Глава 20. Поездка 2.0

Примерно через полтора часа после того, как мы уехали от Мореля, меня снова начало мутить. Я после того как вышла больше не смогла зайти, просидела оставшиеся 30 минут на его мерзотно идеально выстриженной лужайке. Потом как оказалось, он еще очень многое рассказал Максу и Джорджу, отдал какие-то документы, подтверждающие его слова, попросил защиты за содействие. Но мне не хотелось его защищать, он этого не заслужил. Но я вспомнила робкую улыбку его дочки на фотографии и сердце ненадолго сжалось в сочувствии. Ладно, пофигу, пусть остается в безопасности, теперь другая проблема и единственное, что меня волновало, это почему Дэмиан так жесток со мной. Я могла бы понять, если бы дело касалось только гонок и формулы, можно было сделать так, чтобы я даже не смогла стартовать, но зачем устраивать такое ? Ведь он явно ожидал такого исхода.... В дороге меня начало мутить. Сначала едва заметно. В желудке появилось неприятное натяжение, будто он медленно сжимался вокруг всего, что я пыталась удержать внутри с момента нашего разговора. Все-таки сэндвич, который купил Макс был лишним. Потом к горлу подступил знакомый кислый привкус, ладони сделались влажными, а запах остывшего кофе, разлитого где-то в салоне, внезапно стал таким резким, что я перестала нормально дышать. Я опустила стекло на несколько сантиметров. В машину сразу ворвался холодный воздух, пахнущий дождём, мокрым асфальтом и выхлопом проезжавшего рядом грузовика. Лучше не стало. Наоборот, ветер ударил в лицо, заставив глаза заслезиться, а волосы полезли в рот. Макс покосился на меня. — Тебя опять тошнит? — Нет. Он посмотрел ещё раз. — Очень убедительно. — Просто душно. Макс ничего не ответил, но через несколько секунд перестроился в правый ряд. Навигатор тут же начал возмущённо пересчитывать маршрут, а я повернула к нему голову. — Ты куда? — На заправку. — Я не просила. — Знаю. — Макс. — Лиа, у тебя лицо сейчас зелёнее, чем логотипы некоторых моих бывших спонсоров. Мы остановимся. Спорить не было сил. Я откинулась на подголовник и закрыла глаза, но внутри сразу всплыла кухня Мореля: безупречно чистый стол, чашки на металлической подставке, негромкое щёлканье часов и его руки, лежавшие перед ним так спокойно, будто этими руками он не вмешивался в систему, от которой зависела моя жизнь. «Тормоза действительно меняли». Одно предложение, которое я столько лет хотела услышать. Одно предложение, после которого мне почему-то не стало легче. Наверное, я втайне рассчитывала, что правда подействует как лекарство: попадёт внутрь, найдёт нужное место, снимет воспаление, и я наконец перестану просыпаться от ощущения жёсткой педали под ногой. Что кто-нибудь подтвердит мои подозрения, и мир сразу встанет обратно на ось, с которой его сорвало в Монако. Что все вернется на круги своя. Но этого не произошло. Черт........ Вместо этого правда вошла в меня чем-то инородным и острым. Организм не понимал, как её принять, поэтому пытался вытолкнуть наружу вместе с кофе, водой и остатками того жалкого завтрака, который я съела по настоянию Макса. Он свернул на заправку и припарковался под навесом, потому что дождь буянил и шел неимоверно сильно. Поэтому и двигались обратно мы сильно медленнее. — Пять минут, — сказала я, уже открывая дверь. — Сколько потребуется. — Не надо идти за мной. — Я и не собирался. Я посмотрела на него с недоверием. — Правда? — Лиа, я могу переживать за тебя и при этом не сопровождать до женского туалета. Я человек сложный, многогранный. Обычно я бы ответила. Сейчас только выбралась из машины, захлопнула дверь и почти сразу пожалела, что встала так резко. Пространство качнулось, ноги на мгновение стали ватными, и пришлось остановиться, притворившись, будто я просто проверяю карманы. Макс уже расстегнул ремень. Я подняла ладонь. — Не надо. Он замер. Несколько секунд мы смотрели друг на друга через лобовое стекло. Наверное, он увидел, что я ещё держалась, потому что остался на месте, хотя выражение лица ясно говорило: стоило мне пошатнуться ещё раз, и плевать он хотел на мои просьбы и гордость. Джордж сидел сзади. За всю дорогу он произнёс не больше пяти предложений и сейчас смотрел на меня с тем же сдержанным беспокойством, которое старательно прятал. Наши глаза встретились, но он первым отвёл взгляд. Я пошла к зданию. Внутри было слишком тепло. Пахло выпечкой, дешёвой ванилью, кофе из автомата и озоном. За кассой скучала девушка, листая что-то в телефоне, оттуда негромко играла музыка, у витрины мужчина долго выбирал между двумя одинаковыми бутербродами, словно от этого решения зависела его дальнейшая жизнь. Всё вокруг оставалось болезненно нормальным. Люди покупали бензин, спорили о сдаче, выбирали шоколадки. А я несколько часов назад услышала, что кто-то сознательно изменил тормоза моей машины. Пф, всего лишь хотели меня убить и у них почти получилось. Ха-ха, но я жива и я в здравии. Судьба, сука, не так ли ? В туалете никого не было. Я закрылась в кабинке и некоторое время просто стояла, упираясь ладонью в стену. Желудок свело снова, но тошнить уже было нечем. Тело делало несколько мучительных попыток избавиться от того, что находилось не в желудке, и каждая отзывалась болью под рёбрами и жжением в горле. Когда спазм отпустил, я медленно опустилась на закрытую крышку унитаза, а потом вовсе на освежающий кафель. Колени дрожали. Хотелось позвонить Софии. Сказать, что Морель подтвердил всё. Услышать её голос, чёткий и собранный, заставляющий любую катастрофу на несколько минут превратиться в список конкретных действий. Но телефон лежал в кармане, а я не могла заставить себя достать его. Потому что тогда пришлось бы произнести это вслух. Что они изменили тормоза, что это было все подстроено. Я прижала ладони к лицу. В голове снова возник Морель. Его аккуратный дом. Семейная фотография на холодильнике. Банка печенья. Человек, который сделал то, что сделал, а потом продолжил жить: просыпался, принимал душ, покупал продукты, менял лампочки, поздравлял дочь с днём рождения. Возможно, однажды ругался из-за сломанной кофейной машины, раздражался на соседскую собаку или переживал, что опаздывает к стоматологу. Пока я лежала без сознания, он жил. Пока мама сидела возле моей кровати и ждала любого движения, он жил. Пока врачи объясняли, что никто не может обещать, какой я проснусь и проснусь ли вообще, он жил. Что я не только не смогу скорее всего ходить, а остаться парализованной вовсе. Но напомню, что судьба и жизнь полная сука. Это не помещалось внутри. Я поднялась и вышла к раковинам. Открыла холодную воду, подставила под неё руки, затем умылась. Один раз ледяной водой, пытаясь прийти в норму, не помогло, потом сделала ее еще более холодной и умылся второй, третий, четвертый и пятый раз. Вода стекала по подбородку и попадала за ворот толстовки, но я не останавливалась, будто могла смыть с лица выражение и осознание