Глава 23. Все то, что можно легко отнять

Счастье вообще оказалось подозрительно бытовой вещью. К сожалению это не вспышка, не красивая музыка, возникающая непонятно откуда, не тем безупречным кадром, которым обычно заканчивают фильмы, прежде чем герои успеют выяснить, кто из них разбрасывает носки, забывает заряжать телефон и становится невыносимым, когда проигрывает в настольные игры. Оно пахло горячим хлебом, морской солью и парфюмом Льюиса, оставшимся на моей коже после того, как он в третий раз за вечер наклонился ко мне через стол, поцеловал и совершенно невозмутимо продолжил спор, словно не сбил мне дыхание настолько, что я забыла собственный аргумент. А я его забыла — Это нечестно, — сказала я. — Что именно? Он сидел напротив с самым невинным выражением лица, хотя прекрасно понимал, о чём речь. Свет от маленьких ламп на террасе ложился на его скулы, за спиной темнело море, внизу растекались огни Монако, а я пыталась вспомнить, почему пять секунд назад была уверена, что он не прав. — Ты поцеловал меня посреди спора. — И? — Я потеряла мысль. — Значит, мысль была недостаточно сильной. — Или ты используешь запрещённые приёмы. — В регламенте ничего нет. — Мы не на трассе. — Тем более. Мы выбрали маленький ресторан выше Кап-д’Ай, куда пришлось ехать по узкой дороге, извивавшейся между скалой и обрывом так, будто архитектор испытывал личную ненависть к людям с инстинктом самосохранения. Ресторан официально закрылся ещё час назад, но владелец был знаком с Льюисом, а потому оставил для нас угловой стол на террасе, погасил почти весь свет и запретил персоналу пользоваться телефонами. По крайней мере, именно так сформулировал Льюис. Я подозревала, что персонал просто оказался достаточно воспитанным, чтобы не фотографировать двух гонщиков, целующихся возле корзины с хлебом, однако версия с запретом придавала вечеру оттенок международной операции, и спорить с ней не хотелось. После Монреаля мы почти не оставались вдвоём. Переезды, совещания, медицинские проверки моего колена, разговоры о Мореле, исчезновение Луки, подготовка к Монако и журналисты, которые после смешанной зоны окончательно решили, что моя психика принадлежит общественности и должна разбираться ими послойно перед камерой. Льюис писал каждый день. Иногда звонил ночью, когда думал, что я уже вернулась в номер, и раздражался, обнаруживая меня в инженерной комнате с Софией. Иногда появлялся возле Ауди под каким-нибудь настолько слабым предлогом, что даже механики перестали изображать доверчивость. Однажды принёс нашему руководителю папку, которую тот не просил, а уходя случайно забрал её обратно. После этого София сказала, что влюблённые люди опасны не только из-за гормонов, но и из-за внезапного падения интеллекта. В тот вечер падение интеллекта меня устраивало. Я сидела босиком, поджав здоровую ногу под себя и вытянув повреждённую на соседний стул. Колено всё ещё ныло после Монреаля, хотя отёк почти ушёл, а синяк из чёрно-фиолетового превратился в болезненно-жёлтый, словно тело решило не заживлять травму, а поэтапно демонстрировать весь доступный цветовой спектр. Льюис снял пиджак и накинул мне на плечи, когда с моря потянуло холодом. — Я не замёрзла, — сказала я. — У тебя руки холодные. — Они всегда холодные. — Теперь на тебе пиджак. — Убедительная аргументация. — Я долго готовился. Он налил мне воды и отодвинул бокал вина, когда я к нему потянулась. — Эй. — У тебя обезболивающее. — Уже прошло шесть часов. — Пять с половиной. — Ты считаешь? — Кто-то должен. Я посмотрела на него поверх стакана. — Начинаю понимать, почему у тебя столько титулов. Ты просто утомляешь соперников контролем. — Помогает. — Не со мной. — С тобой особенно. Он улыбнулся, и я снова испытала странное, почти детское удивление от того, что этот человек теперь мог улыбаться из-за меня. Не журналисту, не болельщику, не ребёнку за ограждением, не камере, перед которой требовалось быть собранным и правильным. Мне. Потому что я возмущалась из-за бокала вина, украла у него запечённую картошку и уже двадцать минут доказывала, что стану чемпионом раньше него. — Итак, — сказал Льюис, откинувшись на спинку стула, — вернёмся к твоей теории. — Это не теория. — Ты утверждаешь, что выиграешь чемпионат в ближайшие два года. — Я утверждаю, что сделаю это раньше, чем ты возьмёшь следующий титул. — Смело. — Реалистично. — Ты сейчас пятая в чемпионате. — Пока. — Отставание пятьдесят три очка. — Ты правда запомнил? — Я знаю таблицу. — Чужую тоже? — Особенно чужую. — Как мило. Сидишь перед сном, смотришь на моё отставание и радуешься. — Я смотрю, насколько скоро придётся начинать нервничать. Я подалась вперёд. — Уже пора. — Не думаю. — В Монреале я тебя обогнала. — Один раз. — Этого хватило. — Потом я едва не вернул позицию. — Но не вернул. — Потому что решил быть добрым. Я рассмеялась. — Ты сейчас серьёзно пытаешься заявить, что подарил мне обгон? — Я оставил тебе место. — Потому что иначе мы бы оба закончили в стене. — Видишь? Добрый. — Самовлюблённый. — Будущий чемпион. — Бывший чемпион. Он прищурился. — Вот это было грубо. — Правда часто такая. Льюис протянул руку через стол, поймал меня за пальцы и медленно потянул к себе. Я сопротивлялась ровно столько, чтобы сохранить достоинство, то есть около половины секунды, после чего поднялась и пересела к нему на колени. — Повтори, — сказал он. — Что именно? — Про бывшего чемпиона. — Ты бывший чемпион. — Ещё раз. — Старый бывший чемпион. Он провёл ладонью по моей спине. — Совсем не боишься? — Тебя? — Проиграть. — Боюсь. Ответ вырвался легко, без привычного желания немедленно превратить серьёзность в шутку. Возможно, потому что я сидела слишком близко и видела его лицо без возможности спрятаться от реакции. — Очень, — добавила я. — Я боюсь потратить всё, что у меня осталось, и всё равно не дойти. Боюсь, что вернулась недостаточно сильной. Что однажды скорость просто перестанет возвращаться, а я продолжу убеждать себя, что следующий круг будет лучше. Боюсь оказаться человеком, которого будут помнить только из-за аварии. Льюис не произнёс ничего красивого. Не сказал, что я обязательно стану чемпионкой, потому что подобные обещания всегда звучали как дешёвая попытка заткнуть страх. Он только крепче обнял меня за пояс и несколько секунд гладил большим пальцем по ребру. — Я тоже боюсь проигрывать, — сказал он. — Ты умеешь это скрывать. — Иногда. — Ужасно скрываешь. — Спасибо. — Особенно когда Макс выигрывает. — Я спокоен. — Ты однажды смотрел на него на подиуме так, будто мысленно проверял, можно ли отравить шампанское и не попасться. Льюис рассмеялся. — Макс смотрит так на всех, даже когда выигрывает. — Потому что не понимает, зачем остальные так медленно ехали. — Он действительно однажды спросил меня после гонки, почему я не обогнал машину впереди. — И? — Я сказал, что пытался. — А он? — Сказал: «Нужно было быстрее». Я согнулась от смеха, уткнувшись лбом ему в плечо. — Это очень на него похоже. — Проблема в том, что он не шутил. — Макс вообще не всегда понимает, когда шутит. Иногда говорит что-нибудь ужасное, все смеются, а он потом минут пять пытается выяснить причину. — Зато честный. — Иногда настолько, что хочется выдать ему человека, который будет ходить следом и извиняться. — У него есть ты. Я подняла голову. — Я не извиняюсь. — Да. Ты обычно добавляешь что-нибудь ещё хуже. — Поэтому мы и дружим. Нам принесли десерт, и я вернулась на своё место исключительно потому, что есть тирамису, сидя на коленях у человека, оказалось неудобно даже по моим довольно низким стандартам этикета. — Хорошо, — сказала я, забирая первую ложку. — Кто станет чемпионом после нас? — После нас? — Когда мы состаримся. — То есть примерно через пятьдесят лет? — Говори за себя. Ты уже называешь музыку слишком громкой. — Потому что ты включаешь её на уровне, опасном для слуха. — Старик. — Ты младше меня не настолько, чтобы это звучало убедительно. — Достаточно. Льюис задумался. — Оскар. — Я тоже думаю, что Оскар. — Ты согласилась? — Не привыкай. У него пугающее спокойствие. Однажды мир начнёт рушиться, Ландо будет бегать кругами, команда загорится, а Оскар просто спросит, на каком комплекте шин продолжать. — Ландо сначала пошутит. — Потом ещё раз пошутит. — Потом решит, что первая шутка была неудачной, и весь вечер будет её анализировать. — А утром пришлёт всем голосовое на одиннадцать минут. — С извинениями. — Хотя никто не обиделся. Я забрала кусочек клубники с тарелки Льюиса. — Но если Ландо выиграет чемпионат, плакать будут вообще все. — Включая его соперников. — Шарль заплачет первым. — Шарль плачет красиво. — Шарль вообще всё делает красиво. Даже когда врезается. — Лиа. — Я не издеваюсь. Он может разбить машину, выйти из неё, снять шлем, и люди всё равно будут писать, что никогда не видели настолько эстетичного разочарования. Льюис покачал головой, сдерживая улыбку. — Он вырос здесь. Монако должно помогать. — Именно поэтому он каждый год выглядит так, словно город лично решил испортить ему выходные. — Ты собираешься сказать ему это? — Конечно. Накануне квалификации. — Хороший друг. — Я поддерживаю его связь с реальностью. — А Карлос? — Карлос станет чемпионом, если чемпионат однажды будут определять по качеству волос. — Нечестно. — Почему? Ты тоже попадёшь в борьбу. — Спасибо. — А я проиграю. — Ты можешь отрастить. — Нет. Я знаю свои сильные стороны. — Какие? — Шлем. Льюис снова рассмеялся. Рядом с ним мне всё чаще удавалось забывать следить за собой. Я не проверяла, насколько громко смеюсь, не думала, красиво ли сижу, не искала в его лице скрытую реакцию на каждую фразу. Просто говорила первое, что приходило в голову, ела десерт из его тарелки и позволяла вечеру идти без внутреннего расписания, в котором обязательно предусматривались опасность, предательство и точка срочной эвакуации. — Джордж, — сказал Льюис. Улыбка осталась на моём лице, но внутри что-то едва заметно напряглось. — Что Джордж? — Станет чемпионом? — Если перед стартом ему выдадут таблицу, где нужно поставить галочки напротив выполненных условий. — Он организованный. — Он гладит рубашки в отеле. — Нормальные люди гладят одежду. — На гоночном уик-энде? В два часа ночи? — Откуда ты знаешь? Я слишком поздно поняла, куда завёл разговор. Льюис смотрел спокойно. Не ревниво и не требовательно, просто ждал ответа. — Мы с Максом