушёл в сторону, а пальцы сжались сильнее. — Я не хочу тебе врать, — сказала я. — Я знаю. — И не хочу потерять тебя. — А вот это сейчас нечестно. — Почему? — Потому что ты просишь меня остаться, пока сама не решила, кем именно я должен для тебя быть. Я отступила на полшага, словно он физически меня толкнул. — Я не прошу тебя ждать. — Ты только что сказала, что не хочешь меня потерять. — Потому что не хочу. — Тогда дай мне чуть-чуть времени быть не в порядке, не заставляя сразу решать, смогу ли я вернуться туда, где был раньше. Его голос оставался тихим. В скандале можно было защищаться, перебивать, бросать в ответ собственные обвинения. Здесь защищаться было не от чего. Передо мной стоял человек, который не пытался сделать мне больно, а просто честно описывал свою боль. Я медленно кивнула. — Хорошо. — Правда хорошо? — Нет. Но я поняла. Джордж ненадолго задержал на мне взгляд. — Спасибо. И это оказалось хуже любой ссоры. Потому что ссора создаёт иллюзию движения. Люди кричат, обвиняют друг друга, выплёскивают наружу всё накопившееся, и кажется, что, когда слова закончатся, наступит облегчение. А здесь ничего не закончилось. Джордж просто попросил позволить ему болеть, а я не могла ни ускорить этот процесс, ни забрать его боль себе, ни сделать вид, будто нескольких правильных фраз достаточно для прощения. Мы пришли к тому же, к чему пришли вчера. Лиа, дай ему время. Дверь магазина открылась, и на парковку вышел Макс с картонным подносом и бумажным пакетом. Он увидел нас, на секунду замедлил шаг, оценил расстояние между нами и выражения лиц, но ничего не спросил. Передал Джорджу чай. Мне кофе и завёрнутый в бумагу сэндвич. — Поешь, — сказал он. На этот раз я не стала спорить. До дома Мореля оставалось около сорока минут. Мы ехали почти молча. Оно всё ещё было тяжёлым, однако перестало быть заполненным догадками. Джордж сказал ровно столько, сколько мог. Я услышала больше, чем хотела, и меньше, чем требовала моя тревога. Макс вёл машину, время от времени поглядывая на нас, но не пытался снова вмешиваться. Я съела половину сэндвича, не чувствуя вкуса. Когда навигатор сообщил, что до места назначения осталось пять минут, живот свело так резко, что пришлось незаметно прижать ладонь к боку. Дома за окном стали попадаться реже. Дорога сузилась, по сторонам появились невысокие заборы, голые кусты, аккуратные участки и машины, припаркованные прямо возле ворот. Ничего угрожающего. Никаких камер на каждом столбе. Никаких охранников. Никаких высоких стен, за которыми человек мог бы прятать преступление. Макс свернул на короткую улицу и замедлился. — Второй дом справа, — сказал Джордж, сверившись с телефоном. Я увидела его сразу. Светлый фасад, темная крыша, небольшой гараж, возле которого стояла старая машина, подстриженные кусты вдоль дорожки, на окне кухни темные, даже слишком темные жалюзи, приподнятые ровно наполовину, где-то за соседским забором лаяла собака. Дом оказался до оскорбительного обычным. Настолько обычным, что меня захлестнула злость. Вот здесь? Здесь жил человек, который мог знать, почему моя машина не затормозила? После Монако, после удара, после недель, о которых я ничего не помнила, после комы, операций, провалов в памяти и двух с половиной лет, вырванных из моей жизни, всё приводило нас к небольшому дому с аккуратно подстриженным кустом возле крыльца? Как у этого человека может быть спокойная жизнь ? КАК? КК? Мне хотелось увидеть что-то, соответствующее масштабу произошедшего. Разваливающийся особняк или бетонный бункер, да хотя бы чертов запущенный сад, в котором всё умерло вместе с совестью хозяина. Но