о собственной смерти. Хотелось смеяться, но я не могло издать и звука. В зеркале на меня смотрела женщина с бледной кожей, красными глазами и тёмными волосами, прилипшими к вискам. Шрам за ухом горел, хотя я даже не прикасалась к нему. — Ну и вид, — сказала я отражению. Голос прозвучал хрипло. Отражение, ожидаемо, ничего не ответило. Удивительно, почему же оно молчит ? Я вытерла лицо бумажным полотенцем и заставила себя выпить немного воды из бутылки, купленной по дороге. Желудок сразу протестующе сжался, желая вернуть все наружу, но вода осталась внутри. Нужно было возвращаться. Макс наверняка уже собирался войти и устроить поисково-спасательную операцию, не смущаясь табличкой на двери. Джордж, вероятно, сидел в машине и продолжал делать вид, что не следил за каждым человеком, выходившим из здания. Я задержалась у зеркала ещё на несколько секунд. Нужно поговорить с ним. Эта мысль появилась не впервые, но сейчас стала особенно навязчивой, я знаю, что утром была такая попытка и она не увенчалась успехом, как и вчерашняя, но.... После всего, что произошло у Мореля, его молчание ощущалось ещё тяжелее. Я не хотела, чтобы мы вернулись в отель, разошлись по разным номерам и продолжили существовать так, будто между нами образовалась дыра, которую лучше обходить по краю. Хотя он просил времени. Я это помнила. Но ожидание всегда давалось мне хуже любой боли. Пока человек молчал, мозг успевал построить сотню версий, и в каждой следующей я становилась всё хуже, а он всё дальше. Я вышла из туалета, купила новую бутылку воды и упаковку мятных конфет, надеясь, что они уберут мерзкий привкус во рту. Уже возле выхода заметила, что Макса в машине не было. Он стоял за зданием, под узким металлическим навесом, где курильщики обычно прятались от дождя. Рядом находился Джордж. Я увидела их раньше, чем услышала. Макс стоял, прислонившись плечом к стене, и держал в руках два бумажных стакана. Джордж находился напротив, засунув руки глубоко в карманы куртки. Капюшон был опущен, волосы растрепал влажный ветер и прилизал ливень. Они не видели меня: между нами оставался угол здания и высокая стойка с рекламой автомобильного масла. Я собиралась позвать их. Уже открыла рот. И в этот момент услышала голос Макса. — Ты долго собираешься делать вид, что всё нормально? Я остановилась. Джордж ответил не сразу. — Не начинай. — Кто-то должен. — Нет, не должен. — Ты не спал. Почти ничего не ел. В машине сидишь так, будто тебя везут на собственные похороны. — Очень деликатно. — Я пытался деликатно с четырёх утра. Не работает. — Почему именно сегодня все хотят со мной об этом поговорить ? В голосе Макса не было привычной насмешки. Он говорил тихо, почти устало, и это заставило меня не выйти сразу. Я сказала себе, что подожду только секунду. Что не хотела вмешиваться в их разговор и сейчас просто дам Максу закончить фразу, затем пошуршу пакетом или позову их. Но Джордж заговорил снова. — Что ты от меня хочешь? — Чтобы ты хотя бы признал, что тебе плохо. — Я признал. Стало лучше? — Мне нет. Но, возможно, тебе перестанет казаться, что ты обязан пережить это молча. Джордж коротко выдохнул. Я не видела его лица полностью, только профиль, но заметила, как напряглась челюсть. — У Лии сегодня хватает проблем без меня. Макс оттолкнулся от стены. — Это не соревнование. Её разговор с Морелем не отменяет того, что произошло между вами. — Я знаю. — Тогда почему ты снова пытаешься сделать себя максимально незаметным? — Потому что ей плохо. — Тебе тоже. — Не так. — Не надо сравнивать. Джордж отвернулся к парковке. По крыше навеса негромко стучали редкие капли, с дороги доносился ровный гул машин. — Макс, оставь. — Не оставлю. — Почему? — Потому что я вас обоих люблю и уже устал смотреть, как вы уничтожаете себя каждый своим способом. Джордж усмехнулся, но в этом звуке не было ничего весёлого. — Очень трогательно. — Можешь издеваться. Мне всё равно. — Я не издеваюсь. — Тогда скажи нормально. — Что именно? — Что тебя так ломает. Джордж резко посмотрел на него. — Ты правда не понимаешь? — Я хочу услышать от тебя, а не додумывать. Мне следовало уйти. Это уже не было случайно пойманной фразой. Я понимала, что разговор касается меня, что Джордж не выбрал бы говорить это в моём присутствии, и всё равно стояла за углом, прижимая бутылку к груди так сильно, что тонкий пластик начал сминаться под пальцами. Сделай шаг назад, пошевелись, в конечном итоге покажи, что ты здесь. Но тело не слушалось. Джордж опустил голову. Когда он заговорил, голос звучал глухо, словно каждое слово приходилось вытаскивать через сопротивление. — Я бы пережил, если бы она просто меня не любила. Сердце ударилось так резко, что мне стало больно. Макс молчал. — Правда, — продолжил Джордж. — Это было бы паршиво, но понятно. Она не обязана чувствовать ко мне то же самое. Никто никому такого не должен. Он провёл ладонью по затылку. — Я же видел, как она смотрела на Льюиса. Не вчера и не даже не после того видео, когда он ей писал. Намного раньше. Видел, как менялось её лицо, когда он входил в комнату. Как она пыталась делать вид, что ей всё равно, а потом весь вечер знала, где именно он находится. Я видел ее счастливую улыбку после прогулок с ним. Я перестала чувствовать холод. Даже тошнота исчезла, вытесненная чем-то другим, гораздо более тяжёлым. — Тогда почему ты ничего не сказал? — спросил Макс. — А что я должен был сказать? «Привет, Лиа, я заметил, что ты влюблена в другого, но, может быть, выберешь меня, потому что я чаще оказываюсь рядом»? — Нет. — Вот именно. Джордж усмехнулся снова, ещё тише. — Я бы пережил, что она выбрала его. Я бы даже постарался быть нормальным человеком. Не сразу, конечно. Сначала, наверное, ненавидел бы всех несколько недель. Но потом пережил бы. Потому что для меня намного важнее, чтобы она была счастлива, даже если не со мной. Он замолчал. Я слышала, как Макс переставил стакан с одной ладони в другую. Даже он, обычно не выдерживавший долгих пауз, не торопил. — Но не так, — произнёс Джордж. Два слова прозвучали почти спокойно. Именно поэтому вошли под рёбра так глубоко. — Не когда она приходит ко мне после него, разбитая настолько, что сама не понимает, что делает. Не когда я думаю… — Он оборвал фразу и на несколько секунд закрыл лицо ладонью. — Господи, я действительно подумал, что это что-то значит. Во мне появилась надежда, понимаешь ? Я действительно подумал, что у нее взаимные чувства ко мне. Макс едва заметно качнул головой. — Возможно, значило. — Не надо. — Я серьёзно. — Макс, она сама не знает, что именно это значило. Она сказала мне вчера. Я вспомнила заправку по дороге к Морелю. «Я не знаю». Слова, которыми я пыталась быть честной, теперь прозвучали его голосом и оказались гораздо жестче, чем тогда. — Я не обвиняю её, — продолжил Джордж. — Она не планировала этого. Не пришла с мыслью использовать меня и выбросить. Ей было плохо, я оказался рядом, и она потянулась к тому, что казалось безопасным. Он поднял глаза на Макса. — Вот только я не хочу быть для неё безопасным местом, куда она приходит переждать другого мужчину. Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не издать ни звука. Макс смотрел на него долго и внимательно. — Ты имеешь право злиться. — Я не злюсь. — Врёшь. — Хорошо. Злюсь. Но не только на неё. — А на кого ещё? — На себя. — За что? — За то, что позволил. — Ты не мог знать. — Мог. Впервые в его голосе появилась резкость. — Я всё видел, Макс. Знал, что между ними что-то есть. Понимал, почему она пришла. Просто на несколько минут решил поверить в удобную версию. Что она выбрала меня. Что, может быть, я всё это время был не просто человеком, который подаёт руку, когда она падает. Он отвернулся, но я успела увидеть выражение его лица. Там не было ярости, не было обидно, скорее был стыд за собственную надужду. — Не называй это глупостью, — сказал Макс. — А чем ещё это называть? — Тем, что ты любишь её. Джордж не ответил. А я наконец-то осознала что именно произошло... Я ему все это время нравилась. Я возненавидела себя еще сильнее. — Ты любишь её, — повторил Макс уже тише. — В этом нет ничего унизительного. — Очень удобно говорить человеку, которого не использовали вместо обезболивающего. Макс поморщился. — Она не считает тебя обезболивающим. — Я тоже не хочу так считать. — Тогда не решай за неё. — Я не решаю. Именно поэтому и прошу время. Потому что если она сейчас подойдёт и скажет, что я ей нужен, я не пойму, действительно ли нужен я или она просто снова боится остаться одна или же проявила жалость. От этих слов пальцы ослабли, и бутылка едва не выскользнула из рук. Мне хотелось выйти. Сказать, что он ошибался. Что он был важен не только в моменты, когда мне становилось плохо. Что я знала, как он пьёт чай, какие песни ненавидит, почему трёт большой палец о костяшку указательного, когда нервничает, и какой голос у него становился, когда он пытался убедить всех, что не переживает. Но это ничего не доказывало. Людей можно знать до мелочей и всё равно ранить. Можно любить их каким-то своим, неправильным способом и всё равно не дать того, чего они ждут. — Ты её очень любишь? — спросил Макс. Джордж опустил голову. Мне показалось, он не ответит. Что отшутится, разозлится или скажет Максу не лезть. Но прошло несколько секунд, и его плечи медленно опустились, словно он наконец перестал удерживать то, что и так давно было очевидно. — Слишком, — произнёс он. Без красивого признания, без надежды, что эти слова что-нибудь изменят. Просто как факт, с которым он устал бороться. У меня перехватило дыхание. Внутри что-то болезненно сжалось, но это не было тем светлым, тёплым чувством, которое, наверное, полагалось испытывать, когда узнаёшь, что тебя любят. Мне стало страшно. Потому что его любовь не требовала от меня немедленного ответа, не давила, не торговалась и не превращала заботу в долг. Он просто любил меня, стараясь не мешать мне любить другого. А я пришла к нему разбитой и позволила на несколько часов поверить, что выбрала его. Это было жестоко, даже если я не собиралась причинять боль. Возможно, особенно потому, что не собиралась. Я сделала шаг назад. Под подошвой хрустнула мелкая каменная крошка, но они не услышали. Тогда я подняла пакет и намеренно провела пальцами по пластику. Шорох получился слишком громким и неестественным, как у ребёнка, который пытается убедить взрослых, что только что вошёл в комнату. Макс повернул голову первым. Наши глаза встретились. По тому, как мгновенно изменилось его лицо, я поняла: он знал. Не мог определить, сколько именно я услышала, но понял достаточно. На секунду в его взгляде появилось что-то похожее на испуг. Потом он взял себя в руки и сделал выражение нейтральным, почти обычным. Джордж не повернулся. Возможно, тоже услышал шаги. Возможно, просто не мог сейчас посмотреть на меня. Я заставила себя выйти из-за угла. — Вы живы? — спросила я. Голос прозвучал удивительно нормально. Только немного хрипло после тошноты. — Пока да, — ответил Макс. Он внимательно посмотрел на бутылку в моей руке, на мокрые волосы у висков, на лицо. — Тебе лучше? — Немного. Это была ложь, но не совсем та, о которой он подумал. Джордж забрал у Макса один из стаканов. — Это тебе, — сказал Макс. — Чай. — Спасибо. Джордж всё ещё не смотрел на меня. Я стояла в нескольких шагах, прижимая к груди воду и мятные конфеты, и не знала, что делать с услышанным. Подойти? Извиниться? Сказать, что он не был заменой? Но любое слово сейчас выдало бы меня, а признаться, что я подслушала самый уязвимый разговор в его жизни, казалось ещё одной жестокостью. Поэтому я тоже промолчала. Мы пошли к машине втроём. Макс открыл её с брелока и сел за руль. Я заняла прежнее место рядом. Джордж снова устроился сзади, оставив между собой и моей спинкой больше пространства, чем требовалось. Двигатель завёлся. В салоне негромко заиграла музыка, которую никто из нас не слушал. Я посмотрела в боковое зеркало. Джордж сидел, повернувшись к окну, и держал стакан обеими руками, будто пытался согреться, хотя в машине было тепло. Теперь я знала. Не предполагала. Не выстраивала догадки из взглядов, случайных прикосновений и того, как он всегда оказывался рядом раньше остальных. Знала. И хуже всего было то, что он не требовал от меня ничего за эту любовь. Не пытался вызвать чувство вины, не использовал боль, чтобы привязать к себе, не заставлял выбирать. Он просто болел. Макса мы отвезли первым. К тому моменту дождь почти прекратился, но улицы всё ещё блестели под фонарями, отражая жёлтые окна гостиниц, красные стоп-сигналы и размытые вывески круглосуточных кафе. Вода собиралась вдоль бордюров тёмными лужами, дворники продолжали лениво двигаться по стеклу, хотя с неба падали уже только редкие капли, а в салоне все также пахло влажной одеждой, мятными конфетами и остывшим чаем Джорджа. Последние двадцать минут Макс почти не разговаривал. Возможно, устал. Возможно, наконец понял, что ни одна шутка не сумеет вытащить нас из того состояния, в котором мы возвращались после Мореля. А может, просто наблюдал за нами и ждал момента, когда можно будет вмешаться так, чтобы мы не вытолкали его из машины прямо на ходу. Когда навигатор сообщил, что мы прибыли, он припарковался возле входа в гостиницу, заглушил двигатель и несколько секунд продолжал сидеть, положив ладони на руль. — Мы приехали, — сказала я. — Я заметил. — Тогда почему ты не выходишь? — Собираюсь с силами. — Чтобы открыть дверь? Макс повернулся ко мне. Под глазами у него лежали тёмные тени, лицо казалось уставшим и каким-то непривычно взрослым. За весь день он ни разу не признался, насколько сильно его напугали слова Мореля, но я видела это в том, как он следил за дорогой, как постоянно проверял зеркало и как несколько раз, думая, что никто не замечает, смотрел на меня, будто