Глава 22. Монреаль

Знаете, что самое сложное в тайных отношениях? Это даже не прятаться от журналистов, которые умеют распознать роман по двум людям, одновременно вышедшим из одного лифта. Не удалять сообщения с экрана блокировки, не переименовывать контакт и даже не просчитывать, сколько минут должно пройти между вашим появлением в паддоке, чтобы никто не успел сопоставить время. Самое сложное думаю не выглядеть так, будто вы прячетесь. Обычный человек, которого никто не разыскивает с камерой, спокойно выходит из машины, оглядывается, поправляет одежду, проверяет телефон. Человек, скрывающий отношения, делает всё то же самое, только каждое движение внезапно приобретает значение. Ты слишком быстро отвернулся. Слишком долго смотрел на одну дверь. Почему улыбнулась, если никто ничего смешного не сказал? Почему Льюис приехал через четыре минуты после тебя? Почему его машина стояла на той же подземной парковке? Почему на твоём стакане кофе надпись из кофейни возле его отеля? Наверное, если ты пытаешься не вести себя подозрительно, то немедленно превращаешься в самого подозрительного человека на планете. Мы встретились в половине шестого утра на служебном этаже отеля, куда нормальные постояльцы не заходили, потому что нормальным постояльцам не приходило в голову покидать здание через коридор для персонала, кухню и подземный въезд для поставщиков. Я ждала возле металлической двери между тележкой с чистым бельём и ящиками воды, чувствуя себя участницей операции, организованной людьми, посмотревшими слишком много плохих шпионских фильмов. Льюис появился из-за поворота в тёмной толстовке, кепке и очках. На улице ещё толком не рассвело. — Очки серьёзно помогают, — сказала я вместо приветствия. — Никто не догадается, кто ты. Особенно внутри здания в пять утра. — Доброе утро и тебе. — Я просто говорю, что теперь ты выглядишь не как Льюис Хэмилтон, а как Льюис Хэмилтон, который пытается выглядеть не как Льюис Хэмилтон. Он снял очки и убрал их в карман. — Так лучше? — Намного. Теперь тебя выдаёт только лицо. Он улыбнулся и подошёл ближе, но не прикоснулся сразу. После нашего разговора на закрытом треке он вообще стал осторожнее со мной, будто каждое движение сначала пропускал через внутреннюю проверку: можно ли, не испугаюсь ли я, не передумаю ли, не отступлю ли на шаг, оставив его с вытянутой рукой. Иногда эта бережность согревала. Иногда заставляла ненавидеть себя за то, что я вообще приучила его быть со мной настолько осторожным. Но я любила Льюиса. Любила да все, что он делала, как поступал и что давал. — Привет, — произнёс он уже тише. — Привет. Он коснулся пальцами моей щеки, наклонился и быстро поцеловал. Никакой красивой сцены на рассвете не случилось: за стеной гремела посуда, где-то работала промышленная вытяжка, от двери кухни тянуло выпечкой и моющим средством, а я стояла, прижавшись спиной к коробкам с минералкой, и пыталась не улыбаться как идиотка. Получалось плохо. — Ты так смотришь, будто мы совершаем преступление, — сказал Льюис. — С учётом того, сколько усилий потребовалось, чтобы просто вместе сесть в машину, я начинаю подозревать, что да. — Я предлагал выйти через главный вход. — И через семь минут получить фотографию на всех страницах с подписью: «Льюис Хэмилтон и Лиа Морро провели ночь вместе». — Мы не проводили ночь вместе. — Это никогда не мешало журналистам. Он хотел ответить, но его взгляд опустился к моей ноге. Я стояла, чуть сильнее перенеся вес на левую сторону, и сама этого не замечала, пока Льюис не заметил за меня. — Как колено? — Прекрасно. — Лиа. — Что? — Это слово у тебя означает примерно двенадцать разных состояний. От «ничего не болит» до «кость торчит наружу, но я решила пока никому не говорить». Я выпрямилась и демонстративно перенесла вес на повреждённую ногу. Под коленной чашечкой немедленно возникло неприятное натяжение, однако лицо, надеюсь, осталось достаточно убедительным. — Видишь? Всё хорошо. — Я вижу человека, который сейчас скорее умрёт, чем признается, что ему больно. — Не драматизируй. Я могу ходить. — Тебе сегодня нужно не ходить. Он присел передо мной раньше, чем я успела возразить, и положил ладонь чуть ниже колена, не касаясь самого ушиба. Под свободными спортивными брюками скрывался эластичный фиксатор, о котором знали физиотерапевт, София, Макс, Джордж, Льюис и, вероятно, половина паддока, потому что в Формуле-1 секреты распространялись быстрее телеметрии. — Отёк остался? — Немного. — На торможениях будет нагрузка. — Правда? А я думала, педаль нажимается силой мысли. Он поднял на меня глаза. — Продержишься на практиках? Вопрос прозвучал спокойно, но я услышала то, что он не сказал. Не потеряешь ли контроль? Не станет ли боль слишком сильной? Не повторишь ли свою привычку молчать до момента, когда исправлять уже поздно? — Продержусь, — ответила я. — Физиотерапевт проверит ещё раз перед выездом. Если станет хуже, я скажу. — Кому? — Ему. — Ещё кому? — Софии. — Лиа. Я вздохнула. — И тебе. — Хорошо. Он поднялся, осторожно провёл ладонью по моей ноге и сразу убрал руку, когда из-за двери послышались шаги. Мы отступили друг от друга почти одновременно. В коридор вошёл сотрудник отеля с двумя пустыми тележками. Посмотрел на меня, на Льюиса, снова на меня, вежливо поздоровался и прошёл дальше с тем выражением лица, с которым люди дают понять: я ничего не заметил, но уже вечером расскажу обо всём человеку, способному хранить секреты примерно три минуты. — Отлично, — пробормотала я. — Первый свидетель. — Может, он нас не узнал. Тележка резко остановилась в конце коридора. Мужчина обернулся, посмотрел на Льюиса ещё раз и едва не врезался в стену. — Конечно, не узнал. Машина ждала на парковке с заглушённым двигателем. Мы сели на задний ряд, водитель поднял перегородку, и впервые за последние дни вокруг нас образовалось пространство, где не требовалось следить за руками, взглядами и расстоянием между плечами. Льюис взял меня за пальцы. Просто переплёл наши руки и положил их между нами на сиденье. Я сошла с ума. Я говорила что схожу с ума от любых его прикосновений ? Я лужица…. Город за окном ещё просыпался. Монреаль был серым, влажным, чуть размытым после ночного дождя; на тротуарах блестела вода, первые автобусы подбирали людей на остановках, над рекой висел тонкий туман, из-за которого дальние здания выглядели недорисованными. Чем ближе мы подъезжали к острову Нотр-Дам, тем чаще появлялись флаги, ограждения, люди в командной одежде и полицейские машины. Формула-1 въедалась в город постепенно, как слишком громкая музыка из соседней комнаты. Сначала ты замечал один баннер. Потом человека в кепке любимой команды. Затем перекрытую улицу, очередь к автобусам, торговые палатки, десятки журналистов и окончательно понимал, что привычная городская жизнь на несколько дней отодвинута в сторону ради двадцати машин, наматывающих круги на искусственном острове. — План тот же, — сказал Льюис. — Ты выходишь первой. Я через пять минут. — Через четыре. — Почему через четыре? — Пять выглядит подготовленно. Он повернул голову. — А четыре выглядит случайно? — Да. — Потрясающая логика. — Именно поэтому расследованием занимаюсь не я, а София. Машина свернула к служебному въезду. За ограждением уже стояли фотографы, хотя до открытия основных ворот оставалось время. Некоторые сидели на кофрах, другие проверяли объективы, третьи наблюдали за каждой приближавшейся машиной с хищным терпением людей, знавших, что рано или поздно кто-нибудь обязательно ошибётся. Я отпустила руку Льюиса. Пальцам сразу стало холоднее. — Сегодня вечером? — спросил он. — Посмотрим. — Это означает «да» или «я исчезну на двенадцать часов и напишу в два ночи, что устала»? — Второе тоже возможно. — Тогда я приду сам. — Очень помогает нашей конспирации. — Я воспользуюсь кухней. — Тебя там уже знают. Он улыбнулся, но почти сразу стал серьёзным. — Будь осторожна на трассе. — Всегда. — Это ещё одно твоё слово с двенадцатью значениями. Водитель остановился под бетонным навесом возле внутреннего входа. Один из сотрудников безопасности открыл дверь. Я уже собиралась выйти, когда Льюис коснулся моего локтя. — Лиа. Я обернулась. — Ты не обязана ничего доказывать сегодня. Какая замечательная фраза. Особенно если учесть, что вся моя жизнь последние несколько лет состояла почти исключительно из необходимости что-то доказывать. Что я не виновата. Что способна вернуться. Что могу управлять машиной. Что не сломалась окончательно. Что моё место в Формуле-1 не было подарком, рекламным решением или коллективной ошибкой людей, пожалевших женщину с красивой трагедией. — Знаю, — соврала я. Он понял, что я солгала, но спорить не стал. Я вышла из машины, натянула капюшон и направилась к лестнице, ощущая его взгляд между лопаток до тех пор, пока металлическая дверь не закрылась за моей спиной. В паддоке пахло мокрым асфальтом, кофе, прогретой электроникой и тем особенным промышленным холодом, который вырывался из открытых