однажды пришли к нему после вечеринки, — сказала я. — Он гладил рубашку и слушал подкаст про экономику. — Звучит как Джордж. — Макс тогда спросил, участвует ли он в выборах. — А ты? — Я легла на кровать в ботинках, и Джордж чуть не выгнал нас обоих. Льюис покрутил ложку между пальцами. — Он действительно очень о тебе заботится. Вот и всё. Но между словами возникла осторожность, та самая, которую мы оба пока не умели преодолевать без риска задеть что-нибудь больное. — Да, — ответила я. — Заботится. — И ты о нём. — Да. Я не стала добавлять оправдания. После той ночи мне и самой ещё предстояло понять, где заканчивалась дружба, начиналась вина и существовало ли между ними что-то третье, чему я просто не позволяла получить название. Льюис протянул руку и снова взял меня за пальцы. — Я не прошу тебя отказываться от него. — Я знаю. — Или от Макса. — Макс вообще не позволит. — Он придёт жить к нам? Я моргнула. — Куда? Льюис тоже понял, что сказал, и на секунду отвёл взгляд. Впервые за вечер он выглядел не уверенным многократным чемпионом, а человеком, случайно открывшим дверь раньше, чем собирался. — В гипотетический дом, — произнёс он. — Когда-нибудь. В очень далёком будущем. — А. — Если оно у нас будет. Сердце сделало странное движение, слишком тяжёлое и одновременно лёгкое, словно ударилось о рёбра и не решило, больно ему или радостно. — Дом или будущее? — Оба. Я посмотрела на наши руки. Вопрос был слишком большим для стола с остатками тирамису, пустыми стаканами и смятыми салфетками. Большие вопросы вообще часто возникали в неподходящих местах. Не на фоне заката, когда оба заранее подготовились говорить красиво, а между шуткой о Джордже и спором, кто будет жить с нами без приглашения. — Мне бы хотелось, — сказала я. — Что именно? — Будущее. Он не улыбнулся сразу. Сначала в его лице что-то медленно смягчилось, будто слова дошли до места, которое он до этого старательно защищал. — Со мной? — Нет, с Ландо. Конечно, с тобой. — Просто уточняю. — Ты ужасен. — Но будущий чемпион. — Мы это ещё не решили. — Я решил. — А я выиграю раньше. — Тогда в доме будет два чемпионских кубка. — Моих. — Ты планируешь выбросить мои? — Нет. Уберу в гараж. — Щедро. Мы начали придумывать это будущее, будто оно уже существовало где-то впереди и требовалось только договориться о деталях. Льюис хотел дом недалеко от воды и много окон. Я сказала, что окна привлекают журналистов с длинными объективами. Он предложил высокий забор. Я сказала, что Макс всё равно перелезет. Льюис ответил, что Макс не станет перелезать, он просто протаранит ворота и потом искренне удивится, почему они сломались. Мы спорили о собаках. Он хотел две. Хотя у него и так их было две. Я сказала, что одна обязательно должна быть настолько большой, чтобы занимать половину дивана. — И где буду сидеть я? — спросил Льюис. — На второй половине. — А ты? — На тебе. — Тогда согласен. Обсудили детей и оба почти одновременно замолчали, после чего я нервно рассмеялась и заявила, что сначала следовало научиться не терять ключи от гостиничных номеров. Льюис сказал, что он ключи не терял никогда. Я ответила, что именно поэтому дети будут искать поддержки у меня. Мы решили, что Ландо станет тем другом семьи, который будет покупать слишком шумные игрушки и учить детей плохим шуткам. Оскар будет появляться раз в полгода, молча чинить всё сломанное и уходить, не объясняя, как это сделал. Шарль станет крёстным, из-за которого ребёнок начнёт носить дорогие рубашки раньше, чем научится читать. Карлос будет приносить кофе взрослым и фруктовые соки детям, предварительно проведя исследование состава. Алекс притащит всех своих животных и случайно превратит двор в зоопарк. — А Фернандо? — спросила я. — Фернандо всё ещё будет гоняться. — Нам будет по восемьдесят. — Именно. — Он станет рассказывать нашим внукам, что мог выиграть чемпионат в тот год, если бы команда его слушала. — И будет прав. — Конечно, будет прав. Фернандо всегда либо прав, либо ещё не закончил объяснение. Про Юки я сказала, что его нельзя оставлять с детьми во время трансляции гонок из-за словарного запаса. Льюис возразил, что дети всё равно услышат эти слова от меня. Я хотела оскорбиться, но не нашла достаточных оснований. Про Пьера мы решили, что он будет приходить на семейные ужины слишком красиво одетым и заставлять всех остальных выглядеть так, будто они только что красили забор. Про Эстебана Льюис сказал, что тот обязательно принесёт настольную игру и превратит спокойный вечер в борьбу за национальное достоинство. Кими, по версии Льюиса, будет отвечать на поздравления с днём рождения одним словом. По моей версии, даже это слово напишет его менеджер. К тому моменту, когда принесли чай, мы успели состариться, выиграть несколько титулов, переехать в несуществующий дом, завести собак, детей и половину паддока в качестве странных родственников. Я знала, что большая часть разговора могла никогда не стать реальностью. Наши отношения пока даже не существовали официально. Мы приезжали разными машинами, удаляли уведомления с экранов, целовались на служебных лестницах и каждый раз проверяли коридор перед тем, как войти в один номер. Дэмиан мог узнать. Журналисты могли превратить нас в заголовок. Команды могли решить, что отношения пилотов создают конфликт интересов. Но в тот вечер будущее впервые не казалось мне наглостью. Раньше я вообще старалась не заглядывать дальше следующей гонки. После аварии будущее стало чем-то вроде кредита, который могли отозвать без предупреждения. Я не покупала вещи для дома, потому что не знала, где окажусь через месяц. Не обещала людям, что приеду на праздники. Не позволяла себе представлять старость, семью или человека, который останется рядом не на одну ночь и не до следующего перелёта. С Льюисом я впервые осторожно протянула руку вперёд и не почувствовала пустоты. Мы уехали после полуночи. Водитель высадил нас на подземном уровне отеля, где камеры находились только возле лифтов. Последний пролёт прошли пешком по служебной лестнице, затем долго стояли за металлической дверью, пока Льюис через щель проверял, не было ли в коридоре людей. — Никого, — сказал он. — Ты уверен? — Да. — В прошлый раз ты тоже был уверен, а потом из номера вышла женщина с собакой. — Собака не журналист. — Она смотрела осуждающе. — Она весила три килограмма. — Это не мешало. Мы дошли до моего номера, стараясь не смеяться слишком громко. Возле двери я достала ключ-карту, приложила её неправильной стороной, затем ещё раз, после чего замок издал раздражённый сигнал. — Он чувствует твоё волнение, — сказал Льюис. — Я не волнуюсь. — Конечно. — Просто карта не работает. Он забрал её, перевернул и открыл дверь с первой попытки. — Предатель. — Я? — Ты унизил меня перед замком. Льюис положил ладонь мне на пояс и подтолкнул внутрь, но сам остался в коридоре. Мы договорились не заходить вместе. Не сегодня, когда отель был набит журналистами, сотрудниками команд и людьми, способными продать фотографию наших дверей быстрее, чем я успела бы придумать объяснение. — Спокойной ночи, — сказал он. — Очень официально. — Доброй ночи? — Ещё хуже. — До завтра? — Уже ближе. Он наклонился, коснулся губами моего лба и отступил. Я схватила его за ворот рубашки. — Ты серьёзно? — Что? — После всего вечера вот это? — Мы в коридоре. — Никого нет. — Ты сама проверяла три раза. — Именно. Я потянула его к себе. Первый поцелуй вышел коротким только потому, что Льюис всё ещё пытался сохранять остатки здравого смысла. На втором здравый смысл закончился. Он шагнул внутрь, прижал меня спиной к стене возле двери, одной рукой удерживая за затылок, второй за талию, и поцеловал так, словно весь вечер сдерживался исключительно из уважения к владельцу ресторана и корзине с хлебом. Я вцепилась пальцами в его рубашку. Внутри стало слишком жарко, дыхание сбилось, по коже прошла дрожь, не имевшая ничего общего со страхом. Льюис целовал медленно только первые секунды, затем сильнее, глубже, с накопившейся за последние недели жадностью, от которой у меня ослабли колени. Повреждённое отозвалось болью. Я тихо зашипела. Он мгновенно отстранился. — Колено? — Ненавижу его. — Сильно? — Нет. Вернись. — Лиа… Я снова потянула его к себе. — Оно не участвует. Льюис рассмеялся прямо мне в губы, после чего поднял меня, не позволяя опираться на правую ногу. Я обхватила его за шею, чувствуя, как спина снова касается стены, а его ладонь скользит по бедру, останавливаясь выше фиксатора. Где-то на этаже звякнул лифт. Мы замерли. Льюис осторожно опустил меня на пол. Из-за поворота послышались голоса. — Уходи, — прошептала я. — Очень романтично. — Быстро. Он поцеловал меня ещё раз, коротко, почти сердито, и вышел в коридор за секунду до того, как в другом конце показалась пожилая пара. Льюис спокойно пошёл к лестнице. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд смотрела перед собой, не способная перестать улыбаться. В ту ночь я уснула почти сразу. Без таблеток. Без проверки замка четыре раза. Без Монако, возникавшего перед глазами в момент, когда комната погружалась во мрак. Наверное, именно поэтому утро оказалось настолько жестоким. Телефон вибрировал на прикроватной тумбе непрерывно, сливая отдельные уведомления в длинный низкий гул. Я сначала накрыла голову подушкой, решив, что София опять создала новый рабочий чат и теперь отправляла туда таблицы, которые, по её мнению, требовали немедленного внимания в семь утра. Затем кто-то начал стучать в дверь. Не звонить. Именно стучать, быстро и тяжело. Я открыла глаза. И почему-то уже ненавидила абсолютно все, что меня окружало. Экран телефона был залит уведомлениями. Пропущенные вызовы от Софии, Макса, Джорджа, руководителя команды, пресс-службы Ауди. Несколько от Льюиса. Сообщения продолжали появляться поверх друг друга. Стук повторился. — Лиа! — голос Софии. — Открой. Я поднялась слишком резко. Колено болезненно дёрнуло, комната качнулась, пришлось опереться ладонью о кровать. — Сейчас. Футболку я нашла на кресле, шорты под ним. Пока натягивала, телефон снова завибрировал. На экране появилось сообщение от неизвестного номера. Шлюха. Следом другое. Оставь их в покое. Потом фотография моего лица с нарисованной мишенью. Я разблокировала экран. Что происходит ? В верхней строке новостей стоял заголовок, который уже успели прислать мне одиннадцать человек.