во дворе стояла синяя лейка. На подоконнике виднелся горшок с растением. Кто-то недавно подмёл дорожку. Мир не должен был позволять людям, причастным к чужому уничтожению, жить настолько нормально. Это не честно, не справедливо. Меня замутило ещё до того, как Макс заглушил двигатель. Я расстегнула ремень, но металлическая пряжка выскользнула из пальцев и ударилась о дверь. Попробовала снова. Руки слушались плохо. Тряслись слишком заметно. То ли из-за страха, то ли из-за злости, а может быть все вместе. — Лиа. Макс накрыл моё запястье ладонью. — Посмотри на меня. — Я смотрю. — Нет. Я заставила себя отвести взгляд от дома. — Дыши. — Я дышу. — Ты задерживаешь воздух. Только тогда я поняла, что он прав. Грудная клетка застыла на вдохе, мышцы живота были сжаты до боли, а сердце билось быстро и неглубоко, словно тоже пыталось занять внутри как можно меньше места. Я медленно выдохнула. — Ещё раз, — сказал Макс. — Не разговаривай со мной как с ребёнком. — Тогда не заставляй меня считать за тебя вдохи. С заднего сиденья Джордж наклонился вперёд. — Мы можем уехать. Я повернулась к нему. — Нет. — Можем. Ничего не случится, если перенесём встречу. — Он может передумать. — А ты можешь потерять сознание и ничего не услышать. — Я услышу. Джордж смотрел внимательно, будто пытался понять, насколько этой уверенности можно доверять. — Мы рядом, — сказал он наконец. — Но ты не обязана доказывать, что можешь выдержать всё сразу. От этих слов стало одновременно легче и больнее. Даже сейчас, после разговора на заправке, после всего, что я сделала, он первым напомнил, что я могла остановиться. Я кивнула. — Я знаю. Макс убрал руку с моего запястья. — Правила помнишь? — Никого не убивать садовой мебелью. — Я говорил не совсем так. — Смысл тот же. — Лиа. — Помню. Мы вышли. Воздух пах мокрой землёй и дымом из чьего-то камина. Под подошвами тихо хрустел мелкий гравий. Макс шёл справа от меня, так, чтобы в случае чего успеть перехватить, если я внезапно решу броситься к двери. Джордж держался слева и немного позади. Он выглядел собранным, почти спокойным, однако я видела, как под кожей на скулах двигались напряжённые мышцы. Он тоже нервничал. Просто его страх всегда уходил внутрь, сжимался там до маленького плотного ядра и превращал всё остальное в холодную сосредоточенность. Мы остановились перед дверью. Несколько секунд никто не двигался. Потом Макс протянул руку к звонку, но я опередила его. Звук внутри дома оказался обычным. Мелодичным, почти весёлым. Это почему-то разозлило ещё сильнее. Шаги послышались не сразу, сначала где-то глубже в доме скрипнул пол, затем что-то металлическое упало или было поставлено на стол. Замок повернулся один раз, потом второй, потом третий. Господи, да сколько там замков ? От кого он так запирается ? спустя какое-то время дверь наконец-то открылась. Я впервые увидела Этьена Мореля не на старой фотографии и не на размытом кадре с камер наблюдения. И в тот же момент поняла вещь, к которой совершенно не была готова. Я ненавидела его слишком долго. Собирала его образ из обрывков документов, собственных воспоминаний и того, что знала о своей машине. В моей голове он успел превратиться в чудовище, в человека с холодными руками и пустым взглядом, который спокойно вмешался в тормозную систему, а потом пошёл домой, не испытывая ничего. Правда передо мной стоял не монстр. Просто уставший мужчина лет пятидесяти. Немного сутулый, с короткими седеющими волосами и глубокими складками возле рта. На нём была тёмная водолазка и домашние брюки. Руки оставались руками механика: крупные суставы, коротко обрезанные ногти, след