гаражей вместе с гулом вентиляторов. Механики ещё заканчивали подготовку оборудования, инженеры проходили с ноутбуками, сотрудники телевидения разматывали кабели, а журналисты уже занимали позиции возле моторхоумов, надеясь перехватить кого-нибудь до первого совещания. Я успела пройти половину пути до Audi, когда заметила Дэмиана. Он стоял возле входа в своё командное здание и разговаривал с мужчиной из руководства чемпионата. Тёмный костюм сидел идеально, аккредитация была аккуратно убрана под пиджак, на лице держалось выражение спокойного интереса. Со стороны он выглядел человеком, которому можно доверить деньги, команду, карьеру и, вероятно, собственную дочь. Некоторые хищники вообще прекрасно смотрятся в дорогой одежде. Дэмиан увидел меня почти сразу. Разговор продолжился, его губы двигались, собеседник что-то объяснял, но взгляд уже принадлежал мне. Он медленно прошёлся по моему лицу, по походке, на долю секунды задержался на правом колене. Настолько коротко, что любой другой человек не обратил бы внимания. Я обратила. О травме официально ничего не сообщали. В паддоке знали, что я упала с мотоцикла. Знали про полицейский участок. Могли предполагать, что ушиблась. Но точное колено, фиксатор, боль при опоре не должны были быть настолько очевидными, особенно под свободной тканью. Я продолжила идти, не изменив шага. Возле гаража меня встретила София с планшетом, двумя стаканами кофе и выражением лица человека, который уже успел разочароваться в сегодняшнем дне, хотя было только семь утра. — Ты опоздала на две минуты. — Доброе утро. — Я писала. — Я ехала. Она протянула мне стакан. — С водителем? Я посмотрела на неё. София посмотрела на меня. Потом перевела взгляд куда-то мне за плечо. Я не обернулась. И без этого знала, что через служебный проход появился Льюис. — Четыре минуты, — сказала она. — Что? — Разница между вашим прибытием. Четыре минуты. Очень естественно. — Пять выглядело бы подготовленно. — Господи, вы оба идиоты. — Он хотел пять. — Тогда ты идиот чуть больше. Она развернулась и направилась внутрь гаража. — И колено покажешь физиотерапевту до брифинга. — Уже показывала вчера. — Сегодня у тебя выросло новое утро. — Какая медицинская точность. — Лиа. — Покажу. Первая практика редко выглядела эффектно для людей, не понимавших, что происходило. Машины выезжали, возвращались, долго стояли в гаражах, механики меняли элементы настройки, инженеры смотрели в сотни цифр, которые с трибун не значили ничего. Не было борьбы за позицию, обязательной скорости или красивой логики гонки. Каждый работал по собственной программе, поэтому лидер протокола мог просто первым поставить мягкие шины, а машина на пятнадцатом месте в это время спокойно собирала данные на длинной серии кругов и считала сессию идеальной. Для нас же первый выезд начинался задолго до зелёного сигнала. На инженерном совещании мы обсуждали состояние покрытия, температуру, направление ветра, возможные следы влаги возле седьмого поворота, поведение новых элементов днища и нагрузку на тормоза. Монреаль требовал странного сочетания. Машину приходилось разгружать ради длинных прямых, но при этом сохранять достаточно стабильности, чтобы она не пыталась развернуться на каждом агрессивном поребрике. Большая часть круга состояла из разгонов и тяжёлых замедлений: педаль в пол, несколько секунд почти неконтролируемой скорости, резкое торможение, смена направления, снова газ. Для моего колена трасса подходила примерно так же хорошо, как лестница человеку со сломанной ногой. Физиотерапевт снял фиксатор, прощупал область вокруг чашечки и попросил согнуть ногу. — Больно? — Нет. Он надавил сильнее. Мышцы дёрнулись раньше, чем я успела удержать реакцию. — А сейчас? — Неприятно. — По шкале от одного до десяти? — Два. София, стоявшая у двери, издала короткий звук. — У неё это означает шесть. — Спасибо за доверие. — Я видела, как ты с трещиной в ребре говорила «немного тянет». Физиотерапевт посмотрел на меня поверх очков. — Четыре, — призналась я. — Может, пять при надавливании. — При нажатии на тормоз будет хуже. — Я знаю. — Если появится резкая боль, слабость или нога начнёт дрожать, сразу сообщаешь. — Хорошо. — Сразу, Лиа. Не после серии. Не когда вернёшься. По радио. — Да. София скрестила руки. — Повтори. — Вы двое получаете от этого какое-то удовольствие? — Огромное. — Если станет хуже, скажу по радио. — Молодец. — Ненавижу тебя. — Сегодня по расписанию. Когда я забралась в кокпит, всё лишнее постепенно исчезло. Гараж сузился до руля, ремней, голоса инженера в наушниках и рук механиков, заканчивавших проверки. Под спиной чувствовалась знакомая жёсткость кресла, вокруг плеч сомкнулись боковые вставки, ремни прижали тело к машине настолько плотно, что дышать приходилось немного иначе. Я несколько раз нажала на педаль тормоза, проверяя движение колена. Боль отозвалась тупым давлением, терпимым, равномерным. Терпимое вообще было моим любимым состоянием. Если боль не отрывала конечности, не лишала сознания и не заставляла кричать, с ней, по моему глубоко профессиональному мнению, можно было работать. Двигатель ожил. Вибрация прошла через кресло, позвоночник и затылок, вытесняя остатки утреннего разговора, Дэмиана, журналистов, Мореля, Луку, Льюиса и всё, чему не полагалось находиться со мной внутри машины. — Радио проверка, — сказал инженер. — Слышу хорошо. — Первый круг установочный. Проверка тормозов, переключений и систем. Без нагрузки на поребрики. — Приняла. Механик поднял руку. Свет передо мной сменился. Меня выпустили из гаража. Пит-лейн оставался единственным местом трассы, где Формула-1 на несколько секунд соглашалась выглядеть медленной. Ограничитель удерживал скорость, машины двигались между стеной и гаражами, мимо людей с гарнитурами, тележек с шинами и камер. Затем линия закончилась, я отключила ограничение, нажала газ, и мир сразу вытянулся назад. Первые круги всегда принадлежали не гонщику, а машине. Я слушала её. Проверяла, как она реагировала на торможение, куда стремился задний мост, насколько резко передняя ось входила в поворот, не изменилось ли что-нибудь после сборки. Асфальт оставался зелёным и скользким после ночного дождя, сцепление только формировалось, колёса легко срывались на выходах. В нескольких местах машина нервно переступала по поребрикам, но не пыталась вырваться из рук. На прямой перед последней шиканой я сильнее нажала на тормоз. Боль прострелила от колена вверх, к середине бедра. Я спокойно вдохнула, сбросила передачи и направила машину между поребриками, оставив справа бетонную стену с надписью, которую слишком многие читали последней перед тем, как уничтожить комплект подвески и собственную самооценку. — Как баланс? — спросил инженер. — Передняя ось запаздывает в медленных. На торможении задняя немного плавает. Колено терпимо. Последнюю фразу я добавила добровольно. Где-то в гараже София, вероятно, испытала краткий приступ гордости. После установочного круга меня вернули в боксы. Механики окружили машину, подключили охлаждение, сняли часть кузовных элементов, инженеры сверяли данные с моими комментариями. На первых выездах мы работали с датчиками, проверяли обновления и поведение машины на разных высотах. Затем поставили более рабочую конфигурацию и выпустили на серию кругов на жёстком комплекте. Трасса постепенно ускорялась. На ней появлялось больше машин, а вместе с ними начинался привычный хаос свободных заездов. Кто-то шёл на быстром круге, кто-то охлаждал шины, кто-то готовился начать попытку, кто-то выполнял длинную серию с полным баком. Инженеры предупреждали о приближающемся трафике, пилоты смотрели в зеркала, команды пытались выпускать машины в свободное окно, которого в действительности почти никогда не существовало. Первый эпизод произошёл через двадцать минут. Я закончила прогрев и подходила к последней шикане, собираясь начать быстрый круг. Впереди медленно двигался Лука. Его инженер должен был предупредить о моём приближении. Даже если не предупредил, зеркала на машине существовали не для красоты. — Машина впереди на подготовительном, — сообщили мне. — Вижу. Я оставила расстояние, рассчитывая, что на прямой Лука уйдёт с траектории. Он не ушёл. До точки торможения оставалось несколько секунд, скорость продолжала расти, а его машина держалась точно по центру. — Он меня видит? — Должен видеть. Прекрасный ответ. За мгновение до торможения Лука резко сместился вправо, оставив мне внутреннюю часть, но сделал это настолько поздно, что я уже потеряла точку входа. Пришлось сбросить скорость и отказаться от круга. Я проехала мимо и подняла руку. — Что он делает? — Мы уточняем. — Пусть для начала купит зеркала. Лука остался позади. На следующей прямой он приблизился, хотя сам находился на медленном круге, и несколько секунд держался слишком близко, словно хотел напомнить о своём присутствии. Обычная помеха на практике ничего не доказывала. Такое происходило постоянно. Пилоты ошибались, инженеры