ЛИА МОРО: ВСЯ ПРАВДА О ЖЕНЩИНЕ, КОТОРАЯ ПРЕВРАТИЛА ФОРМУЛУ-1 В СОБСТВЕННУЮ ИГРУ

Подзаголовок был ещё лучше.

Тайные связи с пилотами, манипуляции, месть конкурентам и вопросы к психическому состоянию: наше расследование раскрывает настоящую историю самого опасного возвращения в современном автоспорте.

На обложке находились три фотографии. На первой Джордж держал меня за руку в гостиничном коридоре. Тот самый момент после разговора, когда он не позволял мне расцарапывать шрам. Кадр обрезали так, что не было видно ни двери Софии, ни Макса, ни моего лица целиком. Только его пальцы вокруг моего запястья и то, насколько близко мы стояли. На второй я выходила из номера Джорджа ранним утром после той ночи. В растрёпанных волосах, его худи, с опущенной головой. На третьей Льюис целовал меня возле закрытого трека. Снимок сделали издалека, через ограждение, но наши лица узнавались достаточно хорошо. Ниже размещалась фотография Макса, выводившего меня из смешанной зоны в Монреале. Его рука на моём предплечье, моё бледное лицо, журналисты позади. Четыре изображения. Четыре разных момента. Один идеально сконструированный рассказ. Я открыла статью. Можно было даже не читать, я уже представляла что там находится. И мне это явно не понравилось. Наверное, не стоило это читать, но…. София продолжала стучать, но звук ушёл куда-то далеко. Первый абзац называл меня «самым успешным медиапроектом, когда-либо созданным из человеческой катастрофы». Второй рассказывал, что Ауди якобы вернула меня не из-за результатов закрытых тестов, а под давлением спонсоров, которым требовалась «трагическая героиня с узнаваемый трагедий и удобной историей преодоления». Третий переходил к Джорджу.

По данным нескольких источников в паддоке, отношения Лии Моро и Джорджа Рассела продолжаются не первый месяц. Пилота неоднократно видели входящим в её номер поздно ночью, сопровождающим её на закрытых встречах и вмешивающимся в конфликты, не связанные с его командой. В распоряжении редакции имеются фотографии, подтверждающие физическую близость между ними.

Физическую близость. Прекрасная формулировка. Достаточно расплывчатая, чтобы не отвечать за прямую ложь, и достаточно грязная, чтобы читатель самостоятельно додумал всё необходимое. Дальше становилось хуже.

Однако Рассел, по всей видимости, не знал, что одновременно Моро поддерживала интимную связь с Льюисом Хэмилтоном. Источники утверждают, что встречи с обоими мужчинами происходили в одни и те же гоночные недели, иногда с разницей менее суток.

Я перечитала предложение дважды. Руки начали холодеть.

Остаётся неизвестным, были ли Хэмилтон и Рассел осведомлены о существовании друг друга. Представители обоих пилотов отказались от комментариев.

Конечно, отказались. Статья появилась меньше часа назад. Никто ещё не успел связаться с их представителями. Но фраза уже создавала впечатление, что им задали вопрос, а они промолчали из стыда. Дальше автор осторожно предполагал, что я использовала отношения с пилотами конкурирующих команд для получения закрытой информации о настройках, стратегиях и внутренних конфликтах. Никаких доказательств. Только «источник, знакомый с ситуацией», «один из бывших сотрудников» и «человек, регулярно присутствующий в паддоке». Затем появился Макс.

Особую роль в окружении Моро занимает Макс Ферстаппен. Дружба, которую оба годами демонстрируют публике, всё чаще приобретает черты взаимовыгодного союза. Ферстаппен неоднократно вступал в конфликты с журналистами после неудобных вопросов Моро, физически уводил её из медиазоны и, по словам свидетелей, оказывал давление на людей, критиковавших её возвращение.

Ни одного слова о том, что происходило перед тем, как Макс вывел меня из зоны интервью. Зато рядом разместили кадр, где он держал журналиста за плечо после одной из старых гонок. Совершенно другой день. Другой конфликт. Даже куртка на нём была другая. Подпись гласила:

Ферстаппен, предположительно, требует прекратить съёмку после эмоционального срыва Моро.

«Предположительно» вообще было волшебным словом. С его помощью можно было написать любую мерзость, а затем спрятаться за грамматикой. Меня обвинили в том, что я использовала Макса как «личного телохранителя и инструмент давления». Что он якобы угрожал одному из журналистов после публикации о моей аварии. Что именно через него я получала информацию о конкурентах. Что наша дружба позволяла мне влиять на решения других пилотов и формировать внутри паддока «неформальную группу устрашения». Группу устрашения. Макс, который принёс мне шоколадный батончик, потому что решил, что я не ела. Джордж, стоявший у окна и не способный больше нормально со мной разговаривать. Льюис, который за несколько часов до этого спорил со мной о собаках в доме, которого пока не существовало. Автор собрал близких мне людей, снял с них всё человеческое и превратил каждого в доказательство моей испорченности. Джордж стал обманутым любовником. Льюис вторым мужчиной, втянутым в мою ложь. Макс агрессивным сообщником. София появилась дальше как «сотрудница Ауди, чья профессиональная независимость вызывает вопросы из-за многолетней личной привязанности к Моро». Затем статья перешла к Луке и Йонасу.

Сразу после возвращения Моро карьеры двух пилотов, имевших с ней конфликты в прошлом, начали стремительно разрушаться. В сеть попали компрометирующие материалы, происхождение которых до сих пор не установлено. Совпадение? Или тщательно организованная месть женщины, получившей доступ к ресурсам команды, пилотов и журналистов?

Они не обвиняли меня напрямую. Они делали хуже. Предлагали читателю почувствовать себя умным, самостоятельно соединив расставленные точки. Статья утверждала, что публикация о Йонасе появилась через несколько часов после моего задержания полицией, словно это доказывало, что именно я отправила материал журналистам. Что увольнение Луки последовало после конфликта со мной на тренировке. Что несколько старых сотрудников Дэмиана внезапно отказались говорить с прессой. К Морелю они не подошли напрямую. Только написали:

Источники также сообщают, что Моро проводит неофициальное расследование своей аварии, во время которого её представители могли оказывать давление на бывших механиков и технических специалистов. Один из них, по неподтверждённой информации, недавно был вынужден сменить место проживания.

Я перестала дышать. Они знали. Не просто про Мореля. Они знали про встречу. Про то, что после неё его переместили в другое место. Эту информацию знали шесть человек. Я, София, Макс, Джордж, посредник и сам Морель. Дэмиан в этот список не входил. По крайней мере, не должен был. Последняя часть статьи была посвящена моему состоянию. Там собрали старые радиопереговоры, где я кричала на инженера. Эпизод, в котором бросила перчатки после схода. Ссору с Лукой возле гаража. Момент после аварии на мотоцикле. Мой уход из смешанной зоны. Каждое событие лишили контекста и выстроили в хронологию «эскалации».

Перед возвращением в Монако закономерно возникает вопрос: имеет ли право человек с подобной историей эмоциональных срывов управлять машиной Формулы-1 на городской трассе, где одна ошибка может стоить жизни не только ему, но и маршалам, зрителям и другим пилотам?

Заканчивалась статья призывом к FIA начать проверку моей пригодности к участию в Гран-при. Последняя строка была выделена жирным.

Лиа Моро уже однажды превратила Монако в место катастрофы. Должны ли мы позволить ей сделать это снова?