старого ожога возле большого пальца. Обычный человек. Чертов обычный человек, ни рогов, ни демонических крыльев и всего в этом роде. И это оказалось гораздо страшнее. Потому что чудовище можно было отделить от остальных людей. Поместить в особую категорию, убедить себя, что для подобного поступка требуется что-то видимое: уродство, безумие, пустота в глазах. Но Морель выглядел так, будто мог помочь соседу починить машину, придержать дверь женщине с коляской или долго выбирать в магазине правильный сорт кофе. Зло, оказывается, не обязано было выглядеть эффектно. Иногда оно просто открывало дверь собственного дома и произносило: — Я не думал, что вы действительно приедете. Макс едва заметно напрягся рядом со мной. — Мы договаривались о встрече, — сказал он без привычной иронии. Морель посмотрел на него, затем перевёл взгляд на Джорджа и только после этого снова на меня. Страх я увидела сразу. Он проявился не в типичном его проявление в виде широко раскрытыми глазами или дрожью. Всё было гораздо мельче: напряжение в уголках рта, слишком частое моргание, словно у него какой-то приступ, а самое главное еще был взгляд, на секунду скользнувший мимо нас к дороге, словно он проверял, не приехал ли кто-то ещё. Боялся он не меня. Жаль, но оставим. Я была в этом уверена. — Мы можем поговорить внутри? — спросил Морель. Я выдержала паузу чуть дольше, чем требовала вежливость. — Да. Он отступил, пропуская нас. Дом внутри выглядел не пустым, но слишком устроенным: обувь стояла парами, куртки висели на одинаковых плечиках, на деревянной поверхности комода не было ни пылинки. В гостиной находились два кресла, диван, низкий стол и стеллаж с книгами по инженерии, материаловедению и автомобильной механике. На стене висели часы, которые отсчитывали секунды раздражающе громкими щелчками. Пахло древесиной, старым кофе и чем-то химическим, возможно, средством для очистки поверхностей. Человек выстроил себе нормальную жизнь. Понимаете ? нормальную жизнь, когда разрушил чью-то чужую. Интересная эта вещь совесть, не так ли ? Он выстроил себе аккуратную, тихую блять жизнь !!! Как будто Монако никогда не существовало. Морель провёл нас на кухню. Там было ещё хуже: кофейная машина, чашки на металлической подставке, банка печенья, семейный календарь с отмеченным стоматологом и днём рождения какого-то Поля. На холодильнике магнитом была закреплена детская фотография. Я отвела взгляд. Он включил чайник. Серьёзно ? Мне показалось, что он издевается. Поставил воду греться, достал чашки и спросил: — Кофе? Я смотрела на его спину, не понимая, как человек мог обсуждать напитки, когда в нескольких метрах от него стояла женщина, которую он, возможно, отправил в стену на скорости больше трехсот километров в час. — Нет, — сказала я. Макс сел за стол, но не расслабился. Он положил телефон перед собой экраном вниз и внимательно следил за Морелем. — Воды, — попросил он. Джордж сел рядом со мной. Его руки были сцеплены на столе, большие пальцы медленно тёрлись друг о друга. Он смотрел на Мореля тяжёлым неподвижным взглядом, и мне вдруг подумалось, что эта встреча могла оказаться для него не менее страшной. Морель возился с чашками дольше, чем требовалось. Переставил сначала одну, потом другую, потянулся за третьей, вытер со стола невидимую каплю. Проверил чайник, хотя вода ещё даже не закипела. Достал сахар, потом убрал обратно. Так тянут время люди, которые надеются, что разговор исчезнет сам, если достаточно долго заниматься чем-то обыденным. Мол ждать надоест. Он не исчез. — Этьен, — произнесла я. Его рука замерла над кофейной машиной. — Сядьте. Морель