поздно сообщали о быстрых машинах, трасса оказывалась узкой, а каждый считал собственную программу важнее чужой. Но Лука уже слишком хорошо знал, что именно выводило меня из равновесия. Он обогнал на прямой, затормозил перед шиканой раньше ожидаемого и заставил меня снова изменить траекторию. Пидорас блять. Как же мне хотелось ругаться на него матом. Но я пока держалась. — Он на быстром? — спросила я. — Нет. — Тогда какого чёрта? — Лиа, держим программу. Не реагируй. Обожаю фразу «не реагируй». Её обычно произносили люди, наблюдавшие за происходящим на безопасном расстоянии и не вынужденные в последний момент убирать машину от чужого заднего колеса. Я отпустила Луку вперёд, создала промежуток и начала следующий круг. Первый сектор прошёл чисто. Машина стала увереннее держать переднюю ось, тормоза вошли в рабочий диапазон, колено ныло, но подчинялось. Я поздно затормозила перед шпилькой, почти поймала заднюю часть на выходе и нажала газ раньше, чем на предыдущей попытке. На длинной прямой скорость поднялась настолько быстро, что ограждения превратились в серые полосы. Именно в этот момент из боксов выпустили вторую машину команды Дэмиана. Она появилась передо мной у выезда, медленно набирая скорость, хотя моя быстрая попытка была прекрасно видна и команде, и маршалам на пит-уолле. Я отпустила газ, потом резко нажала на тормоз. Колено пронзило болью, машину повело в сторону, но я удержала её и прошла мимо, когда пилот наконец прижался к краю. — Небезопасный выпуск! — сказала я по радио. — Они смотрят на трассу вообще? — Зафиксировали. Обращаемся к дирекции гонки. — Дважды за одну серию. — Понимаю. Нет, не понимал. Потому что совпадения имеют неприятную особенность: каждое по отдельности выглядит невинно. Лука помешал на круге. Вторую машину неудачно выпустили. Инженер ошибся. Пилот не увидел. Никто не нападал, не касался моей машины и не совершал ничего настолько очевидного, чтобы можно было ткнуть пальцем в экран и сказать: вот, смотрите, они делают это специально. Но если подобные ошибки всегда происходили рядом со мной, вопрос постепенно переставал звучать параноидально. После возвращения в гараж София наклонилась к кокпиту. — Стюарды рассматривают выпуск. — А Луку? — Отметили возможную помеху. Скорее всего, вызовут команды после сессии. — И скажут, что произошла ошибка связи. — Вероятно. Я сняла руль и передала механику. — Дэмиан стоит на пит-уолле? — Да. — Он смотрел? София задержалась с ответом. — Смотрел. Разумеется. Первая практика закончилась без повреждений и с хорошим временем. По чистой скорости мы находились ближе к лидерам, чем ожидали, длинная серия выглядела стабильно, а новые настройки уменьшили нервозность задней оси. Колено распухло сильнее, но лёд, обезболивающий гель и двадцать минут с физиотерапевтом вернули его в состояние, которое снова можно было назвать терпимым. Стюарды не назначили штрафа Луке. Его команда объяснила помеху неправильным сообщением инженера. За опасный выпуск получила предупреждение и денежный штраф, который для организации с бюджетом в сотни миллионов означал примерно то же, что для обычного человека потерять монету между подушками дивана. Дэмиан лично передал извинения через руководителя нашей команды. Очень трогательно. Он даже не подошёл. Мразь. Ненавижу. Как же порой хочется свернуть ему шею к чертовой матери ! На второй практике мы переключились на длинные серии, работу с топливом и короткие попытки на мягких шинах. Асфальт стал быстрее, температура поднялась, сцепление улучшилось, но ветер усилился и теперь толкал машину в сторону на торможении перед последней шиканой. Именно на этой сессии команды обычно начинали по-настоящему понимать, чего ожидать от гонки: как быстро разрушались шины, насколько машина менялась с тяжёлым баком, где появлялся перегрев и какой темп удавалось удерживать не один красивый круг, а десять или пятнадцать подряд. В первой половине всё шло хорошо. Мы изменили настройки передней подвески, и машина стала охотнее входить в медленные повороты. На мягком комплекте я собрала чистый круг, почти коснулась стенки на выходе из последней шиканы и поднялась на третью строчку протокола. Инженер остался доволен. София сказала, что я могла снять ещё две десятых, если бы не осторожничала в шпильке, после чего мы пять минут спорили, кто именно утром требовал беречь колено. Затем на трассу снова выехал Лука. Будь он неладен. — Он позади, пять секунд, — предупредили по радио. — На быстрой попытке? — Нет. Охлаждает. Я начала длинную серию. На тяжёлой машине тормозить приходилось раньше и сильнее, шины реагировали медленнее, задняя часть охотнее срывалась при резком газе. Лука приближался. На прямой получил слипстрим, подошёл почти вплотную и вместо того, чтобы пройти, остался висеть в зеркалах. — Что ему нужно? — Не обращай внимания. Он на другой программе. — Он сейчас внутри моей программы. Перед первым поворотом Лука показался слева. Места для нормальной атаки там не было, да и атаковать на практике человека, выполнявшего гоночную серию, не имело никакого смысла. Я оставила пространство, решив, что он всё-таки пройдёт. Он затормозил рядом, довёл переднее колесо почти до моего понтона и удерживал машину там до входа, вынуждая меня либо срезать траекторию, либо уступить. Я уступила. Хорошо, приезжай. Глаз нервно дергался. Лука выехал впереди и сразу замедлился. — Он издевается? — Мы видим. — Тогда скажите ему убрать машину. Я попыталась создать расстояние, но через несколько поворотов он снова сбросил скорость. Затем ускорился ровно в тот момент, когда я собиралась пройти, и повторил то же самое перед следующей шиканой. Это уже не выглядело ошибкой. Это и не была она. Он явно выводил меня из себя!!! — Бокс, — сказал инженер. — Не вступай с ним в борьбу. Возвращаемся. — Я могу закончить серию. — Лиа, бокс. Мне пришлось подчиниться. Когда я свернула на пит-лейн, на пит-уолле команды Дэмиана стоял он сам. Я повернула голову на долю секунды. Дэмиан не смотрел на данные. Он смотрел на меня. Сука ! Скаа ! Сука ! Даже через визор, скорость и расстояние я почувствовала это почти физически: холодное внимание человека, который проверял не машину, а мою реакцию. Насколько легко я сорвусь. Начну ли преследовать Луку. Допущу ли ошибку. Пожалуюсь ли публично. Покажу ли, что давление работает. Я отвернулась первой. В гараже механики закатили машину на место. Я заглушила двигатель, сняла руль и осталась сидеть, пока вокруг подключали охлаждение. — Что говорит дирекция? — спросила я. — Рассмотрят после сессии. — Снова? — Да. — Он специально меня тормозил. — Мы приложили телеметрию. — Дэмиан смотрел. София находилась рядом, но ответил мой инженер: — Лиа, сейчас работаем с машиной. Это означало: не по радио. Не здесь. Не при открытых микрофонах. И я знала, я понимала, черт его дери прекрасно это понимала и знала. Но не могла. Эмоции одолевали меня. Я выбралась из кокпита. Колено подогнулось при первом шаге, и София мгновенно схватила меня за локоть. — Всё нормально. — Конечно. — Просто затекло. — Садись. — У нас осталось двадцать минут. — У машины осталось двадцать минут. У твоего колена осталось примерно ничего. Она усадила меня на складной стул и позвала физиотерапевта. Пока он проверял сустав, я смотрела через открытый гараж на противоположную сторону пит-лейна. Лука вернулся в боксы. Он снял шлем резким движением, что-то сказал механику, оттолкнул протянутую бутылку и поднялся на пит-уолл. Дэмиан встретил его у лестницы. Они обменялись несколькими словами. Лука вскинул руку, указывая в сторону трассы, Дэмиан ответил спокойно, почти лениво. Затем оба посмотрели на наш гараж. Я не отвернулась. На этот раз первым ушёл Лука. После практики я долго не снимала командную форму. Люди вокруг собирали оборудование, инженеры уходили на совещания, механики работали с машинами, журналисты перемещались между гаражами в поисках комментариев, а я стояла у заднего входа в моторхоум и наблюдала за паддоком через затемнённое стекло. За последние два дня ощущение слежки стало почти постоянным. Сначала я списывала его на тревогу. После Мореля, предупреждений, видео и разговора с Дэмианом мозг вполне мог начать находить угрозу в каждом человеке, задержавшем взгляд дольше необходимого. Но некоторые лица появлялись слишком часто. Мужчина в серой куртке стоял утром возле служебного входа, потом оказался у мостика над трассой, а после второй практики разговаривал по телефону неподалёку от ауди. Аккредитация у него была перевёрнута. Он не держал камеру, не носил командной формы и ни разу не вошёл ни в один гараж. Женщина с короткими светлыми волосами сидела в холле отеля вечером перед выездом. Теперь она появилась возле медиазоны и несколько раз посмотрела в мою сторону, делая вид, что читает сообщения. Возможно, это были разные случайности. Возможно, я действительно постепенно сходила с ума. А я могла, нервы там, стресс, все негативно сказывается. но…. Проблема