Я смотрела на экран, пока буквы не перестали складываться в слова. София ударила по двери ладонью. — Лиа, я сейчас вызову охрану. Я открыла. Она вошла первой, за ней Макс и Джордж. Все трое уже были одеты, словно не спали последние несколько часов. Макс держал телефон. Джордж выглядел так, будто ему пришлось физически заставлять себя не разбить свой о стену. София закрыла дверь и сразу забрала мой аппарат. — Не читай комментарии. — Поздно. — Тогда больше не читай. — Они знают про Мореля. — Мы видели. — Кто рассказал? — Не знаем. — Он в безопасности? — Посредник не отвечает. Я повернулась к Джорджу. Он стоял чуть в стороне, не приближаясь, но в этот раз между нами не было холодной вежливости. Только напряжение человека, чью личную жизнь несколько часов назад разобрали перед миллионами людей и объявили доказательством чужой лжи. — Джордж… — Не надо. — Эта фотография… — Я знаю, когда её сделали. — Я не хотела, чтобы тебя втянули. — Думаешь, это сейчас самое важное? — Они написали, что я тебе изменяла. Макс коротко выдохнул через нос. — Технически, чтобы изменить человеку, нужно сначала с ним встречаться. София бросила на него взгляд. — Что? Я не шучу. Это важное юридическое уточнение. — Не сейчас. — Именно сейчас. Они построили всю статью на том, чего не было. Джордж продолжал смотреть на меня. — Я сделаю заявление. — Нет. — Лиа. — Если начнёшь оправдываться, они решат, что попали в цель. — Они уже решили. — Это ударит по тебе. — Уже ударило. — Джордж, твоя команда… — Пусть разбирается моя команда. Он говорил спокойно, но под этой собранностью двигалось что-то тяжёлое. Не только злость на статью. Там была и наша настоящая история, которую теперь придётся объяснять людям, не имевшим никакого права знать о ней. — Я скажу, что мы никогда не состояли в отношениях, — продолжил он. — Что фотографии вырваны из контекста. Что той ночью ты пришла ко мне после тяжёлого разговора и между нами не было того, о чём они пишут. Я почувствовала, как к лицу приливает кровь. Потому что это ложь. И было, было в разы больше. — Не нужно рассказывать про ночь. — Иначе они расскажут за нас. — Джордж… — Я не позволю превратить это в доказательство того, что ты использовала меня. Он произнёс последние слова чуть тише. Именно так я сама называла случившееся внутри своей головы. Именно поэтому они ударили больнее всего. Макс прошёл к окну и задёрнул шторы. — У входа уже журналисты. — Откуда они знают номер? — спросила я. — Они знают отель, — ответила София. — Этого достаточно. Я посмотрела на часы. До первого командного брифинга оставалось два часа. — Я поеду к Дэмиану. Все трое ответили одновременно. — Нет. — Даже не думай. — Ты никуда не пойдёшь. Я взяла со стула джинсы. — Он знает про Мореля. София встала передо мной. — Именно поэтому ты не должна к нему идти. — Он это сделал. — Мы не можем доказать. — Мне не нужно доказывать ему. — А что ты собираешься сделать? Попросить признаться? — Хочу увидеть его лицо. — Очень зрелый план, — сказал Макс. — Особенно после статьи, где тебя называют опасной психопаткой. — Не называй меня так. — Я называю статью дерьмом. Но если ты сейчас ворвёшься к Дэмиану и устроишь сцену, к вечеру появится продолжение с фотографиями. — Мне всё равно. — Нет, — резко сказал Джордж. — Тебе не всё равно. Ты просто злишься и хочешь сделать хоть что-нибудь, потому что сидеть здесь невыносимо. Я повернулась к нему. — А что предлагаешь? Выпустить заявление? «Здравствуйте, я не сплю одновременно с половиной стартовой решётки и не создаю преступные группы из друзей»? — Предлагаю не давать ему именно ту реакцию, которую он ждёт. — Ты не знаешь, чего он ждёт. — Знаю. Чтобы ты перестала думать. — Я прекрасно думаю. — Нет. Ты уже одеваешься, чтобы пойти к человеку, который только что публично уничтожил тебя и знает о тайной встрече с Морелем. Он был прав. Это бесило больше всего. Я всё равно поехала. Не сразу. Сначала Ауди выпустила короткое заявление о том, что публикация содержала ложные сведения и юридический отдел изучал возможные действия. Команда запретила мне выходить через главный вход, приставила сотрудника безопасности и попросила не вступать в контакт с представителями команды Дэмиана. Я согласилась. Затем вошла в паддок через технический тоннель, дождалась, пока охранник отвлечётся на звонок, и свернула к моторхоуму Дэмиана. Некоторые привычки не исправляет даже почти смертельный опыт. Он находился в отдельной переговорной на втором этаже. Дверь была приоткрыта. Внутри сидели два сотрудника, но, увидев меня, Дэмиан спокойно попросил их выйти. Не удивился. Конечно, не удивился. Он ждал. Я закрыла дверь. — Доброе утро, Лиа. Я пересекла комнату и толкнула его обеими руками в грудь. Не сильно. Он сделал один шаг назад и упёрся бедром в стол. На секунду его лицо осталось неподвижным. Затем Дэмиан рассмеялся. Слишком громко и как-то очень искренне. Ждал ? Так, будто я наконец сделала именно то, ради чего он устроил весь этот спектакль. — Ты совсем потеряла остатки разума? — спросила я. Он продолжал смеяться, опустив голову и прикрыв рот пальцами. — Господи. Ты действительно пришла. — Это ты слил статью. — Какую статью? — Не играй со мной. — Сегодня вышло много материалов. Монако, знаешь ли. Повышенный интерес. Я снова шагнула к нему. — Ты следил за нами. — За кем именно? Судя по публикации, список внушительный. Рука сама сжалась в кулак. Он заметил. — Ударишь меня? — спросил Дэмиан. — Это прекрасно дополнит утреннюю повестку. — Ты использовал Джорджа. — Я? — Льюиса. Макса. Софию. — Лиа, я даже не знал, что ты настолько продуктивно проводишь свободное время. Я схватила его за лацкан пиджака. — Закрой рот. Дэмиан перестал улыбаться, не испугался. Просто посмотрел на мои пальцы, затем мне в глаза. Он ждал этой реакции. Он я скажу больше, получал от нее явное удовольствие. — Отпусти. — Ты знал про Мореля. — В статье его имя не упоминалось. Холод прошёл вдоль позвоночника. — Значит, читал внимательно. — Разумеется. Меня интересует всё, что касается бывших сотрудников. — Откуда ты знаешь о встрече? Он медленно снял мою руку со своего пиджака. Не оттолкнул, не повысил голос. Разжал пальцы один за другим, словно я была ребёнком, вцепившимся в чужую вещь. — Ты правда считала, что можешь встретиться с Этьеном Морелем в двадцати километрах от границы, перевезти его через два отеля и оставить незамеченным? Во рту пересохло. Мы встречались не в двадцати километрах от границы. Именно там машина забрала Мореля после разговора. Дэмиан знал маршрут после встречи. — Где он? — Понятия не имею. — Если с ним что-то случилось… — Что? — Он наклонился немного ближе. — Ты снова толкнёшь меня? — Я уничтожу тебя. — Эту фразу обязательно следует произносить после статьи, где тебя обвиняют в уничтожении карьер людей. Я отступила. Смех исчез из его лица, оставив только холодное удовлетворение. — Я предупреждал тебя, — сказал Дэмиан. — Несколько раз. Просил остановиться. Давал возможность вернуться к гонкам, улыбаться перед камерами, рассказывать красивую историю о преодолении и не лезть туда, где тебе не место. — Моя авария — это моё место. — Уже нет. — Ты пытался меня убить. — Осторожнее с обвинениями. — Морель всё рассказал. В его лице едва заметно изменилось что-то возле глаз. Меньше чем на секунду. Но я увидела. Возможно, мне не стоило это говорить. Возможно, он думал, что слишком сильно запугал Мореля и тот будет до конца молчать. Не знаю, меня сейчас это мало волновало. Сейчас больше волнует факт того, что из-за меня опять страдают близкие мне люди…. — Правда? — спросил он. Я соврала. Морель рассказал не всё. Сказал достаточно, чтобы мы поняли: перед стартом в тормозную систему внесли изменение, которого не было в документах. Признался, что получил приказ заменить датчик и не регистрировать работу. Но имени человека, отдавшего приказ, не назвал. Каждый раз, когда разговор приближался к Дэмиану, Морель замыкался, начинал задыхаться и требовал закончить встречу. — У нас есть запись, — сказала я. Вторая ложь. Дэмиан медленно кивнул. — Тогда почему ты здесь, а не в полиции? Я молчала. Он снова улыбнулся. Сука. — Вот именно. — Статья ничего не изменит. — Уже изменила. — Я выйду на старт. — Возможно. — Думаешь, FIA отстранит меня из-за анонимной помойки? — Не из-за статьи. Из-за вопросов, которые она поднимает. Конфликт интересов. Возможная передача информации между командами. Давление на бывших сотрудников. Агрессивное поведение. Сомнения в способности безопасно управлять машиной. Он перечислял пункты спокойно, почти деловым тоном, и я вдруг поняла: статья не была конечной целью. Она служила основанием. Первым документом в папке, которую он уже собирал против меня. — Ты всё спланировал. — У тебя завышенное представление о моей занятости. — Лука тоже был частью плана? Улыбка исчезла. — Лука был взрослым человеком, который принимал собственные решения. — Так же ты говорил ему перед увольнением. На этот раз пауза длилась дольше. — Ты подслушивала. — Ты заставил его мешать мне на трассе. — У тебя есть доказательства? — Когда-нибудь будут. — Когда-нибудь очень удобный срок, не находишь ?. Я ненавидела его спокойствие. Ненавидела костюм без единой складки, ровно лежащие на столе документы, стакан воды, к которому он ни разу не прикоснулся. Пока моя жизнь разваливалась на экранах миллионов людей, Дэмиан стоял передо мной так, будто обсуждал не грязную кампанию, а перенос совещания. — Почему они? — спросила я. — Хочешь уничтожить меня уничтожай. Зачем трогать их? — Потому что себя ты не бережёшь. Он произнёс это почти мягко. — Угроза твоей карьере не остановила. Репутация тебе, как оказалось, тоже не слишком дорога. Ты готова снова сесть в машину в Монако, хотя при одном упоминании трассы начинаешь тереть шрам до крови. Значит, нужно использовать то, что для тебя действительно имеет значение. — Ты больной ублюдок. — А ты предсказуема. Он подошёл ближе. — Я говорил, что пострадают близкие. Ты решила проверить, не блефую ли я. — Они не имеют к этому отношения. — Теперь имеют. — Льюис… — Знает о Джордже? Я ударила его. Не кулаком, всего лишь ладонью по лицу. Звук получился коротким и сухим. Голова Дэмиана дёрнулась в сторону. На щеке почти сразу появился красный след. Я замерла раньше него. Он медленно повернулся обратно. Провёл языком по внутренней стороне губы. А затем снова рассмеялся. Тише, чем в первый раз. Гораздо страшнее. — Спасибо, — сказал он. Я поняла слишком поздно. Дверь переговорной была стеклянной. За ней стояли люди. Не близко, но достаточно, чтобы увидеть движение моей руки. Дэмиан поправил пиджак. — Теперь уходи. Я сделала шаг назад. — Если с кем-нибудь из них что-то случится… — Следующая фраза тоже будет угрозой? — Это обещание. — Ещё лучше. Я вышла. Уже вечером в сети появилась запись с камеры наблюдения. Без звука. На ней я входила в переговорную, толкала Дэмиана, хватала за одежду, затем била по лицу. Не было статьи, Мореля, угроз близким и его признания в слежке. Только я, дважды применившая силу к человеку, который ни разу не ответил. Заголовок появился ещё до того, как я вернулась в отель.