медленно повернулся. Возможно, раньше я побоялась бы собственного голоса. Он прозвучал слишком спокойно, почти безжизненно, и лишь я чувствовала, каких усилий стоило удержать его ровным. Он налил Максу воду, поставил стакан перед ним и наконец сел напротив нас. Несколько секунд смотрел на стол, изучая все рисунки дерева и оставшиеся от ножей порезы. Куда угодно, но не на меня. — Я понимаю, зачем вы приехали. — Отлично, — ответила я. — Тогда можем не тратить время на вступление. Он провёл ладонью по колену. — Я согласился на встречу не для того, чтобы давать официальные показания. — Мы сейчас не в суде. — Но всё, что я скажу… — Может иметь последствия? Он поднял глаза. — Да. Я чуть наклонилась вперёд. — У произошедшего уже были последствия. Морель отвёл взгляд. — Я знаю. — Нет. Пока не похоже. Он сделал медленный вдох. — Ситуация была сложнее, чем вам кажется. Где-то внутри меня что-то неприятно дёрнулось. Разумеется. Это же классическая классика. Базовая база, куда без этого ? Я почти ожидала именно этих слов. Люди обожали сложность, когда она позволяла размазать ответственность настолько тонким слоем, что виноватым в итоге не оказывался никто. — Сложнее, — повторила я. — Всё было не так однозначно. Я отвернулась к окну. За стеклом шёл всё тот же мелкий дождь. На ветке сидела небольшая птица, встряхивала мокрые перья и совершенно не интересовалась тем, что в нескольких метрах от неё человек пытался объяснить мою разрушенную жизнь недостатком однозначности. Кома оказалась неоднозначной. Пф, пустяк какой, не так ли ? Два с половиной года исчезнувшего времени тоже пустяк. Ха-ха. Неспособность вспомнить собственное имя, чужие лица над больничной кроватью, страх перед машиной, которая прежде была единственным местом, где я чувствовала себя свободной, всё это, видимо, имело множество трактовок. ПУС-ТЯК, ХА-ХА. Макс поставил стакан на стол. — Просто для понимания, — сказал он холодно, — начинать объяснение с этой фразы очень плохая идея. Морель поморщился. — Я понимаю вашу реакцию. — Нет, — впервые заговорил Джордж. Он произнёс это негромко, но Морель сразу посмотрел на него. — Вы не понимаете. Голос Джорджа был ровным. — Вы не видели, как она заново училась ходить. Не держали её, когда она просыпалась и не понимала, где находится. Не объясняли ей, почему тело не слушается. Не видели, как она впервые снова села в машину и несколько минут не могла закрыть дверь, потому что ей казалось, что она окажется заперта внутри. Я повернула к нему голову. Откуда он все это знает ? Софи ? Я посмотрела на него. Он не посмотрел на меня. — Вы не знаете, сколько раз она пыталась вспомнить тот день и обвиняла себя в том, что не может, — продолжил Джордж. — Поэтому не говорите, что понимаете нашу реакцию. Вы даже не представляете, о чём говорите. Комната будто сжалась вокруг нас. Даже часы на стене стали звучать громче. Морель опустил голову. Впервые с нашего приезда на его лице появилось нечто, похожее на вину. Не достаточное, не способное вернуть хоть один отнятый у меня день, но настоящее. Ура, эмоции, хоть какие-то. — Я не хотел такого исхода, — сказал он. Слова вошли под кожу тонко и легко. Секунду я просто смотрела на него, не понимая, что именно услышала. Потом смысл дошёл, и всё внутри сжалось настолько резко, что я ощутила боль в груди. Такого исхода. Чего, блять ? Какого исхода ? Не «я не причастен», не «вы ошиблись», не «я ничего не делал». Он не хотел именно исхода. Значит, действие было. Намерение было. План был. Не совпал только результат. ха-ха-ха, как же мне в этот момент захотела истерически засмеяться. — Какого