заключалась в том, что рядом с Дэмианом оба варианта могли существовать одновременно. — Ты собираешься прожечь стекло взглядом? Я вздрогнула. Макс подошёл сзади, держа тарелку с чем-то, что когда-то, судя по всему, было сэндвичем, но теперь разваливалось у него в руках на отдельные ингредиенты. — Ты не умеешь нормально есть? — Я прекрасно ем. Кусок помидора упал на пол. Мы оба посмотрели вниз. — Продолжай, — сказала я, у скоре засмеявшись от душ . — Получается великолепно. Он поднял помидор салфеткой и выбросил. — За кем следишь? — Ни за кем. — да-да. Ты хотя бы не пались и винтовку из-за спины спрячь? Я указала через стекло. — Видишь мужчину возле ограждения? Серая куртка. Макс посмотрел не сразу. Сначала откусил сэндвич, повернулся боком и только затем перевёл взгляд, будто просто рассматривал паддок. — Вижу. — Он был утром у въезда. — Может, журналист. — Без камеры и с перевёрнутой аккредитацией? — Может, плохой журналист. — Макс. Он перестал жевать. — Ты думаешь, Дэмиан приставил к тебе людей? — Не знаю. — Это не ответ. — Потому что у меня нет ответа. Мне кажется, что за мной наблюдают. Но в последнее время мне многое кажется. Макс снова посмотрел на мужчину. Тот уже двигался к выходу. — Сделай фотографию, — сказал он. — Только не сама. Попрошу кого-нибудь из команды снять общим планом. Проверим аккредитацию. — И если он никто? — Тогда он никто. — А если нет? Макс пожал плечами, но взгляд остался тяжёлым. — Тогда у нас будет лицо. Он ушёл искать сотрудника безопасности, а я продолжила стоять у стекла. Дэмиан вышел из своего моторхоума через несколько минут. Один. Остановился, поправил манжету рубашки и повернул голову точно к тому месту, где находилась я. Стекло было затемнённым. Снаружи он не мог видеть меня отчётливо. Но улыбнулся. У меня по спине прошёл холод. Я отступила от окна. Черт бы его побрал. Совещание после практики затянулось. Мы разбирали баланс, торможения, износ шин и оба эпизода с Лукой. Дирекция снова вызвала представителей команд, но штрафа не последовало. Лука заявил, что готовил шины и неправильно понял сообщение инженера. Его телеметрия показывала странные изменения скорости, однако прямого доказательства намеренной помехи не существовало. Слова «нет достаточных оснований» вообще прекрасно подходили почти ко всей моей жизни. После девяти вечера я вернулась в паддок за телефоном, оставленным в комнате физиотерапевта. Большинство гостей уже разошлись, журналистов стало меньше, между моторхоумами перемещались в основном сотрудники команд. Свет отражался от влажного асфальта, генераторы гудели ровно, где-то механики ещё запускали оборудование. Я шла вдоль задней стороны зданий, когда услышала голоса. Сначала не разобрала слов. Затем один из мужчин заговорил громче. — Ты сказал, что это будет выглядеть случайно. Лука. Я остановилась за углом технического блока. — Говори тише, — ответил Дэмиан. Его голос невозможно было перепутать. Спокойный, ровный, почти лишённый эмоций. Так он разговаривал всегда, особенно когда собеседник терял контроль. Ему нравилось оставаться единственным человеком в комнате, который не повышал голоса. На фоне чужой ярости его выдержка выглядела силой. — Мне дважды пришлось объясняться со стюардами, — сказал Лука. — И теперь команда делает вид, что всё моя инициатива. — Потому что ты выполнил задачу плохо. — Я сделал именно то, что ты хотел. Внутри всё сжалось. Я осторожно приблизилась к краю стены. Между зданиями оставался узкий проход. Лука стоял спиной ко мне, всё ещё в командной форме, с пропуском на груди. Дэмиан находился напротив, одной рукой держа телефон. — Я хотел, чтобы ты заставил её нервничать, — произнёс он. — Не чтобы ты устроил представление перед всей дирекцией гонки. — Она не реагирует. — Значит, нужно было найти другой способ. — Какой? Врезаться в неё на практике? Дэмиан посмотрел на него холодно. — Не говори глупостей. — Ты постоянно двигаешь границу, а потом делаешь вид, что я сам её перешёл. — Ты взрослый человек, Лука. Не нужно перекладывать ответственность за свои решения. Он сказал это именно тем голосом, которым люди объясняют очевидные вещи капризному ребёнку. Лука коротко рассмеялся. — Мои решения? Серьёзно? После всего, что я для тебя делал? — Ты получал за это деньги. — Не только деньги. Ты обещал защиту. — От чего? — Не притворяйся. На несколько секунд они оба замолчали. Я прижалась спиной к холодной стене, стараясь дышать как можно тише. — В Монако всё вышло из-под контроля, — продолжил Лука. — И ты знаешь почему. Шрам за ухом вспыхнул мгновенно. — Не здесь, — сказал Дэмиан. — Ты думаешь, можно просто убрать меня и закончить на этом? — Я думаю, тебе стоит успокоиться. — А я думаю, если со мной что-то случится, некоторые материалы очень быстро попадут туда, где тебе не понравится. Лицо Дэмиана не изменилось. Только пальцы сильнее сжали телефон. — Ты мне угрожаешь? — Я предупреждаю. — Тогда позволь и мне тебя предупредить. Без этой команды ты никому не нужен. Ни одна серьёзная организация не возьмёт пилота с твоей репутацией, твоими результатами и количеством проблем, которые приходится убирать за тобой каждую неделю. Всё, что у тебя есть, существует потому, что я позволял этому существовать. Лука шагнул ближе. — А всё, что есть у тебя, существует потому, что такие, как я, молчали. Я не успела услышать ответ. В конце прохода открылась дверь, наружу вышли двое механиков. Мне пришлось отступить и свернуть за соседнее здание, пока они не заметили, что я стояла возле чужого моторхоума и подслушивала разговор как человек, совершенно не умеющий сохранять себе жизнь. Телефон я нашла через десять минут. Руки дрожали так сильно, что я дважды не попала пальцем по экрану. Первой позвонила Софии. Она ответила сразу: — Что случилось? — Где ты? — В отеле. — Одна? — Лиа. — Просто ответь. — С Максом и Джорджем. Что произошло? Я вошла в пустую переговорную и закрыла дверь. — Я слышала Луку с Дэмианом. На другом конце что-то зашуршало. Затем голос Софии стал собранным. — Рассказывай дословно. Я рассказала. Про практику. Про задачу заставить меня нервничать. Про Монако. Про материалы. Про защиту и деньги. Про то, как Дэмиан говорил с Лукой, будто тот уже перестал быть человеком и превратился в неудобный предмет, который пора убрать из комнаты. — Ты записала? — спросила София. — Нет. Я не знала, что наткнусь на них. — Они тебя видели? — Думаю, нет. — Думаешь или уверена? — Не уверена. Она выругалась. — Возвращайся в отель. Не одна. — Софи… — Я сейчас позвоню охране команды. Никуда не выходи, пока за тобой не придут. — Это привлечёт внимание. — Мне всё равно. — А мне нет. — Лиа, он только что признал, что отправлял гонщика мешать тебе на трассе. — Не признал. Я слышала кусок разговора без записи. — Тем более. Ты не знаешь, понял ли он, что его слушали. Дверь переговорной открылась, и я резко обернулась. Льюис стоял на пороге. Он увидел моё лицо и сразу вошёл, закрыв дверь за собой. Я подошла к нему и крепко обняла его, он положил руки мне на талию, сжав. Боже, он мой антистресс. С ним я чувствую себя в безопасности, да ещё и счалсивой, даже когда мир вокруг рушится с невероятной скоростью. — Я перезвоню, — сказала я Софии. — Нет, не… Я завершила вызов. Льюис несколько секунд смотрел на меня. — Что случилось? — Ничего. — Не начинай. С ним этот ответ действительно перестал работать подозрительно быстро. Я пересказала разговор ещё раз. Пока говорила, он не перебивал, только лицо становилось всё жёстче. На словах о Монако его взгляд изменился. Льюис подошёл ближе, взял меня за плечи и внимательно осмотрел, словно ожидал найти повреждение, которое я опять не заметила. — Они тебя видели? — Не знаю. — Ты возвращаешься со мной. — Нас могут увидеть. — Сейчас мне всё равно. — А мне нет. Если Дэмиан узнает про нас, он использует это. — Он и без этого уже использует всё, что может. — Льюис. — Ты не поедешь одна. Мы спорили почти пять минут. В итоге пришли к компромиссу, который заключался в том, что я выехала с сотрудником безопасности Audi, а машина Льюиса следовала за нами до самого отеля на расстоянии, достаточно большом для журналистов и достаточно маленьком для его нервной системы. В номере меня уже ждали София, Макс и Джордж. Когда я вошла, Джордж первым посмотрел на коридор за моей спиной. На мгновение мне показалось, что он заметил вторую машину у входа или понял по моему лицу, кто именно привёз меня обратно. Но ничего не спросил. Я снова рассказала всё, теперь уже в третий раз. София записывала формулировки. Макс ходил от окна к столу и обратно. Джордж сидел, сцепив руки, и задавал короткие уточняющие вопросы: где они стояли, были ли камеры, кто ещё находился рядом, мог ли Дэмиан видеть моё отражение в стекле. Через сорок минут телефоны завибрировали почти одновременно. Первой сообщение открыла София. Её брови поднялись. — Что? — спросил Макс. Она развернула экран. На нём был официальный логотип команды Дэмиана и короткий пресс-релиз.