убеждался, что я всё ещё сидела рядом и не исчезла. — Чтобы оставить вас вдвоём и не пожалеть об этом через десять минут, — ответил он. С заднего сиденья донёсся тяжёлый выдох. — Макс, — произнёс Джордж. — Нет. Я весь день был образцом тактичности. — У нас, видимо, разные представления о тактичности. — Тем не менее вы оба живы, никто не арестован, дом Мореля не горит. Я считаю, что прекрасно справился. Я отвернулась к окну, скрывая появившуюся улыбку. Макс расстегнул ремень, открыл дверь и вышел под навес. Мы с Джорджем остались в машине, но всего на несколько секунд. Макс закрыл дверь, сделал пару шагов в сторону гостиницы, затем остановился, развернулся и вернулся. Он наклонился к открытому окну с моей стороны. Сначала посмотрел на меня. Потом поверх моего плеча на Джорджа. Затем снова на меня. — Ладно, — сказал он. — Вы двое либо поговорите, либо я действительно начну вмешиваться в ваши жизни. — Ты уже вмешиваешься. — Нет. Пока я только предупреждаю. Настоящее вмешательство будет выглядеть гораздо хуже. Я составлю расписание разговоров, забронирую вам совместную терапию и буду лично проверять посещаемость. — Очень страшно, — пробормотал Джордж. — Так и задумано. — Макс… — Нет, Лиа. Даже не начинай. Вы сейчас оба выглядите так, будто вам срочно нужны сон, еда и специалист, который объяснит, почему молчание не является здоровым способом решать проблемы. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста. Я ожидала, что он улыбнётся, но Макс остался серьёзным. Повернулся к Джорджу и несколько секунд смотрел на него поверх спинки моего сиденья. — И ты, — сказал он уже тише. Джордж поднял глаза. — Что? — Не закрывайся совсем. На лице Джорджа ничего не изменилось, но пальцы, лежавшие на колене, медленно сжались. — Я не закрываюсь. Макс едва заметно покачал головой. — Я знаю, как выглядит человек, который пытается сделать так, чтобы никто не заметил, что ему плохо. В машине стало тихо. Джордж отвёл взгляд к окну. — Иди уже, — произнёс он. — Это не ответ. — Другого нет. Макс ещё некоторое время смотрел на него, потом тяжело выдохнул. — Ладно. Но если утром вы оба будете выглядеть ещё хуже, я вернусь к плану с терапией. — Спокойной ночи, Макс, — сказала я. — Вряд ли она будет спокойной, но спасибо. Он выпрямился, постучал костяшками пальцев по крыше машины и направился к гостинице. У автоматических дверей снова обернулся, будто хотел убедиться, что мы не начали убивать друг друга сразу после его ухода, затем всё-таки вошёл внутрь. Мы остались вдвоём. И вот тогда салон сделался слишком маленьким. Не театрально тесным, не наполненным красивым напряжением, которое можно было бы снять крупным планом под медленную музыку. Просто неудобным. Я слышала работу вентиляции, слабое потрескивание остывающего двигателя, собственное дыхание и то, как Джордж провёл большим пальцем по краю телефона. Между нами находились пустое водительское сиденье, подстаканник с двумя стаканами и слишком много вещей, которые мы не договорили. Джордж первым нарушил неподвижность. Вышел из машины, обошёл капот и сел за руль. От него вместе с холодным воздухом вошёл запах мокрого асфальта. Он захлопнул дверь, отрегулировал зеркало, хотя Макс почти не менял положение, и завёл двигатель. — Пристегнись, — сказал он. Я молча потянула ремень. Мы выехали с парковки. Первые несколько минут я смотрела в окно. Город за стеклом двигался привычно и равнодушно: люди заходили в рестораны, кто-то бежал под дождём, закрывая голову пакетом, возле бара смеялась компания, а на остановке женщина в светлом пальто держала за руку сонного ребёнка. Их обычность казалась почти неприличной после того, что я услышала у Мореля. Джордж смотрел на дорогу. Обе руки лежали на руле. Спина была слишком прямой, плечи напряжены, взгляд неподвижно удерживал полосу впереди. Он даже поворотники включал с такой сосредоточенностью, будто сдавал экзамен человеку, мечтавшему найти повод его провалить. Я несколько раз собиралась заговорить. Открывала рот, потом акрывала и так несколько раз. Пыталась придумать начало, которое не прозвучало бы глупо, эгоистично или слишком поздно. Прости? Мы уже говорили об этом. Я слышала ваш разговор? Этого я точно не могла сказать. Не сейчас. Возможно, никогда. Ты меня любишь? Хуже вопроса придумать было невозможно. Через семь или восемь минут молчание стало физическим. Оно давило на грудь, заставляло замечать каждое движение Джорджа, каждую его попытку чуть расслабить пальцы, каждое короткое напряжение челюсти. Слова стояли между нами плотной стеной, и чем дольше мы ехали, тем выше она становилась. Я не выдержала первой. — Джордж. Его руки чуть сильнее сжали руль. — М? — Можно поговорить? Он не ответил. Наверное подумал как же я его заебала и почему не могу послушать и понять, что он просто не хочет этого разговора сейчас. Лиа, научись ждать. Эгоистка ты хренова. За окном медленно проплыла ярко освещённая заправка. Свет полосой прошёл по его лицу, на секунду показав усталые глаза и тёмные круги под ними, затем снова исчез. — Джордж? Он выдохнул через нос. — Лиа, не надо. Никакой злости. Ни раздражения, ни привычного сарказма. Только усталость, от которой три коротких слова прозвучали почти как просьба не трогать место, где кожа ещё не успела затянуться. Я повернулась к нему. — Нет. Надо. — Почему обязательно сейчас? — Потому что потом ты снова скажешь, что не время. — Возможно, потому что сейчас действительно не время. Я тебе говорил уже об этом утром. Ты как истукан, словно специально не слышишь то, что я хочу до тебя донести — А когда оно будет? — Я не знаю. — Вот именно. Он коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ничего весёлого. — Значит, если я не могу назвать тебе точную дату, ты просто сама решишь, когда я обязан быть готов? Я сразу поняла, что начала неправильно. Впрочем, иначе у меня редко получалось. — Я не это имела в виду. — А что? — Я не могу продолжать делать вид, что ничего не происходит. — Я не прошу тебя делать вид. — Ты разговариваешь со мной так, будто мы едва знакомы. Джордж резко выдохнул и на несколько секунд прикрыл глаза, пока машина стояла на красном. — Потому что я пытаюсь ничего не испортить ещё сильнее. — Отстранённость тоже всё портит. — Тебе неудобно от того, что я отстранился? — Мне больно. Он повернул голову. Впервые с того момента, как сел за руль, посмотрел прямо на меня. Его взгляд был не холодным. Лучше бы холодным. Холод означал бы злость, а злость можно переждать или выдержать. В его глазах находилось только изнеможение человека, который несколько суток спал урывками и всё это время пытался вести себя правильно, хотя внутри у него не осталось ни одного правильного чувства. — Тебе больно? — спросил он. Я услышала, как это прозвучало. Не издевательски, а скорее растерянно, будто я сообщила ему что-то особенно несправедливое. А это и было что-то очень не справедливое. — Да. — Лиа, мне