исхода? — спросила я. Морель молчал. — Этьен. Он поднял глаза. — Я спросила, какого именно исхода вы не хотели. — Мне сказали, что ничего серьёзного не произойдёт. Сердце ударилось о рёбра. — Кто сказал? — Я… — Сначала ответьте на первый вопрос. Макс слегка повернулся ко мне. Не остановил, только напомнил присутствием, что следит. Морель провёл языком по пересохшим губам. Захотелось встать и проткнуть его, но я держалась — Предполагалось, что это повлияет на гонку. Я почувствовала, как под столом задрожала нога. — Что значит повлияет? — Машина должна была стать менее стабильной. — Каким образом? Он посмотрел на свои руки. Те самые обычные руки с короткими ногтями и следом старого ожога. — Изменения в тормозном контуре. На несколько секунд исчезли кухня, дом, люди рядом. Я впилась пальцами в край стула. — Какие изменения? — Незначительные. — Не используйте это слово. Морель вздрогнул. Потому что он знал, что это нихрена не незначительные ищмениени, а полномасштабные — Мне сказали скорректировать распределение и внести изменения в один из элементов контура. Так, чтобы при определённой нагрузке система работала нестабильно. — При определённой нагрузке, — повторила я. — На длинном торможении? Он едва заметно кивнул. В ушах поднялся тонкий высокий звук. — Вы знали трассу. — Да. — Знали, где это проявится. — Не точно. — Но знали, что может. — Мне сказали, что максимум будет сход. Макс напрягся рядом. Джордж перестал двигать пальцами. — Или контакт, — добавил Морель тише. — Небольшой. Машина потеряет темп, возможно, заденет барьер. Они хотели, чтобы вы испугались. Чтобы хотя бы просто заглохли на трассе, потеряв очки Стул отлетел назад с резким скрипом. Я поняла, что встала, только когда оказалась над столом, упираясь ладонями в деревянную поверхность. — Испугалась? Морель побледнел. — Лиа, — тихо произнёс Макс. Он тоже поднялся. Не схватил меня, не пытался усадить, просто встал чуть ближе, перекрывая прямой путь к Морелю. Не подумайте, он не защищал его, ему на него было вообще все равно, он не хотел что бы постадала я, хотя лучше бы боялся за него. — Вы внесли изменения в тормозной контур гоночной машины и рассчитывали, что я просто испугаюсь? — Я не рассчитывал… — Тогда на что вы рассчитывали? Голос сорвался вверх, и я возненавидела себя за это. За дрожь, которую Морель мог услышать. За то, что боль снова превращала меня в человека, неспособного говорить ровно. Эмоции взяли приоритет над разумом. Да хотя если анализировать последние пару недель, то разум никогда и не брал приоритет над эмоциями. — На сход? На маленький контакт? На то, что я ударюсь достаточно сильно, чтобы перестать мешать, но достаточно аккуратно, чтобы вам не пришлось чувствовать себя убийцей? — Лиа, я не знал… — Я лежала в коме. Морель отвёл взгляд. — Смотрите на меня. Он медленно поднял голову. — Я лежала в коме, — повторила я. — Потом открыла глаза и не понимала, где нахожусь. Я не узнавала людей. Не могла нормально ходить. Иногда забывала слова в середине предложения. Мне приходилось собирать себя по кускам, даже не зная, какие именно куски должны быть на месте. Два с половиной года моей жизни исчезли, а вы сидите передо мной и называете это испугом. Грудь сдавило. Воздуха становилось всё меньше, но я продолжала, потому что остановиться теперь означало позволить ему снова спрятаться за формулировками. — Вы знали, что я сяду в эту машину. Знали, что система изменена. Смотрели, как я выезжаю из бокса. Что вы думали в тот момент? Морель молчал. — Что через несколько кругов я немного испугаюсь и вернусь? Что все посмеются, Дэмиан получит нужный