Команда подтверждает немедленное расторжение контракта с Лукой Вернером. Решение принято по итогам внутреннего рассмотрения и вступает в силу незамедлительно. Подробные комментарии предоставляться не будут. В оставшейся части гоночного уик-энда его заменит резервный пилот Элиас Вебер.

Несколько секунд никто не говорил. Потом Макс произнёс: — Вот дерьмо. Я перечитала текст. Немедленное расторжение. В середине гоночного уик-энда. Что-то удивительное и интересное. После двух практик. Без объяснений. Лука спорил с Дэмианом меньше двух часов назад. Угрожал материалами. Напоминал про Монако. Говорил, что его пытаются убрать. Быстро он работает. И чисто я бы сказала. Теперь его больше не было в команде. Интернет отреагировал быстрее, чем мы успели обсудить хотя бы одну версию. Уведомления пошли одно за другим. Журналисты писали о шоке внутри паддока. Бывшие пилоты называли решение беспрецедентным. Болельщики вытаскивали старые видео, слухи, штрафы, ссоры и статьи. Кто-то утверждал, что Лука подрался с инженером. Другие писали о проваленном допинг-тесте, финансовом конфликте, шантаже, договорных гонках и драке в гостинице, которой никогда не существовало. Через пятнадцать минут версия о драке уже получила имена свидетелей. Интернет удивительное место. Там событию не обязательно происходить, чтобы через час обзавестись очевидцами. — Он затыкает ему рот, — сказала я. — Или Лука действительно сделал что-то, о чём мы не знаем, — ответил Джордж. — Ты слышал, что он говорил. — Слышал твой пересказ. Я тебе верю. Но мы не можем строить всё на одной версии. Я посмотрела на него. Он говорил спокойно, без прежней близости, но и без холода последних дней. Просто возвращал нас к фактам, как делал всегда. — Увольнение может быть попыткой дистанцироваться, — продолжил он. — Если Дэмиан понял, что Лука собирается говорить, проще первым объявить его ненадёжным. Тогда всё, что тот расскажет позже, будут воспринимать как месть обиженного пилота. София медленно кивнула. — Он заранее уничтожает доверие к источнику. — Именно. Макс остановился у стола. — Значит, нам нужно найти Луку раньше, чем его найдут журналисты. Или люди в серых куртках. Я вспомнила мужчину возле ограждения. — Получилось проверить аккредитацию? — Нет, — ответил Макс. — Его не нашли в базе по тому изображению, которое сделали. Либо лицо плохо видно, либо пропуск был чужой. София закрыла ноутбук. — Сегодня никто не остаётся один. — Софи… — Даже не начинай. Макс остаётся здесь. Джордж в соседнем номере. Охрана возле лифта. — А ты? — Я тоже здесь. — У меня один диван. Макс посмотрел на диван. — Я займусь самопожертвованием. — Ты не помещаешься. — Свернусь. — В клубок? — спросила я. — Ради безопасности друзей я готов на многое. Джордж поднялся. — Я проверю коридор. Он вышел, не посмотрев в мою сторону. Телефон снова завибрировал. На этот раз написал Льюис. Ты не одна? Я ответила:

Нет. Все здесь. Лука уволен.

Сообщение прочиталось мгновенно. Я видел. Закрой дверь. Никому не открывай. Через секунду пришло ещё одно.

Кроме меня.

Я улыбнулась. В животе расцвели цветы и запорхали бабочки.

***

Утром паддок напоминал место крупной аварии, только вместо обломков люди собирали слухи. Возле моторхоума команды Дэмиана стояла плотная стена журналистов. Камеры были направлены на вход, репортёры ловили каждого сотрудника и задавали один и тот же вопрос разными словами: почему Лука уволен, что произошло после второй практики, существовал ли внутренний конфликт, когда решение приняли, почему резервного гонщика предупредили только ночью? Ответов не было. Команда выпустила ещё одно заявление, состоявшее почти исключительно из корпоративных формулировок. «Различие в профессиональных принципах». «Утрата взаимного доверия». «Интересы коллектива». «Необходимость сосредоточиться на оставшейся части сезона». Чем больше слов они использовали, тем очевиднее становилось, что сообщать не собирались ничего. Элиас Вебер прибыл на трассу незадолго до третьей практики. Ему было двадцать три, он участвовал в тестах и нескольких пятничных сессиях, но никогда не выходил на старт Гран-при. За одну ночь интернет успел найти фотографии его школьного выпускного, бывшую девушку, старые комментарии о любимых пилотах и видео восьмилетней давности, где он неудачно падал с велосипеда. Когда Элиас прошёл через паддок в командной форме Луки, камеры защёлкали так плотно, будто появился не резервист, а человек, лично ответственный за государственный переворот. Он выглядел бледным. Дэмиан шёл рядом, положив ладонь ему между лопаток. Со стороны жест казался поддержкой. Мне же он напомнил руку, направлявшую человека туда, куда тот сам пока не решался идти. В какой-то момент Элиас поднял голову и встретился со мной взглядом. Сразу отвернулся. — Не смотри на него так, — сказала София. — Как? — Будто пытаешься понять, сколько ему уже успели приказать. — Именно это я и пытаюсь понять. — Он может ничего не знать. — Лука тоже когда-то мог ничего не знать. Третья практика началась нервно. Для всех, к в частности для новичка. Команды завершали подготовку к квалификации, проверяли настройки на мягких шинах и пытались провести чистые быстрые круги. Трасса стала значительно быстрее, но вместе со скоростью вырос риск: пилоты всё ближе проходили к стенам, агрессивнее атаковали поребрики, позже тормозили. Одна ошибка могла уничтожить машину за несколько часов до квалификации. Элиас первые круги провёл осторожно. Его машина выглядела чужой даже со стороны. Он рано тормозил, не использовал всю ширину трассы, несколько раз спрашивал по радио о настройках руля. Инженеры терпеливо отвечали, а Дэмиан стоял на пит-уолле и наблюдал. Никаких помех. Никаких странных выпусков. Что он задумал ? Ни одного слишком близкого манёвра рядом со мной. Это успокаивало ровно до тех пор, пока я не поняла: дело никогда не было в команде целиком. Дэмиан просто убрал инструмент, который начал задавать вопросы. Моя собственная сессия складывалась хорошо. Колено после ночи опухло, но фиксация держала, обезболивание работало, а адреналин постепенно превращал боль в фоновый гул. На мягком комплекте машина стала живее, передняя ось цеплялась за траекторию, задняя позволяла раньше открывать газ. Я закончила практику четвёртой, уступив Максу, Льюису и ещё одному пилоту меньше трёх десятых. За мной финишировал Джордж и Ландо. Квалификация пришла слишком быстро. Она вообще всегда приходила быстрее, чем хотелось. В практике можно исправить ошибку следующим кругом, вернуться в гараж, изменить настройки, повторить попытку. В квалификации время сжималось. Один жёлтый флаг, одна блокировка колеса, одна чужая машина в неподходящем месте, и уик-энд, на который работали сотни людей, начинался с середины решётки. В первом сегменте я прошла спокойно. Во втором стало сложнее. Боль пробилась сквозь обезболивание на торможении перед шпилькой, нога на долю секунды ослабла, и я потеряла заднюю часть на входе. Машину удалось поймать, но круг был испорчен. До конца оставалось чуть больше четырёх минут. — Положение двенадцатое, — сказал инженер. — Нужен чистый круг. — Поняла. Я медленно вела машину, охлаждая шины. В зеркалах появлялись другие пилоты, все пытались создать расстояние, никто не хотел оказаться первым в очереди, но и последним выезжать было опасно. Секунды уходили. — Колено? — спросил инженер. — Нормально. — Лиа. — Работает. Это была правда. Не вся, но достаточная. Я начала попытку. Никто не остановит меня на пути к моей победе. Ни сегодня, ни завтра, ни в ближайшее время. Первый поворот прошла почти вплотную к внутреннему поребрику. На выходе машина слегка скользнула, но сохранила скорость. Перед третьим затормозила позже, позволила задней оси повернуть машину и сразу открыла газ. Стены мелькали близко, руль бился в руках на поребриках, колено горело при каждом сильном нажатии, однако боль больше не имела значения. Последняя шикана приближалась с той скоростью, при которой мозг переставал видеть отдельные детали. Я затормозила, сбросила передачи, бросила машину на первый поребрик, позволила ей перескочить на второй и прошла настолько близко к стене, что на выходе услышала короткий шорох. — Ты коснулась? — спросил инженер. — Не знаю. Финишная линия. Пятая позиция. Этого хватало. В третьем сегменте мы боролись уже не за выживание, а за стартовые места впереди. Первая попытка поставила меня четвёртой. На последней я улучшила два сектора, но ошиблась на выходе из шпильки и потеряла время на разгоне. Итог: пятое место. Макс взял поул. Льюис стартовал третьим. Джордж шестым. Элиас выбыл во втором сегменте и оказался четырнадцатым. Для человека, которого подняли с кровати посреди ночи и посадили в чужую машину, результат был достойным. Интернет всё равно успел назвать его как будущим чемпионом, так и величайшим позором команды. Вечером мы с Льюисом встретились на