ЛИА МОРО НАПАЛА НА РУКОВОДИТЕЛЯ КОМАНДЫ В ПАДДОКЕ МОНАКО

Под ним:

Новые вопросы к FIA: может ли эмоционально нестабильная гонщица оставаться на стартовой решётке?

Дэмиан дал короткий комментарий. «Я не планирую обращаться в полицию. Лиа переживает сложный период, и я надеюсь, что рядом окажутся люди, способные обеспечить ей необходимую помощь». Это было идеально. Он не обвинял, даже не прощал и не требовал наказания. Выражал заботу. К вечеру я выглядела не жертвой кампании, а опасным человеком, которого великодушно решил не преследовать мужчина, подвергшийся нападению. Ауди отстранила меня от медиамероприятий до внутреннего разбирательства. FIA запросила объяснения. Феррари выпустила заявление, что личная жизнь пилота не обсуждалась, но любые предположения о передаче конфиденциальной информации были ложными. Мерседес заявила то же самое. Макс опубликовал в социальных сетях одну строчку: «Ложь не становится правдой от количества репостов». Через десять минут под записью было больше ста тысяч комментариев. Половина спрашивала, спал ли он со мной тоже. Я всё-таки открыла комментарии. София предупреждала, Макс отобрал телефон, Джордж сказал не читать, Льюис просил подождать, пока команды согласуют заявления. Но человеческий мозг обладает удивительной склонностью совать пальцы именно в ту рану, от которой больнее всего. Мне писали, что я прошла через весь паддок. Что получила место в ауди через постель. Что авария была постановкой ради известности. Что я специально разбила машину в Монако, потому что проигрывала напарнику. Что Макс выиграл мне гонки угрозами. Что Джордж жалкий идиот, позволивший себя использовать. Что Льюис «подобрал чужое». Что София прикрывала мои связи и уничтожала технические данные. Появились рисунки, где меня изображали между тремя мужчинами. Монтажи, даже фальшивые переписки. Аудиозаписи, созданные из нарезанных слов. Один аккаунт выложил список отелей и номеров, где мы останавливались за последние месяцы. Другой опубликовал адрес дома моей матери. Его удалили через двадцать минут. Этого хватило, чтобы скриншот разошёлся по закрытым каналам. Петиция появилась ночью. «Не допустите Лию Моро к старту Гран-при Монако». В описании говорилось, что я представляла угрозу для зрителей, маршалов и других гонщиков. Упоминались «систематическая агрессия», «неподтверждённая психическая стабильность», «насилие в отношении сотрудников паддока» и «возможная эксплуатация интимных связей для получения спортивного преимущества». К утру подписей было двести тысяч. К обеду почти полмиллиона. Часть принадлежала реальным людям. Часть появлялась пачками по несколько тысяч из одинаковых недавно созданных аккаунтов. Но число выглядело убедительно. Числа вообще прекрасно заменяют людям необходимость думать. После петиции начали всплывать старые эпизоды. Мой контакт с другим пилотом в Сильверстоуне, где виновным признали его, вырезали с момента, когда я закрывала траекторию. Радиосообщение после отказа двигателя, где я кричала на инженера, лишили первых трёх минут, во время которых команда игнорировала мои предупреждения. Видео драки Макса с Лукой начиналось с удара Макса, хотя до этого Лука схватил меня за запястье. Моё столкновение с Йонасом показали с одного ракурса, где казалось, что я намеренно направила машину в его сторону. К каждому фрагменту добавляли красные круги, стрелки и замедление, как будто агрессивный монтаж автоматически превращал мнение в экспертизу. А затем выложили пожар. Видео было снято три с половиной года назад. Я не знала, что запись сохранилась. Даже не знала, что в помещении работала камера. То был закрытый командный тест перед началом сезона. Я ещё выступала за старую команду Дэмиана, авария в Монако случится только через несколько месяцев, а я пока верила, что самые тяжёлые вещи в моей жизни остались в детстве. В тот день нас пригласили на тренировку по безопасности в новом техническом центре. Так объяснили потом. На деле меня никто не предупреждал. Я находилась одна в симуляторной комнате, когда погас свет. Сначала включилась сирена. Затем из вентиляции пошёл густой серый дым, а дверь, через которую я вошла, не открылась. Они использовали безопасный театральный состав. Запах не был безопасным, он был и пах норелая тканью, пластиком, деревом. Тот же тяжёлый сладковатый оттенок, который навсегда остался у меня в памяти после ночи, когда сгорел наш дом и отец не вышел наружу. Я просила открыть дверь. Потом кричала. Била в неё плечом. Когда один из сотрудников наконец вошёл в защитной маске, я ударила его металлическим стулом, потому что в дыму увидела не человека, а чёрный силуэт возле лестницы нашего дома. Видео начиналось именно с этого момента. Там не было закрытой двери, моих просьб прекратить. Десяти минут, в течение которых за камерой наблюдали, как я теряю способность понимать, где находилась. Только я, кричащая в дыму, размахивающая стулом и повторяющая одно слово. «Папа». Снова. И снова. И снова. И снова. В конце записи я сидела на полу, прижав ладони к ушам, а Дэмиан стоял в дверях и говорил кому-то: — Уберите камеру. Сейчас же. Эта фраза должна была выглядеть как попытка защитить меня. На деле он прекрасно знал, что камера была включена. Иначе не посмотрел бы прямо в объектив. Ролик назвали:

«УТЕЧКА: ОПАСНЫЙ СРЫВ ЛИИ МОРО, КОТОРЫЙ КОМАНДА СКРЫВАЛА ГОДАМИ».