результат, а вы спокойно пойдёте ужинать? — Я не был на старте. — Какая разница? — Я ушёл до гонки. Из меня вырвался короткий неверящий смешок. — Как удобно. — Я не мог там оставаться. — Но сделать это могли. — Мне угрожали. Эти два слова остановили меня. Ух ты, угрожали ему, но почему-=то эти слова не вызвали сочувствия. Просто резко изменили форму ярости, словно я на полной скорости вошла в поворот и внезапно обнаружила, что трасса идёт совсем не туда. Морель сказал это не громко и не драматично. Я медленно выпрямилась. — Кто? Он сразу напрягся. Плечи поднялись, взгляд метнулся к окну, затем к двери. Макс заметил это раньше меня и переместился так, чтобы видеть и вход, и Мореля. — Кто вам угрожал? — повторил он. — Вы не понимаете, с кем связались. — Эту фразу нам уже говорили, — ответил Джордж. — Пока она не впечатляет. Морель посмотрел на него. — Это не люди, которых можно вывести на свет одним интервью. — Мы не приехали за интервью, — сказала я. — Тогда зачем? — За правдой. — Правда не защитит вас. — Молчание тоже вас не защитило. Он сжал руки. Костяшки побелели. Теперь страх был виден отчётливо. Он жил в нём давно проявляется лишь в мелких привычках, например смотреть на дорогу перед тем, как открыть дверь, в идеально убранный дом, где каждый предмет лежал на месте, потому что хотя бы предметы можно было контролировать. — Дэмиан? — спросила я. Морель резко поднял глаза. Этого оказалось достаточно. — Он, — сказала я. — Не напрямую. — Разумеется. — Я никогда не говорил с ним об этом лично. — Но знали, от кого приказ. — Его люди связались со мной через посредника. — И вы согласились. — Сначала я отказался. — А потом? Морель сглотнул. — Они знали о моей семье. О долгах. О том, где учится моя дочь. На холодильнике всё ещё висела фотография ребёнка. Я посмотрела на неё и почувствовала, как внутри поднимается новое, особенно мерзкое ощущение. Часть меня понимала его страх. Другая часть хотела спросить, почему жизнь его дочери оказалась важнее моей. Почему, спасая собственную семью, он решил, что может отдать им меня. — Вам заплатили, — сказал Джордж. Не спросил. Морель закрыл глаза. — Да. — Значит, дело было не только в угрозах. — Деньги должны были закрыть долги. — Очень удобно, — произнёс Макс. В его голосе не было насмешки. — Вас запугали, а потом вознаградили, чтобы вы могли считать себя одновременно жертвой и исполнителем. — Я не считаю себя жертвой. — Хорошо, — сказала я. — Потому что жертва здесь не вы. Морель вздрогнул. Я снова села. Ноги плохо держали, и мне не хотелось, чтобы он это заметил. Макс остался стоять ещё несколько секунд, убедился, что я не собираюсь бросаться через стол, затем медленно опустился на стул рядом. — Как пришли деньги? — спросил Джордж. — Через несколько компаний. — Названия. — Я не помню все. — Те, которые помните. Морель назвал первую, потом вторую. Джордж сразу открыл планшет и начал записывать. Одна из компаний уже попадалась нам в документах. Я увидела это по тому, как изменилось его лицо. — Дальше, — сказал он. — Потом был перевод через инвестиционную структуру. — Какую? Морель замолчал. — Этьен, — произнесла я. — Мы уже знаем про фонд. Он резко посмотрел на меня. — Что именно вы знаете? — Про цепочку компаний, про деньги, про замену инженера перед гонкой, про изменения, которых нет в официальной документации, про то, что часть переводов связана со структурой семьи Дэмиана. Его лицо заметно побледнело. — Откуда? — Это сейчас неважно. — Если вы получили эти документы… — Не переводите разговор. — Вы не понимаете, насколько это опасно. — Я провела два с половиной года между жизнью