Глава 7. Напряжение

      Дни в Си-Цо начали складываться в привычный порядок.       Сначала охота.       Потом слова.       Иногда наоборот.       Утро приходило в храм вместе с запахом влажной листвы и тёплого камня. Джунгли просыпались раньше солнца: сначала кричали птицы, потом где-то в глубине леса отзывались звери, а когда свет начинал просачиваться сквозь проломы в крыше, Ло Ду уже сидел у очага и перебирал ветки.       Язык давался легче, чем должен был.       В первые дни я повторял за стариком отдельные звуки — осторожно, почти на ощупь, стараясь уловить, где голос должен подняться, где опуститься. Итиши оказался странным языком: одно и то же слово меняло смысл, если произнести его чуть выше или чуть тише.       Иногда я говорил правильно.       Иногда Ло Ду тихо цокал языком и рисовал на камне новый знак.       Символы ложились в память быстро. Даже слишком.       Иногда я ловил себя на том, что уже знаю, как должен выглядеть знак, прежде чем старик закончит чертить его углём.       Это было… подозрительно удобно.       Однажды я сказал об этом.       Мы сидели у стены храма, где за последние дни появилось столько символов, что камень стал похож на старую карту. Ло Ду вырезал новый знак тонким ножом — медленно, аккуратно.       — Ло Ду… — я поискал слово, — учить… легко.       Старик поднял глаза.       — Легко?       — Да.       Я постучал пальцем по виску.       — Слова… быстро.       Ло Ду некоторое время смотрел на меня. Потом провёл ладонью по моим волосам — осторожно, будто проверяя, настоящие ли они.       Серебро на солнце вспыхнуло бледным светом.       Он тихо произнёс несколько слов. Я понял только часть.       — Знак… кровь… память.       Потом старик пожал плечами и вернулся к работе, словно объяснение было достаточным.       Я не был уверен.       Но в тот момент это не казалось самым важным вопросом.       Были другие.       Например — голод.       В храме он становился слабее.       Это было странно, но очевидно. Когда я сидел у очага или проводил пальцами по старым символам на стене, напряжение внутри отступало. Тело расслаблялось. Дыхание становилось ровным.       Но стоило выйти за пределы каменных стен — всё возвращалось.       Джунгли жили иначе.       Там всё было движением.       Запахи, звуки, следы. Трава шуршала под лапами зверей. Влажная земля хранила отпечатки копыт и когтей. Даже ветер приносил информацию — кровь, шерсть, страх.       Я начал понимать это слишком хорошо.       В тот день я шёл по узкой тропе между деревьями, когда услышал хруст.       Олень.       Он стоял у ручья и пил. Тёмная шерсть блестела от воды.       Я остановился.       Ветер был на моей стороне.       Зверь не видел меня.       Я мог бы подойти ближе. Медленно. Тихо.       Но тело решило иначе.       Я бросился вперёд.       Олень вскинул голову — слишком поздно.       Я схватил его за шею.       Сильное тело ударило меня в грудь, копыта забили воздух. Зверь рвался, пытаясь вырваться.       Я сжал руки.       Сильнее.       Позвоночник хрустнул.       Олень обмяк.       Я тяжело дышал, чувствуя под ладонями горячую шерсть.       Голод был сильным.       Но этого было мало.       Я даже не понял, в какой момент начал рвать тушу.       Мясо расходилось под пальцами легко. Кости трещали. Теплая кровь стекала по рукам и впитывалась в землю.       Я ел.       Быстро.       Жадно.       Когда голод наконец ослаб, я сидел у ручья и смотрел на то, что осталось от добычи.       Туша была разорвана почти пополам.       Это было… излишне.       Я вымыл руки в холодной воде. Поток уносил кровь, и она расплывалась в воде тёмными нитями.       В отражении я увидел своё лицо.       И задержал взгляд.       Глаза были спокойными.       Это, пожалуй, пугало больше всего.       Я поднялся и огляделся.       Джунгли вокруг казались знакомыми.       Не просто лесом — пространством, которое тело уже понимало. Где можно двигаться быстро. Где слышно зверя раньше, чем он появится.       Иногда мне казалось, что я чувствую их мысли.       Не буквально.       Но близко.       Где они побегут. Где остановятся.       И каждый раз, возвращаясь в храм, я ловил на себе взгляд Ло Ду.       Он сидел у огня и молчал.       Но его глаза становились внимательнее.       В тот вечер я вернулся позже обычного. Солнце уже садилось, и в храме было темно, только огонь освещал каменные стены.       Я бросил у входа тушу кабана.       Ло Ду посмотрел на неё, потом на меня.       — Много кровь.       Я пожал плечами.       — Кабан… сильный.       Старик подошёл ближе.       Он коснулся моей руки.       Кровь уже высохла. Под ней кожа снова затянулась тонкими бледными линиями.       Ло Ду долго смотрел на эти шрамы.       Потом поднял глаза.       — Тигр… просыпаться.       Я некоторое время молчал.       Пламя трещало между нами.       — Я заметил.