Под ним специалисты, никогда меня не видевшие, анализировали мою «агрессию». Бывшие гонщики рассуждали, допустимо ли человеку с подобной реакцией выступать на городской трассе. Журналисты спрашивали, почему команда не сообщила FIA об инциденте. А я смотрела, как двадцатисемилетняя версия меня снова кричала отцу, который умер, когда мне было восемь. Память не вернула пожар целиком. Она никогда так не делала, сначала все началось со звука, даже не треск огня, как показывают в кино, а низкий рёв, похожий на постоянный сильный ветер. Потом тепло, настолько плотное, что его можно было почувствовать зубами. Мамина рука на моём плече. Кашель. Ступени под босыми ногами. Отец, который толкнул нас к окну и сказал, что выйдет следом. Я помнила его лицо в дыму. Не так чётко, как хотелось бы. С каждым годом оно становилось всё менее настоящим, смешивалось с фотографиями, домашними видео и моими попытками удержать детали. Но глаза помнила. Он не думал, что умрёт. Вот что было самым страшным. Люди любят представлять последнюю встречу как момент, когда все всё понимают. Говорят важные слова. Прощаются. Смотрят друг на друга так, будто заранее знают цену секундам. Отец просто сказал: — Выходите. Я за вами. И вернулся за папкой с документами, которую мама оставила в спальне. Глупая папка. Чертова. Жалкая. Ненавистаная. Ужасная. Бумага. Будь она проклята !!!!!! Наши паспорта, страховки, свидетельства, что-то ещё, что должно было помогать людям доказывать собственное существование. Он вошёл за документами и больше не вышел. На видео я звала его так, будто прошло не двадцать лет, а несколько минут. Голос срывался, дым закрывал лицо, я била ладонью по полу и просила кого-то не оставлять его внутри. Кто-то записал это, сохранил и дождался подходящего момента. А теперь миллионы людей пересматривали худшие минуты моей жизни между рекламой и смешными роликами с животными. Я не заметила, как начала расцарапывать шрам. Пальцы двигались автоматически, ногти цепляли неровную кожу за ухом, срывали тонкую корочку, появившуюся после Монреаля. Боль сначала почти не ощущалась, затем по шее скользнуло что-то тёплое. Стук в дверь я услышала не сразу. Потом ключ провернулся в замке. — Не пугайся, — сказал Джордж из прихожей. — София дала карту. Я не ответила. Он вошёл в комнату, держа два бумажных пакета и подставку с напитками. Увидел телевизор, остановленный на кадре с дымом, затем меня на полу возле кровати. Поставил еду на стол. Подошёл. Не спросил, можно ли. Просто сел рядом и отвёл мою руку от шрама. На пальцах осталась кровь. — Прекрати, — сказал он. — Я не заметила. — Знаю. Джордж достал из кармана салфетку и осторожно прижал к коже за ухом. Я вздрогнула. — Больно? — Нет. — Всё ещё ужасно врёшь. — Зачем ты пришёл? — Принёс еду. — Я не хочу. — Поэтому я и принёс любимую. Он открыл первый пакет. В комнате появился запах острой лапши, жареных гедза и имбиря. Во втором лежал лимонный чизкейк из маленького кафе возле порта, куда мы однажды пришли после особенно отвратительной гонки и за один вечер съели три куска, потому что Макс утверждал, будто сахар ускоряет психологическое восстановление. — Где ты это нашёл? — спросила я. — Лапшу в ресторане. Чизкейк пришлось отбирать у туристов. — Ты кого-то ударил? — Нет. В отличие от некоторых, я способен решать конфликты без рукоприкладства. Я опустила голову. — Прости. — Это была шутка. — Плохая. — Я нервничаю. — Ты не выглядишь. — Я гладил рубашку в три утра. Конечно, не выгляжу. Я неожиданно рассмеялась. Звук вышел хриплым и почти сразу превратился в судорожный вдох. Джордж убрал салфетку. Кровь перестала течь. — Поешь. — Меня сейчас тошнит от одного запаха. — Тогда начнёшь с чизкейка. — Это не еда. — Сегодня считается. Он достал пластиковую вилку, отломил маленький кусок и протянул мне. — Ты собираешься кормить меня? — Если потребуется. — Это испортит твоё заявление о том, что между нами ничего нет. — После сегодняшних статей я могу делать предложение руки на стартовой решётке, и люди всё равно решат, что это прикрытие для твоих отношений с Максом. Я взяла вилку. — Он написал очень глупый пост. — Он хотел написать хуже. Команда отобрала телефон. — Правильно. — Сейчас пытается вернуть через угрозы. — Неправильно. Я съела кусок чизкейка. Вкус почти не ощущался, но желудок болезненно сжался, вспомнив, что последний раз получал еду накануне вечером. Джордж выключил телевизор. — Не включай больше. — Его уже посмотрели все. — Я говорю не про всех. — Они думают, что я сумасшедшая. — Люди думают то, что им показывают. — Ты видел комментарии про себя? — Да. — Мне жаль. — Хватит извиняться за чужие поступки. — Они втянули тебя из-за меня. — Нет. Они втянули меня, потому что хотели сделать тебе больно. Ответственность лежит на них. — Очень взрослая формулировка. — Я репетировал перед зеркалом. — Между глажкой рубашек? — Именно. Я посмотрела на него. Последние дни оставили на Джордже следы, которые не замечали камеры. Напряжённая линия рта. Серые круги под глазами. Слишком ровная спина, когда он сидел рядом со мной. Статья сделала его объектом насмешек, выставила обманутым идиотом, который якобы не замечал, что женщина спала с его другом. Он всё равно пришёл.Принёс еду. Обрабатывал мой шрам. — Ты не обязан оставаться, — сказала я. — Знаю. — Льюис может прийти. Пальцы Джорджа на секунду замерли возле пакета. — Знаю. — Тебе будет неприятно. — Уже неприятно. Прямой ответ оказался легче ложной вежливости. — Тогда почему? Он посмотрел на погасший экран телевизора. — Потому что когда-то я обещал, что ты не будешь переживать всё это одна. Я не уточнял, что обещание действует только до момента, пока ты не разобьёшь мне сердце. Воздух остановился где-то в горле. Джордж произнёс это без упрёка. Даже не посмотрел на меня. — Я не хотела… — Знаю. — Я действительно люблю тебя. — Но не так. Я не смогла ответить. Он кивнул, словно молчание подтвердило то, что и без него было очевидно. — Я переживу, Лиа. — А если нет? — Тогда Макс заставит меня пойти на терапию, хотя сам отказывается. — Он скажет, что ему не нужна. — Он уже сказал. Мы некоторое время ели прямо на полу. Джордж рассказывал какую-то бессмысленную историю о том, как Ландо перепутал два закрытых чата и отправил руководителю команды фотографию Оскара, спящего с открытым ртом. Я понимала, что он отвлекал меня намеренно, но не останавливала. Потом пришёл Макс, даже не постучал. Открыл дверь своим ключом, увидел Джорджа и сказал: — Отлично. Ты её кормишь. София сказала, что она ничего не ела. — Вы выдаёте ключи от моего номера каждому встречному? — Я не встречный. Он бросил на кровать пакет с одеждой. — Тебе нельзя выходить через главный вход. Возле отеля человек двести. — Что в пакете? — Худи, кепка, очки. — Маскировка уровня Льюиса. — Не начинай. Где телефон? Джордж указал на тумбу. Макс забрал его. — Верни. — Нет. — Это мой телефон. — А это моя нервная система, которую ты разрушаешь каждый раз, когда читаешь комментарии. — Там могут написать по Морелю. — Тогда София увидит. — Или Льюис. Макс посмотрел на меня внимательнее. — Он внизу. Сердце сразу отреагировало, и Джордж это заметил. Конечно, заметил. Он сложил пустые контейнеры обратно в пакет и поднялся. — Мне нужно в команду. — Джордж… — Всё нормально. Ненавижу эти слова. Особенно когда их произносит человек, которому не нормально вообще ничего. Он наклонился, коротко прижал ладонь к моей макушке, поцеловал в лоб и вышел прежде, чем я успела решить, можно ли его обнять. Льюис пришёл через несколько минут. Макс остался в прихожей, демонстративно изучая сообщения, пока Льюис прошёл ко мне. Увидел кровь на салфетке, лежавшей возле кровати, и сразу коснулся места за ухом. — Это что? — Поцарапала. — Сильно? — Уже нет. Его ладони легли мне на лицо. — Посмотри на меня. — Сегодня все это говорят. — Лиа. Я подняла глаза. В его лице была ярость, но не на меня. Та особенная, тяжёлая ярость человека, который привык решать проблемы действием и внезапно оказался перед врагом, не имевшим физического тела. Нельзя ударить статью. Нельзя перекрыть траекторию миллиону комментариев. Нельзя встать между любимым человеком и изображением, уже разошедшимся по всем телефонам. — Я сделаю заявление, — сказал он. — Команда уже сделала. — Не команда. Я. — Нет. — Я скажу, что мы вместе. Макс в прихожей перестал листать телефон. — Сейчас этого нельзя делать. — Почему? — Потому что именно этого они добиваются. Им нужна новая волна. — Они уже опубликовали фотографии. — Подтверждение превратит всё в официальный скандал. — Это не скандал. — Для нас нет. Для команд да. Они будут спрашивать про данные, стратегии, конфликт интересов. — Мне нечего скрывать. — А мне есть. Льюис нахмурился. — Ты скрываешь меня? — Я защищаю тебя. — Я не просил. — Потому что не понимаешь, что они сделают дальше. — Я прекрасно понимаю. Сегодня они написали, что ты обманывала меня. Завтра скажут что-то другое. Послезавтра найдут ещё одну фотографию. Я не собираюсь стоять в стороне, чтобы твоей команде было удобнее. — Это не про удобство. — Тогда про что? Я посмотрела на Макса. Он вздохнул и вышел в коридор, закрыв дверь. — Дэмиан знает про Мореля, — сказала я. Льюис замер. Я рассказала о разговоре. Не скрыла удар, не скрыла угрозу близким. К концу его руки сжались в кулаки. — Ты пошла к нему одна? — Со мной был охранник. — В комнате? — Нет. — Значит, одна. — Я справилась. — На следующий день вышло видео, где ты его бьёшь. — Знаю. — Он хотел, чтобы ты пришла. — Знаю. — И ты всё равно пошла. Я резко поднялась. — Не начинай читать мне лекцию. Я уже получила её от Джорджа, Макса, Софии, команды и половины интернета. — Я не читаю лекцию. Я пытаюсь понять, почему ты продолжаешь идти к нему без поддержки. — Потому что когда иду с поддержкой, он уничтожает её вместе со мной! Голос сорвался громче, чем я хотела. Льюис отступил на полшага. — Посмотри, что он сделал с вами. Джорджа называют жалким обманутым идиотом. Тебя обвиняют в передаче данных. Макса в угрозах. Адрес моей матери оказался в сети. Он предупреждал, что ударит по близким, и теперь каждый человек рядом со мной становится следующей мишенью. — Поэтому ты решила остаться одна? — Поэтому хочу, чтобы вы отошли. — Нет. — Льюис. — Нет. Он подошёл и обнял меня прежде, чем я успела отступить. Крепко, обеими руками, прижимая к груди так, что щекой я почувствовала его сердце. — Я не отойду, — сказал он мне в волосы. — Не решай за меня, какой риск я готов принять. — Они уничтожат твою репутацию. — У меня была длинная