лестнице между этажами. Это место предложил он, потому что туда не добивали камеры гостиничного коридора. Романтика наших отношений стремительно двигалась от закрытого трека к подсобным помещениям, служебным лифтам и бетонным лестницам с зелёными табличками аварийного выхода. Он сидел на ступеньке в спортивных брюках и толстовке, держа два бумажных стакана. — Свидание моей мечты, — сказала я. — Бетон, противопожарная дверь и запах пыли. — Я принёс кофе. Не из автомата. — Тогда беру слова обратно. Роскошь. Я села рядом, вытянув больную ногу. Льюис сразу посмотрел на неё. — Не спрашивай. — Я ещё ничего не сказал. — У тебя лицо спросило. Он протянул мне стакан. — Продержится в гонке? — Да. — Шестьдесят восемь кругов. — Я умею считать. — Тяжёлые торможения. — Я сегодня ездила по этой трассе. В курсе. — Ты злишься. — Потому что все спрашивают про колено так, будто оно сейчас отсоединится и убежит. Льюис отпил свой кофе. — Оно может ухудшить реакцию. — Знаю. — Тогда почему тебя раздражает вопрос? Я несколько секунд смотрела на противопожарную табличку напротив. — Потому что если отвечу честно, придётся признать, что мне страшно. Он не стал немедленно утешать. За это я и ценила его всё сильнее. Большинство людей, услышав слово «страшно», начинали поспешно доказывать, что бояться нечего. Льюис позволял страху существовать, не пытаясь заткнуть его красивой фразой. — Из-за колена? — спросил он. — Не только. Я рассказала про мужчину с чужой аккредитацией. Про взгляд Дэмиана. Про Луку. Про то, что его так и не удалось найти после увольнения. Телефон был выключен, менеджер не отвечал, а квартира в Монреале, которую команда снимала для него, оказалась пустой. — Я не понимаю, чего Дэмиан добивается, — сказала я. — Если хотел меня напугать, то уже получилось. Если хотел вывести из себя на трассе, почему остановился? Почему сразу уволил Луку? — Потому что Лука перестал быть управляемым. — И теперь вместо него человек, который боится даже поднять на меня глаза. — Возможно, Элиас боится не тебя. — Вот именно. Льюис поставил стакан на ступеньку. — Завтра не пытайся искать ответы во время гонки. Я усмехнулась. — А когда? На торможении перед шпилькой очень удобно размышлять о преступных схемах. — Лиа. — Я поняла. — Нет геройства. — Это гонка Формулы-1. Здесь двадцать четыре человека получают огромные деньги исключительно за контролируемое геройство. — Никаких глупостей. — Это уже более сложное требование. Он повернулся ко мне. — Вернись после финиша. Четыре слова. Или три. Нет, три. Простые, почти будничные. Но именно они попали туда, где всё ещё жило старое убеждение, что моя безопасность была важна людям только до тех пор, пока приносила результат. Льюис не попросил выиграть, взять подиум, обогнать кого-то или доказать Дэмиану, что его давление не работает. Просто вернуться. Я положила голову ему на плечо. И я люблю его. Поэтому коротко поцеловала его в губы я положила голову на его плечо, придвинувшись поближе. — Постараюсь. — Неправильный ответ. — Вернусь. — Лучше.

***

Гонка началась под ясным небом, но воздух оставался холоднее, чем ожидали. Ветер шёл со стороны реки и менял направление между зданиями и деревьями, заставляя машину по-разному вести себя на торможениях. Трибуны были заполнены задолго до старта. Красные, чёрные, серебристые, оранжевые флаги двигались над людьми, звук публики накатывал на стартовую решётку плотными волнами. Я сидела в машине, пока механики заканчивали последние приготовления. Шлем стягивал голову. Ремни давили на грудь. Колено под фиксатором пульсировало в ритме сердца. Вокруг двигались люди: инженеры, представители команд, фотографы, гости, сотрудники телевидения. Кто-то наклонился к кокпиту, что-то сказал, но я не разобрала слов. На решётке неподалёку стоял Льюис. Он разговаривал с инженером, затем на мгновение повернул голову. Наши взгляды встретились через визоры. Никакой улыбки. Никакого жеста, способного попасть в эфир и через несколько минут превратиться в замедленный анализ отношений. Только короткий кивок. Вернись после финиша. Я проговорила губами, что люблю его, зная что он не увидит, но он почувствовал и кивнул мне в ответ, как бы говорят, что мои чувства взаимны. Механики сняли охлаждение. Машины отправились на прогревочный круг. Я стартовала пятой на среднем составе. Впереди стояли Макс, ещё один соперник, Льюис и пилот Шарль. Позади располагались Джордж и Ландо, довольно быстрые машины, способные атаковать уже в первом повороте. Мы вернулись на решётку. Я остановилась в своей ячейке, сжала сцепление и подняла обороты. Один красный сигнал. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Огни погасли. Я отпустила сцепление. Задние колёса коротко сорвались, машина дёрнулась вперёд. Старт получился хорошим, я сразу приблизилась к болиду впереди и сместилась правее, защищаясь от атаки сзади. К первому повороту мы вошли почти втроём. Слева оставался соперник, справа приближалась стена, впереди машины сжимались в воронку торможения. Я нажала на педаль. Колено пронзило болью. Не время. Лиа, не думай. Лиа, не думай. Сбросила передачи, удержала внутреннюю траекторию и вышла из связки четвёртой. Одна машина позади задела другую, в зеркалах мелькнул обломок переднего крыла, но гонка продолжилась. — Позиция четвёртая, — сообщил инженер. — Хороший старт. Впереди шёл Льюис. Между нами оставалось меньше секунды. Первые круги превратились в борьбу с холодными шинами и тяжёлой машиной. Топливо делало её ленивой, тормоза ещё не вошли в идеальный диапазон, задняя часть скользила на выходах. Я держалась за Льюисом, используя поток воздуха на прямых, но не подходила достаточно близко для атаки. Макс впереди постепенно отрывался. На восьмом круге Льюис заблокировал колесо перед шпилькой. Совсем немного, облако дыма исчезло почти сразу, однако выход получился хуже. Я приблизилась. На прямой включила систему обгона. Машина рванула вперёд. Льюис сместился внутрь, защищая позицию, оставив мне внешнюю траекторию перед последней шиканой. На тренировке такой манёвр выглядел бы безумием. В гонке он был приглашением проверить, кто из нас позже затормозит. Я пошла снаружи. Мы начали торможение почти одновременно. Колено взорвалось болью, но нога не дрогнула. Льюис оставил ровно ширину машины. Я перескочила через поребрик, задняя ось дёрнулась к стене, руль ударил по ладоням. Мы вышли рядом. На линии он оказался впереди на половину корпуса. — Хорошая попытка, — сказал инженер. Я ничего не ответила. Через два круга попробовала снова, теперь перед шпилькой. Льюис защитил внутреннюю часть, я переключилась на поздний вход, дала машине повернуть и лучше разогналась на выходе. На прямой поток воздуха подтянул меня к его коробке передач. На этот раз он не стал закрывать внешнюю траекторию. Мы тормозили рядом. Я прошла шикану первой. — Позиция третья. Сердце билось так сильно, что голос инженера едва пробивался сквозь кровь в ушах. Льюис остался в зоне атаки. Он не подарил мне позицию. Я знала бы. Слишком позднее торможение, слишком точная защита, попытка вернуть место на следующей прямой. Мы сражались по-настоящему, но внутри этой борьбы оставалось доверие, без которого два человека на скорости больше трёхсот километров в час не смогли бы оставить друг другу несколько сантиметров и поверить, что этого хватит. На двадцатом круге появился автомобиль безопасности. Ну децствильно, куда же без него? Одна из машин разбила переднее крыло возле седьмого поворота, обломки остались на траектории. Пит-лейн мгновенно ожил. Команды пересчитывали стратегии, готовили шины, звали пилотов. — Бокс, бокс, — сказал инженер. Я свернула следом за лидерами. Механики ждали с жёстким комплектом. Машина остановилась на отметках, гайковёрты ударили короткими очередями, колёса сменили, домкраты упали. Выезд. Передо мной оказалась машина, принадлежавшая Шарлю. Макс сохранил лидерство. Льюис потерял время из-за двойного пит-стопа и вернулся позади ещё двух соперников. После рестарта я шла третьей. Жёсткие шины долго прогревались. Первые круги машина скользила, тормозной путь увеличился, а соперник сзади держался в пределах секунды. Я защищалась, одновременно пытаясь не уничтожить резину и не перегрузить колено. К тридцатому кругу боль изменилась. Она перестала быть тупой и стала острой, появляясь при каждом сильном нажатии. Мышцы вокруг сустава напрягались раньше торможения, будто тело заранее пыталось защитить повреждённое место. — Состояние колена? — спросил инженер. Значит, телеметрия уже показала разницу в давлении на педаль. — Болит. — Оцени. — Шесть. Где-то София наверняка перестала дышать. — Стабильно или ухудшается? — Пока стабильно. — Если ухудшится, сообщи. — Да. Я знала, что обсуждали на пит-уолле. Могла ли нога выдержать оставшуюся дистанцию. Не становилось ли торможение опасным. Следовало ли снять меня с гонки до того, как