и смертью. Не надо объяснять мне опасность. Морель опустил голос: — Если он узнает, что у вас есть эта информация, пострадаете не только вы. Макс медленно наклонился вперёд. — Это угроза? — Нет. — Тогда следите за формулировками. Морель посмотрел на него с внезапным раздражением. — Вы думаете, что можете приехать сюда, потребовать имена и потом спокойно уехать? Он уничтожит любого, кто попытается связать его с аварией. — Вас он уже уничтожил, — сказал Джордж. — Просто оставил в живых. Слова прозвучали спокойно, но Морель будто получил удар. Я наблюдала, как его лицо меняется. Страх смешался с обидой, обида со злостью, которая все эти годы, вероятно, была направлена не на Дэмиана, а на любого, кто напоминал ему о собственной трусости. — Вы ничего обо мне не знаете. — Знаем достаточно, — ответила я. — Вы изменили тормозной контур. Получили деньги. Исчезли после аварии. Несколько лет молчали. — Потому что мне не оставили выбора. — Выбор был. — Вы бы поставили под угрозу собственную семью? Вопрос вылетел резко, почти зло. Макс напрягся. Джордж поднял голову от планшета. А я несколько секунд просто смотрела на Мореля. Вот оно. Тот момент, когда вина становилась слишком тяжёлой и человек начинал искать способ разделить её с тем, кому причинил боль. Он хотел, чтобы я представила себя на его месте. Чтобы признала: возможно, я тоже выбрала бы свою семью. Чтобы между нами появилось хотя бы крошечное пространство общей человечности, в котором его поступок выглядел бы не таким чудовищным. — Вы спрашиваете не того человека, — сказала я тихо. — Мою семью уже использовали против меня. Он отвёл взгляд. — И всё же я не посадила невиновного человека в неисправную машину. — Я не знал, что вы едва не погибнете. — Но знали, что могу разбиться. — Мне сказали… — Хватит повторять, что вам сказали. Я наклонилась к нему. — Вы были инженером. Вы как минимум знали машину, понимали нагрузки, знали трассу. Не надо делать вид, будто кто-то убедил вас, что вмешательство в тормоза приведёт к лёгкому испугу. Вы знали, что может произойти. Просто решили, что вероятность достаточно маленькая, а ваша семья достаточно важная, чтобы рискнуть моей жизнью. Морель ничего не ответил. И пожалуй он наконец-то не лукавил и не врал. — Посмотрите на ситуацию трезво, — продолжила я уже спокойнее. — Дэмиан не спасёт вас. Он не признает, что знает ваше имя. Лука скажет, что ничего не слышал. Йонас отойдёт в сторону. Все люди, которые передавали вам деньги и угрозы, исчезнут раньше, чем вы успеете попросить помощи. Морель слушал, не поднимая глаз. — Если эта история выйдет наружу в том виде, в котором она существует сейчас, останетесь только вы. Механик, который незаконно изменил тормоза, взял деньги и сбежал после аварии. — Вы тоже будете уничтожены, — произнёс он. — Я уже была. Он посмотрел на меня. — Вы не представляете, что сделает Дэмиан, когда поймёт, что вы подобрались так близко. — Тогда помогите нам подобраться ещё ближе. — Вы думаете, я смогу просто дать вам документы? — Я думаю, молчание больше не работает. — Работает. Я жив. — Это вы называете жизнью? Я обвела взглядом безупречно чистую кухню, закрытые жалюзи, три замка на входной двери, телефон, который он положил экраном вниз и ни разу не выпустил из поля зрения. — Вы вздрагиваете от каждого звука. Проверяете улицу перед тем, как открыть дверь. Не говорите по телефону. Прячетесь в доме, где всё расставлено по линейке, потому что это единственное, что ещё можете контролировать. Он уже забрал у вас нормальную жизнь. Просто убедил, что должен забрать ещё и правду. Морель побледнел. Я попала. Я была