жаль, но я сейчас не могу ещё и сделать так, чтобы тебе было комфортно рядом с моей болью. Светофор переключился. Он снова посмотрел на дорогу. Я медленно отвернулась к окну. Заслужила. Каждое слово. Все оп фактам, но он даже мягок со мной, я бы на его месте поступила в разы хуже. И всё же внутри поднялось глупое сопротивление, это была не не злость на него, а паника от того, что он действительно мог отдалиться настолько, что однажды перестанет возвращаться. Что в один прекрасный Момент я проснусь и пойму, что никакого Джорджа нет в моей жизни. — Я знаю, что тебе больно, — сказала я тише. Джордж усмехнулся. — Спасибо, что заметила. Я закрыла глаза на секунду. — Я не хотела сделать тебе больно. — Знаю. — Правда не хотела. — Лиа, я знаю. — Тогда почему от этого вообще ничего не меняется? Он молчал несколько секунд. — Потому что намерение не отменяет того, что произошло. А если ты миллион раз извинишься не уберут осадок, который остался ! Макс говорил мне утром почти то же самое. Наверное, они успели обсудить это между собой, пока я лежала в кровати, пыталась не думать о Мореле и убеждала себя, что всё ещё контролирую хотя бы часть собственной жизни. — Я не использовала тебя специально. — Ты уже говорила. — Потому что мне важно, чтобы ты понял. — Я понял. — Тогда почему ты смотришь на меня как на чужую? На этот раз он ответил не сразу. Машина свернула на более тихую улицу. Дождь снова начал усиливаться, мелкими каплями рассыпаясь по лобовому стеклу. Дворники включились автоматически и на несколько секунд заполнили паузу ровным резиновым шорохом. — Потому что если я буду вести себя как раньше, — сказал Джордж, — то снова начну надеяться. Слова прозвучали спокойно, в них не было никакого обвинения. И именно поэтому сердце ухнуло вниз так резко, будто внутри оборвалось что-то, удерживавшее его на месте. Джордж смотрел прямо перед собой. — А я больше не хочу надеяться, Лиа. Мне захотелось попросить его остановить машину. Открыть дверь, выйти под дождь и пойти куда угодно, лишь бы не сидеть рядом с человеком, который вынужден защищаться уже не от обстоятельств, не от Дэмиана и не от собственного прошлого. От меня. Я прижала ладонь к животу, где после Мореля всё ещё жила тупая тошнота. — Я не хочу, чтобы ты перестал быть собой рядом со мной. — А я не хочу каждый раз принимать твою близость за что-то, чем она не является. Ответ пришёл слишком быстро, будто он повторял его внутри не первый час. — Ты для меня не чужой. — Я знаю. — Тогда не веди себя так, будто я ничего для тебя не значу. Джордж коротко покачал головой. — Ты значишь слишком много. В этом и проблема. После этого мы замолчали. Мне больше нечего было сказать, не скатившись в просьбу, которая сделала бы всё ещё хуже. Я могла попросить его не уходить, не меняться, продолжать быть рядом, продолжать любить меня достаточно тихо, чтобы я могла принимать эту любовь и не отвечать тем же. От одной этой мысли стало стыдно. До моей гостиницы оставалось несколько минут. Я смотрела на мокрое стекло и пыталась не плакать. Не потому, что считала слёзы слабостью, а потому, что это был бы окончательно мерзкий поворот: сначала разбить человеку сердце, а потом заставить его успокаивать тебя из-за того, что тебе тяжело видеть последствия. Джордж въехал на парковку, остановился возле входа и оставил двигатель включённым. Машина продолжала тихо вибрировать под нами. Воздух из вентиляции обдувал лобовое стекло. За автоматическими дверями гостиницы сидел ночной администратор и что-то печатал на компьютере. — Ладно, — сказал Джордж. — Иди отдыхай. Я не двинулась. Он подождал. — Лиа. — Нет. — Что «нет»? — Я не уйду вот так. Джордж прикрыл глаза и потёр переносицу двумя пальцами. Он устал от меня. — Пожалуйста. Не сегодня. Он действительно был на грани. На той, где человек уже не может позволить себе ни одной дополнительной эмоции, потому что даже самая маленькая станет последней каплей. Мне следовало открыть дверь, пожелать спокойной ночи, даать ему то пространство, о котором он просил. Но внутри меня всё сопротивлялось этому с отчаянной силой ребёнка, которого снова собирались оставить одного в комнате, не объяснив, вернутся ли вообще. — Тогда можно хотя бы честно? — спросила я. Джордж медленно опустил руку. — А честно тебе понравится? — Скорее всего, нет. — Тогда зачем? — Потому что я устала додумывать. Он посмотрел на меня. — А я устал объяснять тебе то, что ты и так понимаешь. — Возможно, я понимаю неправильно. Несколько секунд он молчал. Потом неожиданно ударил ладонью по рулю так, что машина издала свой противный звук, напугав перебегавших мимо нас людей, скорее от бессилия, чем от злости. — Мне пиздец как больно, Лиа. Без метафор и попытки подобрать слова, которые не ранят меня слишком сильно. Просто правда. ТЫ хотела правду ? Ты ее получила, нрубую, уставшую, наконец вырвавшуюся наружу правду. Я замерла. Джордж сглотнул и отвернулся к лобовому стеклу. — Мне больно, потому что я тебя люблю. Давно. Настолько давно, что уже даже не помню, в какой момент это перестало быть просто дружбой и превратилось во всё вот это. Он неопределённо повёл рукой между нами. — И я понимаю, что это моя проблема. Ты ничего мне не обещала. Не обязана была однажды проснуться и решить, что Джордж Рассел любовь всей твоей жизни. Несмотря на всё, из меня вырвался короткий нервный смешок. Он тоже едва заметно усмехнулся. На секунду. Потом выражение снова погасло. — Но знаешь, что действительно унизительно? — продолжил он. — Даже после всего я всё равно первым делом замечаю, что ты не ела. Думаю, взяла ли лекарства, не трогаешь ли снова шрам, не собираешься ли исчезнуть ночью на мотоцикле. Я пытаюсь злиться, а потом вижу, что у тебя дрожат руки, и вся злость куда-то девается. У меня защипало глаза. — Джордж… — Нет. Ты просила честно. Дай мне хотя бы один раз сказать до конца. Я кивнула. Он сжал челюсть, собираясь с мыслями. — Я бы пережил, если бы ты просто выбрала Льюиса. Было бы больно, но это хотя бы понятно. Люди не обязаны любить друг друга взаимно. Я бы отступил, какое-то время вёл себя как мудак, ненавидел бы его за лицо, голос и всё остальное, а потом, наверное, привык. Может быть мы пару раз столкнулись на трассе, но я бы привык.... — За лицо? — Неважно. Я не удержалась и вытерла выступившую слезу тыльной стороной ладони. — Но ты пришла ко мне после того как узнала правду, — продолжил Джордж. — И я позволил себе поверить, что в этот раз ты пришла именно ко мне. Не потому, что тебе было страшно, одиноко или хотелось забыть кого-то другого. А потому что нужен был я. Голос у него дрогнул. Совсем немного, но я услышала. — А потом понял, что, возможно, просто оказался ближайшим человеком, которому ты доверяла достаточно, чтобы развалиться у него на руках. — Ты не был просто ближайшим человеком. — Тогда кем я был? Я открыла рот. И не нашла ответа, который одновременно был бы честным и не причинял ему ещё больше боли. Джордж увидел это. Медленно кивнул. — Вот. — Нет, подожди. — Не надо придумывать ответ ради меня. — Я не придумываю. — Тогда скажи. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается паника. Он был Джорджем. Моим Джорджем, хотя я больше не имела права думать о нём в таких собственнических формулировках. Человеком, который знал обо мне слишком много, приходил раньше остальных, оставался дольше всех, вытаскивал меня из срывов и никогда не просил ничего взамен. Я любила его. Только не так, как он любил меня. И никакое количество благодарности, нежности или вины не могло превратить одну любовь в другую. — Ты мне очень дорог, — сказала я. Он опустил взгляд. — Я знаю. — Это не пустые слова. — Я знаю. — Но… — Не продолжай. — Я должна. — Нет. Я и так знаю, что будет после «но». В груди что-то болезненно сжалось. — Мне так стыдно. Джордж быстро покачал головой. — Не надо. — Надо. Я повернулась к нему всем корпусом, насколько позволял ремень. — Я тогда была разбита. Злая, напуганная, униженная тем видео с Льюисом и какой-то девушкой и вообще не понимала, что делаю. Это не оправдание. Я знаю. Но я правда не думала о том, что могу сделать больно ещё и тебе. — Именно это и больно, Лиа. Я замолчала. Он произнёс это без упрёка. Просто объяснил Я не думала о нём. Не в тот момент. И никакая последующая забота не могла изменить этого факта. — Прости меня, — сказала я. — Правда. Мне очень жаль. Джордж смотрел в лобовое стекло. Дождь усиливался, дробно ударяя по крыше и растекаясь по окнам. Лицо его отражалось в стекле поверх огней гостиницы — бледное, уставшее, словно он за этот день постарел на несколько лет. — Я знаю, — ответил он. От его спокойствия стало ещё хуже. Он даже сейчас не пытался заставить меня страдать. Не говорил, что я ужасная, не требовал обещаний, не использовал признание как повод получить от меня то, чего я не могла дать. Просто принимал извинение, которое ничего не исправляло. Я потянулась к двери. Пальцы легли на ручку. Но я не нажала. — Можно я останусь ещё минуту? Джордж закрыл глаза. — Лиа… — Пожалуйста. Я ничего больше не буду спрашивать. Просто одну минуту. Он долго молчал. Настолько долго, что я уже решила выйти и нажала на ручку, но затем он едва слышно произнёс: — Ладно. Я расстегнула ремень. Сначала просто повернулась к нему, не понимая, что делать дальше. После таких разговоров любое прикосновение могло выглядеть как обещание. Как попытка утешить человека той же близостью, которая и стала причиной его боли. Но оставить его сидеть так тоже оказалось невозможно. — Можно? — спросила я. Джордж понял, о чём речь. Его лицо на секунду болезненно изменилось, но он кивнул. Я придвинулась ближе и осторожно обняла его за плечи. Не так, как раньше, когда прикосновения между нами не требовали разрешения. Сначала почти не касаясь, оставляя ему возможность отстраниться. Он замер. Всё тело напряглось под моими руками, словно он не ожидал, что я действительно подойду, хотя сам только что разрешил. Несколько секунд Джордж сидел неподвижно. Потом тяжело выдохнул и опустил голову мне на плечо. Наверное, слишком устало, он вложил в это всю свою усталость. Как человек, который слишком долго держал спину прямо и наконец позволил себе согнуться. Я прижала его крепче. Провела ладонью по волосам. — Ты ужасная, — пробормотал он куда-то в ткань моей толстовки. Я нервно усмехнулась сквозь слёзы. — Знаю. — Просто кошмарная. — Угу. — И упрямая. — Это уже не новость. Его дыхание дрогнуло, и сначала я подумала, что он смеётся. Потом почувствовала, как слегка трясутся его плечи. Совсем немного. Он слегка плакал. Я ничего не сказала. Только продолжала держать. Через несколько секунд всё-таки прошептала: — Я рядом. Джордж молчал. Потом выдохнул: — В этом и проблема. Сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Потому что я действительно была рядом. Достаточно близко, чтобы давать ему надежду. Достаточно далеко, чтобы никогда её не оправдать. Мы сидели так дольше, чем планировали. Минута закончилась, потом ещё одна, но ни он, ни я не отстранились. Снаружи лениво шуршал дождь, возле входа хлопнула автомобильная дверь, по парковке медленно проехало такси. Мир продолжал жить обычной жизнью, а мы застряли в узком пространстве между «слишком поздно» и «слишком важно, чтобы сейчас уйти». Джордж постепенно перестал дрожать. Его дыхание стало ровнее, хотя голова всё ещё лежала у меня на плече. — Я сейчас чувствую себя максимально жалко, — сказал он. — Неправда. — Лиа, я буквально морально разваливаюсь в припаркованной машине. — Если тебе станет легче, я последние несколько лет занимаюсь примерно тем же. Иногда ещё и на ходу. Он тихо хмыкнул. Первый почти нормальный звук за весь день. — Очень вдохновляюще. — Я стараюсь поддержать. — Отвратительно получается. — Спасибо. Через некоторое время он всё-таки отстранился. Просто поднял голову, чтобы посмотреть на меня. Глаза у него были красными, ресницы слиплись от влаги, которую он наверняка хотел выдать за усталость, и мне потребовалось всё самообладание, чтобы не потянуться снова и не начать исправлять то, что исправить было невозможно. — Ты не обязана сидеть здесь из чувства вины, — сказал он. Я нахмурилась. — А если я не из-за него? Джордж посмотрел скептически. Очень узнаваемо. — Тогда почему? Вопрос оказался сложнее, чем должен был. Как объяснить человеку, что он важен настолько, что его боль отзывается внутри физически, но при этом сердце всё равно тянется в другую сторону? Что можно любить кого-то глубоко, нежно, преданно и всё же не так, как ему нужно? Отвратительно несправедливая конструкция. — Потому что ты мне очень важен, — сказала я. — И потому что мне плохо от того, что плохо тебе. Джордж слабо усмехнулся. — Очень неудачная формулировка для человека, который в тебя влюблён. — Джордж. — Я шучу, — быстро произнёс он. — Правда. Видишь? Я ещё способен. Я ткнула его пальцами в плечо. — Идиот. — Да. В машине снова стало тихо. Но теперь молчание не давило так сильно. Оно стало усталым, выдохшимся после разговора, в котором наконец перестали прятать самые неприятные вещи. Джордж провёл ладонью по лицу. — Знаешь, что самое тупое? — Что? — Я действительно пытался тебя разлюбить. Я моргнула. — Серьёзно? — Угу. — И как успехи? Он медленно обвёл рукой пространство машины, затем указал сначала на меня, потом на себя. — Судя по тому, что ты сидишь здесь, а я всё ещё думаю, не холодно ли тебе и не нужно ли принести что-нибудь от тошноты, то ужасные. Я закрыла лицо ладонью. — Господи. — Мне тоже стыдно. — Тебе не должно быть стыдно. — Лиа, я всерьёз ревновал к человеку, который присылает тебе сообщения из аэропортов. Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, всё ещё сквозь остатки слёз. — Это действительно звучит немного жалко. — Спасибо. Наконец-то честная поддержка. — Ты сам начал. — И сразу пожалел. Уголок его рта поднялся. Я смотрела на него и чувствовала одновременно облегчение и вину. Джордж снова становился собой, но не потому, что боль исчезла. Он просто на несколько минут перестал прятать её за молчанием. Телефон в кармане завибрировал. Один раз, потом снова. Я не обратила внимания. За день он почти не замолкал: София отправляла уточнения по Морелю, Макс проверял, не убили ли мы друг друга после его ухода, приходили сообщения от команды и журналистов, которым я не собиралась отвечать. Телефон завибрировал в третий раз. Джордж опустил взгляд к карману моей куртки. — Возможно, это София. — Она знает, что мы доехали. — Макс? — Он бы позвонил. — Тогда лучше проверить. Я не хотела разрушать момент экраном, уведомлениями и внешним миром, который всё это время терпеливо ждал за дверями машины. Но Джордж был прав. После Мореля игнорировать сообщения могло быть опасно. Мало ли он сдал нас Дэмиану и он решил вновь как-нибудь убить сою психику. Я достала телефон. В верхнем углу всё ещё горел значок беззвучного режима. Я включила его ещё утром, перед поездкой, чтобы не отвлекаться во время встречи, и с тех пор так и не вернула звук. — Он всё это время был беззвучным? — спросил Джордж. — Видимо. — Макс тебя убьёт. — Пусть встанет в очередь. Я провела пальцем по экрану и убрала беззвучный режим. Телефон почти сразу ожил. Сначала раздался один сигнал. Затем второй, третий, четвёртый и мне показалось, что он никогда не успокоит я. Уведомления начали появляться одно за другим, заполняя экран, словно устройство всё это время сдерживало дыхание и теперь наконец получило разрешение вывалить на меня всё сразу. Большая часть была от Льюиса. Его имя повторялось снова и снова. Льюис: Ты где? София сказала, что вы уехали по делу. Пожалуйста, просто скажи, что ты в безопасности. Я не хочу давить. Мне нужно знать, что с тобой всё нормально. Лиа, ответь хотя бы одним словом. Дальше шли пропущенные вызовы. Пять штук от него. Потом ещё сообщения. Макс не отвечает. Я не понимаю что случилось и почему ты мне не отвечаешь. Лиа, прошу, поговори со мной. Ответь... Это не про нас. Просто дай знать, что ты жива. Последнее пришло совсем недавно. Я начинаю по-настоящему переживать. Пожалуйста. Внутри всё болезненно перевернулось. Имя Льюиса светилось на экране между нами, слишком ярко и неуместно после признания Джорджа. Я инстинктивно заблокировала телефон, но было поздно. Джордж успел увидеть. Разумеется, увидел. Его лицо почти не изменилось. Только взгляд задержался на погасшем экране на секунду дольше, чем требовалось. — Он писал весь день? — спросил он. — Похоже на то. — И звонил. — Да. — Ты ему ничего не сказала? Я покачала головой. — Я не знала, что говорить. Джордж отвернулся к лобовому стеклу. На мгновение между нами снова возникло прежнее напряжение. Я представила, как это выглядело для него: он только что признался, что любит меня, позволил увидеть себя разбитым, а в моей руке тут же появился телефон, заполненный сообщениями от человека, которого я любила иначе. — Прости, — сказала я автоматически. Джордж нахмурился. — За что? — За это. — За то, что он тебе пишет? — За то, что ты увидел именно сейчас. — Лиа, перестань извиняться за существование Льюиса. — Очень легко сказать. — Мне тоже нелегко. Он произнёс это спокойнее, чем я ожидала. Потом повернулся ко мне. — Ответь ему. Я решила, что ослышалась. — Что? — Напиши, что ты в безопасности. — Джордж… — Он явно не знает, где ты была. Судя по сообщениям, думает уже невесть что. — Я не могу сейчас разговаривать с ним. — Я не говорю, что ты должна немедленно признаться ему в любви и обсудить ваши отношения. Я поморщилась. — Отлично сформулировано. — Зато понятно. — Ты правда сейчас советуешь мне поговорить с Льюисом? Уголок его рта дёрнулся в грустной усмешке. Он как будто сам не верил, что это говорит. — Поверь, я сам поражён собственной зрелостью. — Ты не обязан. — Знаю. — Тогда зачем? Джордж некоторое время молчал. Посмотрел на мои пальцы, всё ещё сжимавшие телефон, затем снова на меня. — Потому что молчание уже причинило достаточно вреда. Я не ответила. — Ты избегаешь его, потому что боишься услышать что-то неприятное, — продолжил он. — Или сказать что-то, после чего всё изменится. Я понимаю. Но когда ты исчезаешь, люди начинают додумывать за тебя. Эти слова относились не только к Льюису. Мы оба это понимали. — А если я не знаю, чего хочу от него? И как я могу общаться после ?... — Тогда так и скажи. И ты не думала, что это может быть очередная манипуляция от Дэмиана ? И судя по тому, что он узнал от Софи, и по тому, что она ему что-то рассказала, то точно не все чисто — Это не так просто. — Нет. Но честность редко простая. Я посмотрела на экран. — Он может сделать мне больно. — Может. — Очень поддерживающе. — Ты просила честно. Джордж чуть помедлил. — Но он уже важен тебе. Игнорирование этого не защитит ни тебя, ни его. Только сделает всё грязнее. Мне захотелось спросить, как он вообще мог говорить такое после всего, что только что признал. Как мог подталкивать меня к человеку, из-за которого отчасти и оказался сейчас разбитым. — Почему ты мне помогаешь? — спросила я. Он отвёл взгляд. — Потому что люблю тебя. Ответ прозвучал тихо и буднично, словно не был признанием, а просто объяснял очевидное. — И потому что не хочу, чтобы ты снова пришла ко мне разбитая из-за разговора, которого можно было не избегать неделями. Фраза ударила точно, но в ней не было жестокости. Он говорил мне правду, которую я просила, За что боролась, на то и напоролась. Ха-ха — Я не приду к тебе так снова, — сказала я. — Хорошо. — Не потому, что ты мне безразличен. — Я знаю. — А потому что не хочу больше делать из тебя место, куда можно спрятаться. Джордж кивнул. — Спасибо. Я разблокировала телефон. Открыла переписку с Льюисом. Последнее сообщение всё ещё висело перед глазами: Я начинаю по-настоящему переживать. Пожалуйста Пальцы несколько секунд оставались неподвижными над клавиатурой. — Что написать? — спросила я, прежде чем поняла, насколько абсурдно это звучало. Джордж повернул ко мне голову. — Ты сейчас серьёзно просишь меня помочь ответить мужчине, которого я пытаюсь не ненавидеть? — Немного. — Ты действительно ужасная. — Мы это уже установили. Он тяжело вздохнул, но в глазах на секунду мелькнуло что-то живое. — Напиши правду. Что ты в безопасности. Что день был тяжёлый и ты не могла ответить. Остальное скажешь потом. Я набрала:

Я в безопасности. Прости, телефон был без звука. Сегодня произошло кое-что важное, и я пока не могу нормально об этом говорить.

Посмотрела на текст. Джордж заметил, что я не отправляю. — Что? — Звучит холодно. — Ты просила не романтическую консультацию. — Я вообще не просила консультацию. — Пять секунд назад буквально попросила. Я добавила: Я не игнорировала тебя специально. Потом стёрла. Написала снова:

Спасибо, что переживал.