боль приведёт к ошибке. Сойти, занимая третье место, потому что колено болело после моей собственной идиотской поездки на мотоцикле. Интернет праздновал бы неделю. Дэмиан, вероятно, дольше. Я перестала думать о нём. Точнее, попыталась. На сороковом круге камеры показали пит-уолл его команды на большом экране возле прямой. Дэмиан стоял, скрестив руки, и следил за гонкой. Его резервный пилот ехал двенадцатым, держался достойно и никому не мешал. Может быть, именно поэтому на следующем торможении я нажала сильнее, чем следовало. Передние колёса заблокировались. Машина проскользила мимо точки поворота, я отпустила педаль, вернула сцепление и едва успела направить её в шикану. Соперник сзади приблизился вплотную. — Фокус, Лиа, — сказал инженер. — Я здесь. — Он в четырёх десятых. — Вижу. Следующие шесть кругов превратились в оборону. Джордж позади был быстрее на прямой, но я лучше выходила из шпильки и каждый раз оставляла ровно столько заряда, сколько требовалось, чтобы удержать позицию. На торможениях боль била выше, в бедро и таз, пальцы на руле немели от напряжения, под шлемом становилось жарко, дыхание сбивалось. Я считала повороты. Кругов оставалось слишком много. Поворотов всегда было только четырнадцать. Первый. Второй. Шикана. Разгон. Торможение. Газ. Стена справа. Ещё одна прямая. Боже. Напряженно как-то. Так было проще. Не думать о дистанции целиком, не спрашивать, выдержу ли ещё двадцать кругов. Только следующий поворот. Потом следующий. На пятьдесят втором круге соперник атаковал перед шпилькой. Показался внутри поздно, но уверенно. Я могла закрыть дверь и рискнуть контактом или оставить место. Оставила. Мы прошли рядом. Джордж молодец, хорош, старается. Но не сегодня. На выходе его машина оказалась впереди, но он слишком рано открыл газ, задние колёса сорвались, траектория расширилась. Я подрезала выход. Вернула позицию на прямой. — Отлично, — сказал инженер. Я кричала внутри шлема. Не словами, просто выпуская напряжение, боль и ярость через один резкий звук, который утонул в двигателе. За десять кругов до финиша гонку снова нейтрализовали виртуальным автомобилем безопасности. На трассе остановилась машина с технической проблемой. Темп снизился, и нагрузка на колено наконец уменьшилась. Я осторожно разогнула ногу настолько, насколько позволял кокпит. Она дрожала. — Сможешь рестарт? — спросили по радио. — Да. — Подтверди. — Смогу. Режим закончился через два круга. Макс контролировал лидерство. Шарль находилась слишком далеко, чтобы я могла атаковать без ошибки впереди, а соперник за мной снова приближался. Последние круги прошли в зеркалах. Он пытался подойти перед шпилькой, готовил выход, использовал поток воздуха. На предпоследнем круге разделяло меньше трёх десятых. Я не чувствовала колена. Это было хуже боли. Нога нажимала на педаль, давление сохранялось, но ощущения стали ватными, будто конечность принадлежала другому человеку, а я управляла ею через задержку. — Один круг, — сказал инженер. — Используй всё. Последний круг. Держись. Чуть-чуть. Ну же. Лиа, давай. Первый поворот. Джордж сзади почти коснулась моего потока. Поребрик ударил по позвоночнику. Сука. Восьмой поворот. Тормози!!!!!!!. Теперь Шпилька. Я нажала на педаль изо всех сил и впервые за гонку не поняла, насколько сильно. Машина замедлилась. Отлично !!!!! Выход. Последняя длинная прямая. Джордж приближался. В зеркале его переднее крыло становилось всё больше. Я сместилась к внутренней части, заставляя его выбрать внешний путь. Точка торможения. Боль вернулась сразу, ослепительно яркая, прожгла колено и поднялась по ноге. Я сбросила передачи, бросила машину в шикану, атаковала первый поребрик, затем второй. Стена чемпионов прошла справа так близко, что я увидела царапины на бетоне. Газ, Лиа, только газ. Финишная линия. — Третье место, Лиа. Подиум. Ты сделала это. На несколько секунд я перестала слышать всё остальное. Макс выиграл. Шарль пересек линию между нами. Я была третьей. Руки дрожали на руле, зрение сузилось, дыхание выходило короткими толчками. После скорости более трёхсот километров в час замедление на круге возвращения казалось почти неподвижностью. Маршалы махали флагами, трибуны двигались цветными пятнами, инженер продолжал говорить, но смысл слов доходил с задержкой. — Спасибо, — выдохнула я. — Спасибо всем. — Как колено? Я рассмеялась. Прямо по радио. — Очень своевременно. — Нам нужен ответ. Я попробовала согнуть ногу. — На месте. — Это не ответ. — Болит. Но я доехала. В закрытом парке пришлось выбираться из машины самостоятельно. Я сняла руль, подтянулась на руках и поднялась. Когда правая нога коснулась земли, колено подломилось. Механик поймал меня за локоть, не дав упасть. Камеры сразу повернулись. Разумеется. Я выпрямилась, отпустила его руку и сделала вид, что просто неудачно поставила ногу. Макс уже выбрался из машины и шёл ко мне, снимая шлем. — Всё нормально? — спросил он, приблизившись. — Если ещё один человек спросит про колено, я начну кусаться. А я бешенная, бойтечь, ненароком заражу — Значит, не нормально. — Я доехала. — Я видел. Он обнял меня. Коротко, сильно, пахнущий потом, шампанским, которое ещё не успели открыть, и нагретой тканью комбинезона. Я говорила, что Макса тоже любила ? Нет, так знайте. Он мой самый любимый лучший друг. — Хорошая гонка, — сказал он. — Ты выиграл. — Я знаю. Удивительно, да? — Невыносимый. — Зато на двух целых ногах. Я ударила его перчаткой в плечо. Подиум прошёл как в тумане. Гимн. Кубки. Шампанское, попавшее в глаза и за ворот комбинезона. Макс вылил почти половину бутылки мне на голову, за что получил остатки моей в лицо. Внизу команда кричала, механики поднимали руки, София стояла у ограждения и улыбалась так широко, что на мгновение перестала выглядеть человеком, готовым убить меня за сокрытие боли. Льюиса я увидела дальше, возле выхода из закрытого парка. Он финишировал пятым. Стоял рядом со своим инженером и смотрел на подиум. Когда наши глаза встретились, он едва заметно кивнул. Вернулась. После церемонии начались интервью. Сначала официальное, короткое, посвящённое гонке. Меня спросили о старте, борьбе с Льюисом, защите позиции на последних кругах и состоянии машины. Я отвечала автоматически, улыбалась, благодарила команду и старательно не переносила вес на правую ногу. Затем пресс-конференция. Там вопросы оставались терпимыми. Несколько журналистов уточнили стратегию, один спросил, повлияла ли травма, другой поинтересовался увольнением Луки. Я ответила, что кадровые решения другой команды не имели ко мне отношения, хотя в действительности они имели ко мне гораздо большее отношение, чем почти всё происходившее в этом помещении. Хуже стало в смешанной зоне. После подиума нас проводили через коридор, где вдоль ограждений стояли телевизионные группы и репортёры. Каждый получал несколько минут, затем пилота передавали следующему каналу. Свет бил в глаза, микрофоны тянулись к лицу, за спиной двигались сотрудники пресс-служб. Макс находился рядом, отвечая другой группе. Победителя всегда держали дольше, поэтому мы проходили точки почти одновременно. Первые вопросы снова касались гонки. — Лиа, насколько важен этот подиум после сложного начала сезона? — Что позволило удержать позицию на последних кругах? — Считаете ли вы сегодняшний темп подтверждением прогресса ауди? Я отвечала. Затем женщина с идеально уложенными волосами посмотрела в свои записи и спросила: — Следующий этап пройдёт в Монако. Вы уже решили, как будете психологически готовиться к возвращению на трассу, где едва не погибли? Мышцы живота сжались раньше, чем я успела вдохнуть. Камера приблизилась. — Я готовлюсь так же, как к любой другой гонке, — сказала я. — Работаю с командой, изучаю данные… — Но это ведь не любая другая гонка, — перебила она. — В последний раз вас увезли оттуда без сознания. Вы действительно считаете, что сможете отделить воспоминания от управления машиной? — Да. — На чём основана такая уверенность? Вопрос звучал вежливо. Некоторые из самых жестоких вещей вообще произносят очень вежливо. — На работе, которую я проделала после возвращения. Мужчина справа поднял микрофон. — Лиа, после аварии звучали предположения, что причиной могла стать ваша ошибка на торможении. Сейчас вы утверждаете, что в машине существовала техническая проблема. Собираетесь ли вы представить доказательства до Монако? — Я не обсуждаю продолжающееся внутреннее разбирательство. — Но доказательств у вас пока нет? — Я сказала, что не обсуждаю его. — То есть общественность должна верить вам на слово? Представитель пресс-службы сделал шаг ближе. — Следующий вопрос о сегодняшней гонке. Никто его не услышал. — Вы боитесь снова проходить тот поворот? — спросил другой журналист. Перед глазами на секунду возник ослепительный свет. Жёсткая педаль. Стена, стремительно заполнявшая всё пространство перед машиной. Я моргнула. И на