права. — Если вы снова выберете молчание, — сказала я, — виноватым останетесь только вы. Макс не перебивал. Джордж смотрел на Мореля, и в его лице больше не было усталости. Только жёсткое внимание. — Дэмиан не сядет вместо вас. Не выступит в суде и не скажет, что заставил. Люди, которые передавали приказ, исчезнут. Деньги найдут на ваших счетах. Изменения обнаружат за вашей подписью. Я сделала паузу. — Вы станете человеком, который пытался меня убить. — Я не пытался вас убить. Впервые его голос повысился. — Тогда докажите. Морель замер. — Дайте документы. Назовите посредника. Расскажите, кто передавал инструкции и каким образом вас заставили. Иначе разницы между вами и человеком, который отдал приказ, не останется. — Вы не можете обещать мне защиту. — Нет. — Тогда чего вы хотите? — Чтобы вы хотя бы один раз сделали правильный выбор, не получив гарантий. Он отвернулся. Несколько секунд было слышно только щёлканье часов и тихую работу холодильника. Затем Морель провёл руками по лицу, словно пытался стереть с него последние несколько лет. Когда он заговорил снова, голос звучал глухо. — ТОрмоза действительно меняли. У меня свело пальцы. Я спрятала руки под стол. — Изменения не внесли в официальную документацию. После проверки перед гонкой данные заменили. В системе осталась резервная копия, но её должны были удалить. А после аварии при проверки ничего не удалось увидеть, потому что машина была сильно изуродована — Кто заменил данные? — спросил Джордж. Морель назвал фамилию. Джордж записал. — Посредник? Ещё одно имя. — Деньги? — Пришли тремя переводами. Через консультационную компанию, подрядчика команды и фонд. — Фонд семьи Дэмиана? Морель закрыл глаза. — Да. Одно короткое слово. Просто «да». Но оно прошло через меня сильнее удара. Да, тормоза меняли. Да, записи подделали. Да, деньги пришли через структуру, связанную с Дэмианом. Да, я не придумала. Да, машина перестала тормозить не из-за случайности. Меня резко затошнило. Не в переносном смысле, не от отвращения к услышанному. Желудок сжался настоящим болезненным спазмом, к горлу подступила горячая горечь, кухня поплыла перед глазами. Я почувствовала запах старого кофе слишком отчётливо, затем химического средства, дерева, влажной ткани собственной куртки всё сразу, слишком близко, будто органы чувств внезапно выкрутили на предельную мощность. В ушах зашумело. Стул отодвинулся, когда я попыталась встать. Колени сразу ослабли. Макс оказался рядом быстрее, чем я успела потерять равновесие. Его ладонь легла мне на локоть, вторая остановилась возле спины, удерживая на ногах. — Лиа? Я попыталась вдохнуть. Воздух не проходил глубже горла. Словно трахея заспазмировалась и из-за отека не давала пройти воздуху. Джордж тоже поднялся. Его лицо стало бледным, взгляд метнулся от меня к двери. — Открой, — сказал он Максу. — Я сам… — Не трогайте её, — резко произнёс Морель. Макс повернул к нему голову. Выражение его лица заставило Мореля мгновенно замолчать. — Даже не пытайтесь сейчас говорить ей, что делать. Я выдернула руку не потому, что не хотела помощи, а потому, что любое прикосновение вдруг стало невыносимым. Кожа горела, шрам за ухом пульсировал в такт сердцу, а перед глазами снова появлялась трасса фрагментами. Чертова несчастная педаль, потом поворот, а в конечном счете стена, в которую я впечалась на бешеной скорости. — Лиа, посмотри на меня, — сказал Джордж. Я не могла. Если бы посмотрела на него или на Макса, если бы увидела их страх, всё окончательно стало бы настоящим. Я сделала шаг к двери. Пол качнулся под ногами. Макс двинулся следом. — Мне надо выйти. и я вышла