карьера. Переживу. — Команда… — Разберётся. — Джорджу уже больно. — Это между вами. — Макс… — Сам выбрал. — Вы все говорите так, будто понимаете, на что соглашаетесь. — Мы понимаем достаточно. Я вцепилась пальцами в ткань его футболки. — А если пострадает кто-то ещё? — Тогда виноват будет человек, который причинит вред. Не ты. — Он делает это из-за меня. — Он делает это из-за себя. Льюис поцеловал меня в висок, затем в щёку, остановился возле губ. — Ты не зараза, Лиа. Я закрыла глаза. Именно так я себя ощущала. Не человеком, на которого напали, а источником поражения. Стоило кому-то приблизиться, как Дэмиан находил его имя, фотографию, слабость и превращал в новый рычаг. — Я люблю тебя, — сказал Льюис. До этого он говорил о любви на закрытом треке. Тогда слова оглушили. Сейчас они удержали меня на месте. — Я тоже тебя люблю. Он поцеловал меня. Не страстно, как ночью возле двери. Медленно, почти осторожно, удерживая ладонями моё лицо. В этом поцелуе не было попытки заставить забыть происходящее. Льюис не мог убрать статьи, петицию, видео пожара и людей возле отеля. Он просто напоминал, что они не получили всё. На следующий день вопрос о моём участии официально внесли в повестку FIA. Формулировка была аккуратной: «оценка обстоятельств, способных повлиять на безопасность участника и других лиц во время гоночного уик-энда». Меня не отстранили. Пока. Запросили медицинское заключение, отчёт команды, объяснение конфликта с Дэмианом и подтверждение, что между Ауди и Феррари, Мерседес и ред Буллом не происходил обмен закрытой информацией. Комиссия должна была принять окончательное решение перед первой практикой. Дэмиан не требовал наказания. Он только выразил «глубокую обеспокоенность». В паддоке люди начали делиться на три группы. Первые поддерживали меня открыто. Вторые подходили без камер, говорили, что верили, но не могли выступить публично из-за команд и спонсоров. Третьи смотрели так, будто статья дала им разрешение больше не скрывать ненависть. Ландо написал: Если понадобится что-нибудь еда, помощь, фальшивое алиби, очень плохая шутка скажи. Оскар добавил в общий чат: Его алиби не используй. Остальное можно. Шарль прислал длинное голосовое, в котором сначала говорил по-английски, затем перешёл на французский, потом выругался по-итальянски и закончил тем, что готов приехать в любой момент. Карлос отправил контакты юриста. Алекс фотографию своих животных с подписью: Они не читают новости и всё ещё считают тебя нормальной. Франко написал: Кто это сделал мудак. Извини за язык. Хотя нет. Фернандо позвонил лично и двадцать минут объяснял, что медиакампании живут меньше, чем кажется изнутри, если не дать им изменить результат на трассе. — Они хотят, чтобы ты защищалась, — сказал он. — Не защищайся. Езжай. — Очень просто. — Нет. Но просто и легко разные вещи. Даже пилоты, с которыми мы почти не общались, передавали поддержку через команды. Дэмиан хотел изолировать меня. Получилось не полностью. Но к утру воскресенья, когда должна была состояться основная гонка, я была настолько вымотана, что не чувствовала поддержки физически. Знала о ней. Видела сообщения. Помнила руки Льюиса, еду Джорджа, Макса, который спал на диване в моём номере, потому что возле отеля продолжали стоять люди. Однако тело жило отдельно от логики. Я почти не спала. Еда не задерживалась в желудке. Каждый звук уведомления заставлял мышцы живота сжиматься. Шрам чесался и горел, хотя София заклеила повреждённое место тонкой повязкой. До паддока я решила ехать на мотоцикле. Это было глупо. Знала все аргументы заранее. Монако заполнили люди. Дороги перекрывали, доступ к трассе ограничили, движение стояло. Команда прислала машину с охраной, но возле выезда из отеля собрались журналисты, поэтому через подземную парковку выбраться на мотоцикле казалось проще. Макс сказал, что после прошлой поездки мне вообще нельзя доверять транспорт с количеством колёс меньше четырёх. Я ответила, что не спрашивала. Льюис предложил отвезти меня. София напомнила о фотографах. В итоге я надела закрытый шлем, командную куртку без фамилии и выехала через служебный тоннель в сопровождении одного мотоцикла охраны. Первые десять минут всё шло нормально. Улицы были переполнены, но полиция освобождала технические проезды. Люди стояли за переносными ограждениями, фотографировали транспорт команд и пытались определить гонщиков по шлемам. Меня узнали возле последнего поворота к служебному входу. Не знаю как. Может быть, по мотоциклу. По посадке. По номеру на пропуске, который мелькнул под курткой. Сначала кто-то крикнул моё имя. Я не повернула голову. Потом раздалось: — Убирайся из Монако! Следом ещё один голос: — Убийца! Слово ударило сильнее шума двигателя. Я продолжала ехать. Проезд сужался между ограждениями. Впереди охранник показывал, чтобы я держалась ближе к центру. Людей становилось больше, телефоны поднимались над головами, отдельные крики сливались в общий гул. Что-то ударило по плечу. Мягко. Затем отскочило на асфальт. Это был апельсин. Я даже не сразу поняла. Ну да. Не каждый день в тебя кидают фрукты. Так-то фрукты жалко. Второй предмет попал в ветровое стекло мотоцикла и разлетелся мокрыми кусками. Переспелый помидор растёкся по пластику красной массой, закрыв часть обзора. Я сбросила скорость. — Езжай! — крикнул охранник впереди. Люди начали бросать всё сразу. будь то фрукты, пластиковые стаканы из под газировок и пива, смятые банки энергетика. Что-то твёрдое ударило меня сбоку в шлем. Голова резко дёрнулась. Мотоцикл повело вправо, переднее колесо приблизилось к ограждению, за которым стояли люди. Я выровняла руль, но рука на газе сжалась сильнее, двигатель рванул машину вперёд. Передо мной оказалась женщина. Она каким-то образом вышла за линию ограждения, потянув за собой маленького мальчика. Возможно, пыталась перейти проезд до нашего приближения. Возможно, отступила от толпы. Я нажала на тормоз. Слишком резко. Заднее колесо пошло в сторону. Мотоцикл качнулся, подошва ботинка ударила по асфальту, повреждённое колено пронзило болью. Руль вывернуло, я едва удержала вес машины, остановившись меньше чем в метре от ребёнка. Мальчик упал. Не потому, что я его задела. Он отшатнулся, споткнулся о край ограждения и сел на асфальт. Но на секунду мне показалось, что я сбила его. Внутри всё оборвалось. Я заглушила двигатель, бросила подножку и слезла, не обращая внимания на охранника, который кричал, чтобы я не снимала шлем. Сняла. — Простите, — сказала я женщине. — Господи, простите. Я вас не задела? Она обняла мальчика за плечи и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. — Нет. Нет, всё хорошо. Я присела перед ребёнком. Колено сразу запротестовало, но я почти не почувствовала. — Ты не ушибся? Он молчал. Лет шесть или семь. Тёмные волосы, красная футболка, слёзы на щеках. Возле его ноги лежал маленький игрушечный болид Ауди с моим номером. Рядом валялась белая кепка. Я подняла машинку. На боковом понтоне был мой номер. На корпусе тонкая царапина после падения. — Прости, — повторила я. — Я тебя напугала? Мальчик кивнул. За ограждением продолжали кричать. — Не прикасайся к ребёнку! — Уберите её! — Психопатка! — Ей нельзя за руль! Охрана пыталась оттеснить людей, но проезд был слишком узким. Мальчик посмотрел на меня, затем на машинку. — Ты будешь гоняться? — спросил он. Голос дрожал. — Собираюсь. — Тебя не посадят в тюрьму? За спиной кто-то рассмеялся. Я сжала игрушечную машину в ладони. — Нет. — Мама сказала, что ты ударила человека. Женщина закрыла глаза. — Том… — Я ударила, — сказала я. — Это было неправильно. Он смотрел внимательно, по-детски прямо, не умея прятать сомнение из вежливости. — Но ты плохая? Вопрос оказался страшнее всех журналистских. Потому что ребёнок действительно хотел знать. Просто понять, можно ли продолжать держать маленькую машину с моим номером. — Иногда я делаю плохие вещи, — ответила я. — Как и все. Но я стараюсь их исправлять. — А гоняешься хорошо. — Иногда. — В Монреале третья. — Ты смотрел? Он кивнул. Я протянула ему болид. — У тебя есть ручка? Мальчик быстро поднял кепку. К козырьку был прикреплён чёрный маркер. Я расписалась на игрушечной машине, затем на кепке. Руки дрожали настолько сильно, что подпись получилась кривой. Пришлось придерживать правое запястье левой ладонью. Мальчик заметил. — Тебе страшно? Я посмотрела на толпу. В меня тыкали телефонами с камерой, смотрели перекошенные от ненависти и гнева лица, на глаза попались красные пятна от помидора на мотоцикле. — Да. — Мне тоже было страшно. — Значит, нас двое. Он протянул мне кепку обратно. — Это тебе. — Но я расписалась для тебя. — У меня есть другая. Кепка была детской и точно не налезла бы мне на голову. Я всё равно взяла. — Спасибо. В этот момент что-то мокрое ударило меня в висок. Помидор разорвался о волосы и щёку, тёплая мякоть попала за ворот куртки. Толпа загудела. Кто-то засмеялся. Женщина закрыла мальчика собой. Охранник оказался рядом, схватил меня за плечо и поднял. — Нужно уходить. Я провела ладонью по лицу. На пальцах остался красный сок с семенами. Камеры снимали. Конечно. Наверное, уже через несколько минут появится видео: Лиа Моро вся в протухшем помидоре, на корточках перед испуганным ребёнком. Отличный материал для заголовка о том, как опасная гонщица едва не въехала в толпу. Я посмотрела на мальчика. Он прижимал игрушечный болид к груди. Я улыбнулась ему. Он улыбнулся мне и посмотрел с такой надеждой. И почему-то именно эта надежда дала мне сил. — Увидимся после гонки, хорошо? — Выиграй, — сказал он. — Постараюсь. Я надела шлем, но на мотоцикл больше не села. Руки дрожали слишком сильно. Охранник хотел вызвать машину, однако до здания оставалось меньше трёхсот метров, поэтому я взялась за руль и повела мотоцикл рядом. В спину продолжали лететь слова. Не предметы, за что спасибо огромное, охрана наконец отодвинула людей достаточно далеко. Но слова долетали лучше. Это были разнообразные слова, начиная с «Шлюха», «Убийца». «Сумасшедшая», заканчивая таким же базовым «Убирайся». Но я шла. Помидор стекал по шее под воротник. Повреждённое колено ныло. В правой руке я держала руль. В левой детскую кепку с собственной кривой подписью. Перед служебным входом стоял Льюис. Наверное, уже видел трансляцию с телефонов. Или сотрудник охраны предупредил команду. Он вышел без куртки, только в командной футболке, и замер, увидев меня рядом с испачканным мотоциклом. Его лицо изменилось. Сначала взгляд прошёлся по красным пятнам на волосах и куртке, затем по рукам, по шлему, по