— Отправляй, — сказал Джордж. Я посмотрела на него. — Ты уверен? Он слабо улыбнулся. — Нет. Но отправляй. Я нажала на кнопку. Сообщение ушло. Ответ пришёл почти сразу, словно Льюис всё это время держал переписку открытой. Слава богу. Следом: Тебе нужна помощь? И ещё одно: Я могу приехать. Без разговоров, если ты не готова. Просто скажи. Я могу просто постоять рядом, если тебе от этого станет легче Я прочитала сообщения и почувствовала знакомое тепло под рёбрами. Мне захотело улыбнуться от этого сообщения. Джордж смотрел не на экран, а на моё лицо. И, наверное, увидел достаточно. — Поговори с ним, — сказал он. — Не сегодня. — Не обязательно сегодня. — А если всё закончится плохо? Он немного пожал плечами. — Тогда хотя бы закончится честно. Я опустила телефон. — Ты ненормальный. — Почему? — Потому что сидишь здесь, говоришь, что любишь меня, а потом советуешь разобраться с другим мужчиной. Джордж ненадолго прикрыл глаза. — Я не святой, Лиа. Часть меня очень хочет, чтобы он оказался идиотом, всё испортил и навсегда исчез из твоей жизни. — Уже честнее. — Но другая часть знает, что ты смотришь на него так, как никогда не смотрела на меня. Я сразу отвела взгляд. — Прости. — Не извиняйся. — Ты продолжаешь говорить это так, будто от извинений тебе хуже. — Сейчас да. — Почему? — Потому что каждое твоё «прости» звучит так, будто ты виновата в том, что не любишь меня правильно. Я сжала телефон в ладони. — А ты не считаешь, что я виновата? — За ту ночь да. За чувства нет. Он произнёс это не сразу. Сначала задумался, словно разделял внутри два вида боли, которые долго существовали одним тяжёлым комком. — Ты не обязана отвечать мне тем же. Но обязана больше не использовать мою любовь против меня, даже случайно. — Не буду. — И не исчезай. В его голосе снова не было шутки. — Даже если разговор с Льюисом окажется ужасным. Даже если Морель передумает. Даже если Дэмиан начнёт действовать. Не решай однажды утром, что единственный способ защитить всех снова пропасть. Я медленно кивнула. — Не исчезну. — Ты уже обещала однажды. — Знаю. — И всё равно исчезла. — Знаю. Джордж смотрел на меня внимательно, будто пытался понять, чем нынешнее обещание отличалось от прежнего. Правда состояла в том, что я сама не знала. Люди любят уверенно обещать вещи, пока не наступает момент, когда страх снова начинает говорить громче всего остального. — Я не могу доказать это сейчас, — сказала я. — Но постараюсь не принимать такие решения за вас. — Уже что-то. Телефон снова завибрировал. Просто напиши, когда будешь готова. Я не буду давить. Я заблокировала экран. — Он дал тебе время? — спросил Джордж. — Да. — Умный. — Ты звучишь разочарованно. — Очень. Я рассчитывал хотя бы на одну серьёзную ошибку. Но он похоже не готов на ошибки Я рассмеялась. На этот раз свободнее. Джордж тоже улыбнулся, хотя в его взгляде всё ещё оставалась боль. Снаружи дождь уже стучал по крыше сильнее. Возле входа остановилась другая машина, выпустила пару с чемоданами и уехала. Мы по-прежнему сидели на парковке, будто не решались вернуться в мир, где придётся снова быть отдельными людьми, а не двумя уставшими телами в тёплом салоне. — Тебе нужно поспать, — сказал Джордж. — Тебе тоже. — Я хотя бы попытаюсь. — Врёшь. — Да. Я посмотрела на гостиницу. Потом на него. — Пойдём? Он заглушил двигатель. Дождь сразу стал громче, потому что исчез тихий гул машины. Мы вышли. Джордж обошёл капот и, словно ничего между нами не изменилось и одновременно изменилось абсолютно всё, открыл мне дверь. Я уже стояла рядом, поэтому жест получился бессмысленным, но от этого только сильнее напомнил прежнего его внимательного к мелочам даже тогда, когда внутри рушилось что-то большое. — Спасибо, — сказала я. — Не привыкай. — Поздно. До лифта мы дошли молча, он решил меня проводить, мне стало неловко, но и отговаривать ся его не стала, потому что знала, что это бессмысленно. Но теперь это не было плохое молчание. Не та плотная, колючая пустота, с которой началась наша поездка. Скорее усталое пространство после разговора, где всё наконец лежало открыто и не требовало немедленного решения. Лифт поднял нас на мой этаж. Пока двери ехали вверх, я видела наши отражения в зеркальной стене: я бледная, с растрёпанными волосами и телефоном, который всё ещё сжимала в руке и Джордж помятый, красноглазый, слишком высокий для тесной кабины и всё ещё стоявший чуть ближе, чем требовалось. У двери номера я достала карту. Рука дрогнула, и замок не сработал с первого раза. Джордж ничего не сказал. Просто подождал. Когда загорелся зелёный индикатор, я положила ладонь на ручку, но не открыла. После таких разговоров совершенно непонятно, как люди должны расходиться. «Спокойной ночи» звучало издевательски. «Спасибо» слишком мало. «Прости» он больше слышать не хотел. Я повернулась. — Джордж… — М? Я шагнула вперёд и снова обняла его. На этот раз без вопроса, но медленно, оставляя возможность отстраниться. Он замер лишь на мгновение, затем обнял в ответ. Осторожно, словно боялся прижать слишком крепко и снова принять близость за то, чем она не являлась. Его подбородок лёг мне на макушку. — Спасибо, что остался, — сказала я в ткань его худи. Он долго молчал. — Я всегда остаюсь, — ответил наконец. — В этом моя проблема. У меня снова сжалось сердце. — Это не проблема. — Для меня иногда очень даже. Я закрыла глаза. Телефон между нами снова коротко завибрировал, и я почувствовала, как Джордж тоже это заметил. Но он не отстранился и ничего не сказал. — Я правда тебя люблю, — прошептала я. Он застыл. Всего на секунду. Потом его ладонь медленно прошла по моей спине и остановилась между лопаток, сжав чуть сильнее, словно это были прощальные объятия. — Я знаю. Пауза. И уже совсем тихо, с грустной усмешкой: — Просто не так я хочу и не тем способом. Слова всё равно добили, хотя я знала, что именно их услышу. Потому что он не пытался сделать мне больнее. Не обесценивал то, что я чувствовала, и не говорил, что моя любовь ничего не стоит, раз она не совпадает с его. Просто называл разницу, которую мы оба больше не могли игнорировать. Мы разошлись через пару минут. Я открыла дверь, вошла в номер и уже собиралась закрыть её, когда услышала за спиной: — Лиа? Я выглянула в коридор. Джордж стоял в нескольких метрах. Усталый, помятый, всё ещё немного разбитый, но уже не прятавшийся за полным безразличием. — Что? Он посмотрел на телефон в моей руке. Потом снова на меня. — Ответь ему завтра. Я слабо улыбнулась. — Хорошо. Джордж кивнул, но не ушёл сразу. — И ещё. — Что? — Я правда рад, что ты жива. Он развернулся раньше, чем я успела ответить. И тогда я расплакалась. Я ещё долго стояла в дверях, наблюдая, как он идёт по коридору, засунув руки в карманы и немного опустив плечи. Потом скрылся за поворотом. А слезы текли все также беззвучно, если бы я могла забрать всю его боль себе, я была бы очень счастлива.. Телефон снова завибрировал. Льюис не звонил. Просто написал: Я все равно рядом, Лиа, даже если ты этого не хочешь. Я всегда на твоей стороне Два слова. Я вошла в номер и закрыла дверь. Впервые за долгое время я понимала одну особенно неприятную вещь: иногда тебя любят так сильно, что это почти страшно. Один человек любит, оставаясь рядом даже тогда, когда должен бы уйти. Другой ждёт по ту сторону экрана и не требует ничего, кроме ответа. А ты стоишь между ними со своей сломанной способностью различать любовь, вину, благодарность и страх и понимаешь, что никогда не сможешь вернуть каждому столько же. Даже если очень хочешь больше никому не сделать больно.