момент словно проснулась от страшного сна. Я до сих пор порой просыпалась ночью из-за повторяющегося кошмара. Поэтому пыталась вспоминать об этом происшествии как можно реже. Но сейчас они словно специально пытались надавить на ещё не зарубцевавшуюся рану. — Нет. — Совсем? — Я ответила. — Ваша команда подготовила запасного пилота на случай, если во время уик-энда вы поймёте, что не способны продолжать? Макс, стоявший в нескольких метрах, повернул голову. Он сжал руки, ему явно не нравился диалог, который шел непонятно куда. — Вопросы о составе команды лучше задавать руководству, — сказала я. — Но речь о вашем психологическом состоянии. — Моё состояние позволяет мне выступать. — Сегодня после финиша вы едва не упали, выходя из машины. Это связано только с коленом или вы пережили приступ паники? Я почувствовала, как под комбинезоном по спине стекает холодный пот. — С коленом. — Травма получена в той самой поездке на мотоцикле после появления видео с Льюисом Хэмилтоном? Мир вокруг сузился до микрофона возле моего лица. Суки. Ненавижу. Пресс-атташе вмешалась: — Личная жизнь пилота не относится к гонке. — Но относится к её эмоциональной устойчивости, особенно перед Монако. Макс закончил своё интервью и подошёл ближе. — Можете спросить меня, — сказал он. — Я сегодня выиграл. Обычно это считается интересным. Несколько камер повернулись к нему. — Макс, как вы оцениваете рестарт после второго периода нейтрализации? — Прекрасно. Давайте поговорим об этом минут двадцать. Я могу разобрать каждый поворот. Он встал почти передо мной, пытаясь забрать внимание. На несколько секунд получилось. Репортёр задал вопрос о темпе, Макс начал подробно отвечать, хотя обычно ненавидел повторять то, что уже объяснил на пресс-конференции. Но он защищал меня. И я была ему благодарна. Я сделала шаг к выходу. — Лиа, ещё один вопрос, — позвал кто-то слева. Пресс-служба показала, что время закончилось, но микрофон всё равно протянули через плечо другого журналиста. — Считаете ли вы своё возвращение в Монако попыткой закрыть личную травму за счёт команды, которая вынуждена рисковать машиной и результатом? Я остановилась. Макс тоже замолчал. — Повторите, — сказала я. Наверное, не стоило. Но некоторые удары настолько грязные, что тебе хочется убедиться: человек действительно решился их нанести, а не ты неправильно услышала. Журналист поправил наушник. — После вашей аварии команда понесла значительные финансовые и репутационные потери. Сейчас, несмотря на травму колена и очевидное эмоциональное напряжение, вы собираетесь снова стартовать в Монако. Не является ли это эгоистичным решением, продиктованным желанием доказать что-то лично себе? Где-то позади кто-то негромко выругался. Я не сразу поняла, что это был Макс. — Моё участие определяется не журналистами, — ответила я. — Его определяют врачи, команда и мои результаты. — Но врачи способны оценить физическое состояние. Как они могут гарантировать, что в критический момент у вас не возникнет воспоминание об ударе? Шрам за ухом загорелся. — Следующий вопрос, — жёстко сказала пресс-атташе. — Лиа, правда ли, что вы посещаете специалиста после возвращения? — Не отвечай, — произнёс Макс. — Случались ли у вас панические приступы в машине? — Достаточно, — сказал он громче. — Вы принимаете препараты, способные повлиять на реакцию? — Что вы почувствовали, когда поняли, что снова придётся проехать место аварии? Слова налетали одно на другое. Не вопросы. Крючки. Каждый пытался зацепить что-нибудь внутри и вытащить наружу перед камерой: страх, слёзы, злость, приступ, любое выражение, которое можно было вырезать из контекста и поставить на обложку. — Вы допускаете, что авария всё-таки произошла из-за вашей ошибки, а обвинения в адрес команды стали способом избежать ответственности? Я перестала чувствовать пальцы. Свет камер стал слишком ярким. Воздух не доходил до лёгких. За спинами журналистов вместо металлических ограждений на секунду вырос бетон, а запах шампанского и пота смешался с тем, чего здесь не было и быть не могло: дымом, перегретым металлом, горелой резиной. — Лиа? Чей-то голос прозвучал далеко. — Если в Монако произойдёт ещё одна авария, будете ли вы считать виноватой себя? Макс схватил меня за предплечье. Не больно. Достаточно крепко, чтобы вернуть коже ощущение и заставить взгляд остановиться на его лице. — Интервью закончено, — сказал он. — Макс, мы ещё не… — Я сказал, закончено. Он не дождался разрешения пресс-службы, не посмотрел на представителей FIA и не стал спорить с журналистами. Просто развернул меня и повёл к выходу, закрывая собой от камер. Вслед полетели новые вопросы. — Лиа, вы отказываетесь отвечать? — Это означает, что вы не готовы к Монако? — Макс, почему вы вмешиваетесь? — Считаете вопросы некорректными? Макс не обернулся. Его пальцы оставались на моём предплечье до тех пор, пока мы не прошли за перегородку и шум смешанной зоны не остался за закрытой дверью. В служебном коридоре было прохладно и пусто. Я остановилась. — Отпусти. Он сразу разжал руку. На коже остались светлые следы от пальцев, но именно благодаря им я снова чувствовала тело, пол под ногами и воздух в лёгких. — Ты в порядке? — спросил Макс. Я рассмеялась. Нервно, коротко, почти беззвучно. — Вы все решили сегодня задать мне этот вопрос? — На этот раз он оправдан. — Они скажут, что я сбежала. — Пусть. — Скажут, что я не готова. — Пусть. — Что ты сорвал интервью. — Это хотя бы правда. Я провела ладонью по лицу. Руки всё ещё дрожали. — Ты выиграл гонку и вместо разговоров о победе теперь получишь вопросы о том, почему вытащил меня оттуда. — Переживу. — Макс… — Они не задавали вопросы, Лиа. Они пытались довести тебя до состояния, которое потом смогли бы продать. Я прислонилась спиной к стене. — Я должна была ответить. — Нет. — Если я не отвечаю, они придумывают сами. — Они придумывают в любом случае. Он присел передо мной, пытаясь поймать мой взгляд. — Посмотри на меня. — Не командуй. — Отлично. Можешь злиться. Только сначала посмотри. Я подняла глаза. — у тебя красивые глаза. Где мы? — В коридоре. — Очень хорошо. Какой сегодня день? — Ты серьёзно? — Ответь. Я назвала день. — Где прошла гонка? — В Монреале. — Какое место ты заняла? — Третье. — Кто выиграл? Я посмотрела на него. — К сожалению, ты. — Вот. Мозг работает. — Проверка была очень научной. — Я никогда не претендовал. За дверью послышались шаги. Появилась София, за ней сотрудник безопасности и представитель пресс-службы Audi. София подошла ко мне, осмотрела лицо, руки, колено, затем перевела взгляд на Макса. — Что произошло? — Журналисты решили устроить публичное вскрытие, — ответил он. — Я сама могу говорить. — Тогда говори. — Он просто вывел меня. — Потому что она перестала дышать, — сказал Макс. Я посмотрела на него. — Я дышала. — Нет. София положила ладонь мне на плечо. — Возвращаемся в моторхоум. — Мне ещё нужно… — Ничего тебе не нужно. — Софи. — Подиум взяла. На вопросы ответила. Человечество не спасла. На сегодня достаточно. Мы пошли по коридору. Макс остался позади разговаривать с пресс-службой. Через несколько шагов дверь снова открылась, и внутрь вошёл Льюис. Он, видимо, слышал часть вопросов из соседней секции. Лицо было таким, что я сразу поняла: прятать наши отношения сейчас придётся не только от камер, но и от его желания вернуться в смешанную зону и лично объяснить нескольким людям разницу между журналистикой и издевательством. Мы не остановились. Он не подошёл. Только посмотрел на меня. В этом взгляде было слишком много для места, где вокруг ходили сотрудники команд и работали камеры наблюдения: ярость, страх, беспомощность, желание прикоснуться, проверить дыхание, увести меня ещё дальше. Я едва заметно кивнула. Я здесь. Он понял. Телефон завибрировал в кармане уже возле лестницы. Я сначала решила не смотреть. За последние двадцать минут мне хватило чужих слов. Но вибрация повторилась, и внутри возникло неприятное, почти животное ощущение, что сообщение нельзя оставлять непрочитанным. Номер не был сохранён. Он мне не требовался. Некоторые сочетания цифр остаются в памяти так же прочно, как момент удара. Я остановилась. София обернулась: — Что? Я открыла сообщение. Дэмиан: Похоже, ты всё-таки решила не сдаваться. Через секунду появилась вторая строка. Тогда готовься к последствиям. Колено продолжало пульсировать после гонки. Шрам горел за ухом. За закрытой дверью журналисты всё ещё обсуждали, почему я ушла, Макс спорил с представителем пресс-службы, а Льюис стоял в другом конце коридора, не имея права подойти ко мне на глазах у посторонних. Я смотрела на экран, пока буквы не начали расплываться. Дэмиан знал, где именно ударить.Знал про колено. Знал про Монако как минимум потому что он его устроил. Возможно, уже знал про Льюиса. И теперь больше не пытался убедить меня остановиться. Он просто предупреждал, что следующий удар будет сильнее.