ноге. — Это помидор, — сказала я. — Не кровь. Льюис подошёл и обнял меня. Прямо возле входа, прямо при сотрудникахС камерах безопасности, людях, которые могли выйти из здания в любую секунду. Он прижал меня к себе так крепко, что детская кепка смялась между нами, наклонился и поцеловал в висок, не обращая внимания на мякоть в волосах. — Ты ранена? — Нет. — По шлему попали? — Чем-то. Не знаю. Он отстранился и взял мои руки. Они дрожали. Не едва заметно. Сильно, мелко и некомнтроируемо. Пальцы не могли нормально разогнуться после руля. На правой ладони остались полукруглые следы ногтей. — Ты не выйдешь на старт, — сказал Льюис. — Выйду. — Лиа. — Я в порядке. — Не говори мне это сейчас. Я попыталась убрать руку и машинально потянулась к шраму. Пальцы прошлись по повязке, зацепили край. Кожу обожгло. Льюис перехватил запястье. — Не трогай. Я всё равно коснулась места другой рукой. Под ногтем появилась кровь. Небольшая струйка скользнула за ухо и вниз по шее. Льюис побледнел. — Всё. Ты снимаешься. — Нет. — Посмотри на себя. — Я смотрю. — Ты едва не въехала в людей. — Потому что в меня бросили что-то. — Именно. — Это не связано с гонкой. — У тебя руки ходят ходуном. — Перестанут. Он снял с моей головы остатки помидора, провёл ладонью по волосам. — Тебе не нужно никому ничего доказывать. — Нужно. — Кому? Я посмотрела за его плечо, туда, где через открытые двери был виден коридор к гаражам. — Себе. — Это не причина рисковать жизнью. — Я каждый раз рискую жизнью. — Не так. — А как? Когда риск красивый, измеренный и одобренный спонсорами, тогда можно? А если я боюсь, если меня трясёт и люди хотят, чтобы я исчезла, то сразу нельзя? — Я не это говорю. — Именно это. — Я говорю, что ты не обязана выходить на старт сегодня. — А завтра? Через неделю? В следующем году? Они перестанут бросать в меня помидоры, если я снимусь? Дэмиан удалит статью? Видео пожара исчезнет? Люди решат, что ошиблись? Льюис сжал челюсть. — Ты можешь дать себе время. — У меня уже забрали три года. — Лиа… — Я не отдам ещё одну гонку. Из здания вышел Макс. Следом Джордж и София. Видимо, спор услышали даже внутри гаража. Макс посмотрел на меня, на мотоцикл и красные пятна. — Что произошло? — В неё бросали вещи, — ответил Льюис. — Она чуть не врезалась в толпу. — Я не врезалась. — Это не делает ситуацию нормальной, — сказал Джордж. Он подошёл ближе, увидел кровь возле шрама и сразу достал из кармана салфетку. — Руку убери. — Все перестаньте мной командовать. — Тогда прекрати разбирать себя ногтями. Он осторожно прижал салфетку к коже. Я хотела отойти, но ноги внезапно стали слишком тяжёлыми. Макс поднял мой шлем. На правой стороне возле виска появилась глубокая светлая царапина. — Чем ударили? — Не знаю. — Это мог быть камень. — Или яблоко. — Прекрасно. Яблоко на скорости тоже не массаж. — Я ехала медленно. — Ты снимаешься, — сказал Макс. — Нет. — Даже спорить не буду. — Тогда зачем говоришь? — Потому что иногда нужно сообщить тебе решение несколько раз, пока оно не пробьётся через твоё патологическое упрямство. — Решение не твоё. — Команда не выпустит тебя в таком состоянии. — Выпустит. Джордж продолжал держать салфетку возле шрама. — Руки не перестанут дрожать за десять минут. — У нас больше десяти. — Даже если перестанут, реакция может вернуться в машине. — Ты теперь врач? — Нет. Я человек, который видел тебя после приступов. Слова ударили точно. — Это не приступ. — Пока. Я вырвала салфетку из его руки. — Спасибо за поддержку. — Поддержка не означает соглашаться с каждой твоей попыткой убить себя. — Я не пытаюсь себя убить! Голос разнёсся по коридору. Несколько механиков повернули головы. Я понизила тон. — Я хочу выйти на гонку. — Потому что готова? — спросил Джордж. — Или потому что боишься, что снятие подтвердит статью? Я не ответила. Он кивнул. — Вот именно. — Не делай вид, что знаешь, что у меня в голове. — Ты сама говорила то же самое десять минут назад. — Я сказала, что не отдам им гонку. — Гонка не принадлежит им. — Если снимусь, будет принадлежать. — Господи, — Макс провёл ладонью по лицу. — Это не борьба с Дэмианом. Ты должна управлять машиной по Монако. Здесь нельзя ехать из злости. — Я не буду ехать из злости. — Тебя трясёт. — Перестанет! — А если нет? — Тогда остановлюсь. — Где? В стене? Льюис резко повернулся к нему. — Макс. — Что? Все думают об этом, но снова пытаются разговаривать аккуратно. В Монако нет места, где она сможет понять, что не справляется, и спокойно съехать. Одна ошибка и всё. Я смотрела на них. Три человека. Три одинаково испуганных лица, замаскированных злостью, контролем и правильными аргументами. Льюис боялся потерять меня. Макс помнил аварию. Джордж видел то, что происходило со мной после неё. Они не пытались отнять гонку. Они пытались оставить меня в живых. От понимания не стало легче. — Вы закончили? — спросила София. Все повернулись к ней. Она стояла, скрестив руки, и выглядела спокойнее остальных, хотя по тому, как сильно пальцы впивались в локти, я понимала: спокойствие ей тоже давалось не бесплатно. — Ты считаешь, что она должна ехать? — спросил Льюис. — Я считаю, что решение должна принять Лиа вместе с врачом и командой. Не вы трое в коридоре. — Она сейчас не способна оценивать состояние, — сказал Джордж. — А вы способны? — Мы видим её руки. — Я тоже. — Тогда о чём спор? — Макс показал на меня. — Посмотри. — Я смотрю на неё с того момента, как она вернулась. София подошла и взяла меня за подбородок, поворачивая лицо к свету. Осмотрела зрачки, место удара на шлеме, кровь за ухом. — Голова кружится? — Нет. — Тошнит? — Нет. — Перед глазами двоится? — Нет. — Помнишь весь момент? — Да. — Сознание не теряла? — Нет. Она отпустила. — Сейчас пойдём к врачу. Проверим голову, колено, давление, реакцию. Потом сядем в гараже. Если физиологически всё нормально, решение будет за ней. — София, — начал Льюис. — Нет. Теперь послушайте меня. Её голос стал жёстче. — Дэмиан три дня объясняет всему миру, что Лиа не способна принимать решения, управлять эмоциями и отвечать за себя. Сейчас вы стоите вокруг неё и делаете почти то же самое, только потому, что любите. Никто не ответил. — Если она не готова, я сама не позволю ей сесть в машину, — продолжила София. — Но если готова, а мы снимем её только потому, что толпа сумела напугать, значит, Дэмиан получил ровно то, ради чего устроил всё это. — Речь не о победе Дэмиана, — сказал Джордж. — Для него речь всегда о победе. — А для нас должна быть о её безопасности. — Одно не исключает другое. — Исключает, когда у человека кровь идёт. — Это царапина от ногтей, а не травма головы. Макс посмотрел на Софию так, будто впервые в жизни не знал, как с ней спорить. — Ты готова взять на себя ответственность? — Нет. Она ответила сразу. — И вы не готовы. Никто здесь не способен гарантировать, что ничего не случится. Даже в идеальном состоянии Лиа может разбить машину в первом повороте. Это Формула-1, а не прогулка. Вопрос в другом: способна ли она сейчас выполнять свою работу. Все посмотрели на меня. Я ненавидела эту секунду. Потому что честный ответ не помещался в «да» или «нет». Я боялась. Руки дрожали. В голове всё ещё раздавался удар по шлему, крик женщины и вопрос мальчика: «Ты плохая?» Перед глазами возникал дым. Отец возле лестницы. Дэмиан, смеющийся после удара, комментарии, петиция, лицо Льюиса, когда он увидел кровь. Но под всем этим существовало другое. Эта трасса, эта машина, даже Чертов руль, который я знала лучше собственных рук. Повороты Монако, выученные до сантиметра ещё до той аварии. Потому что я накручивала сотни часов в симуляторе. Тот самый участок, где отказали тормоза. Я не хотела возвращаться туда человеком, которому не страшно Такого человека больше не существовало. Я хотела вернуться собой. — Мне нужно переодеться, — сказала я. Льюис закрыл глаза, Макс выругался, Джордж лишь отвернулся, София кивнула. Возможно, она была горла в этот момент мной. А я ей благодарна. — Сначала врач. Через сорок минут я сидела на полу в гараже возле своего болида. Медицинская проверка не выявила признаков травмы головы. Давление было повышено. Пульс слишком частый. Колено оставалось стабильным. Реакция не изменилась. Врач сказал, что физически я могла участвовать. Про всё остальное он спросил прямо: — Вы уверены, что способны сосредоточиться? Я ответила: — Не знаю. Он ожидал другого, да наверное вср ожидали, в том числе и я. Но впервые за последние дни я не стала врать. Мы договорились провести дополнительную оценку перед посадкой в машину. Механики работали вокруг. Проверяли крепления, подключали оборудование, прогревали системы. Машина стояла на подставках, низкая, тёмная, с серебристыми элементами и моим номером на корпусе. На ней не было ни статей, ни комментариев, ни фотографий из гостиничных коридоров. Только машина. Я сидела рядом, прислонившись спиной к шкафу с инструментами, и крутила в руках бутылку воды. Пластик тихо потрескивал под пальцами. Крышку я откручивала, затем закрывала, не делая ни глотка. На коленях лежала детская кепка. Красное пятно на козырьке не отмылось полностью. Льюис стоял у входа в гараж. Официально ему нечего было делать возле Ауди перед собственной гонкой, но он не уходил. Джордж разговаривал с моим инженером. Макс сидел на рабочем столе, скрестив руки, и смотрел на пол. София устроилась рядом со мной, не касаясь, но достаточно близко, чтобы наши плечи почти соприкасались. Никто больше не спорил. Решение всё равно оставалось впереди. Я смотрела на болид и пыталась понять, что происходило внутри. Страх никуда не делся. Он сидел в животе тяжёлым холодным комком, поднимался к груди, сжимал горло. Руки всё ещё мелко дрожали, хотя я стискивала бутылку так сильно, что пластик сминался. Под повязкой пульсировал шрам. В волосах, несмотря на душ, будто оставался кислый запах помидора. Я не была спокойной. Не была бесстрашной. Не превратилась за сорок минут в женщину, которой всё равно, что кричит толпа. Но впервые я не хотела никуда бежать. Не искала мотоцикл. Не пыталась причинить себе боль сильнее той, что уже существовала. Не собиралась идти к Дэмиану и требовать ответа, который он всё равно превратит в оружие. Я просто сидела около машины, смотрела на неё. И ждала момента, когда придётся решить, кем именно я войду в Монако: человеком, которого они сумели остановить, или человеком, который боялся до дрожи и всё равно застегнул ремни. София осторожно коснулась моего плеча. — Пора, — сказала она. Я перестала крутить бутылку. Подняла голову. И посмотрела на болид.