Глава 3. Крыша

Шисуи возвращается через час. Фугаку слышит его шаги еще на подходе — ровные, спокойные, но с той едва уловимой заминкой на пороге, которая говорит: новости будут странные. Не плохие — странные. В их мире разница между этими понятиями иногда тоньше лезвия куная. Он не ошибается. — Она отказалась, — говорит Шисуи, входя в кабинет. — От ужина. Фугаку откладывает свиток. Кожа, на которую нанесены иероглифы, теплая от пальцев — он перечитывал донесение раз за разом, надеясь найти между строк то, чего там не было. Он ожидал отказа. Йен не из тех, кто приходит по первому приглашению, особенно после того, что произошло вчера. Она скорее будет сидеть в своем доме с прохудившейся крышей, питаться кореньями и делать вид, что ее не существует, чем примет благодарность в форме горячей ухи и расспросов. Благодарность — это признание слабости. А Йен, кажется, вросла в свою независимость, как дерево в скалу. — Сказала что-нибудь? Шисуи садится напротив. На его лице — то выражение, которое Фугаку научился читать как «я не уверен, что правильно понял, но переспрашивать не стал». У Шисуи это бывает редко — обычно он понимает людей с полувзгляда, с полужеста, с того неуловимого движения души, которое другие не замечают. С Йен, видимо, иначе. С Йен, кажется, всё иначе. — Цитирую дословно, — Шисуи делает паузу, собираясь с голосом, и произносит, явно копируя интонацию — ту самую, колючую, с легкой хрипотцой, которая делает её голос неуместно низким для девушки её возраста: — «Поесть приготовить я и сама могу, а вот доски таскать да крышу латать не под силу. Ежели Фугаку-доно желает вину загладить, то пусть с домом поможет». Тишина. Фугаку смотрит на Шисуи. Шисуи смотрит на Фугаку. — «Вину загладить», — медленно повторяет глава клана. Слова повисают в воздухе, тяжелые, как свинцовые гири. — Её слова. — Я понял, что её слова. — Фугаку потирает переносицу. Жест, который он позволяет себе только в присутствии самых близких, и то нечасто. — Она считает, что я перед ней в долгу. — Судя по формулировке, она считает, что вы перед ней в долгу, — осторожно подтверждает Шисуи. — И предпочитает доски ухе. — Доски, — Фугаку произносит это слово так, будто видит его впервые. Буквы раскладываются на составляющие, теряют смысл, превращаются в закорючки на бумаге. — Она хочет, чтобы я чинил ей крышу. — Я предложил прислать плотников. Сказала, что плотники — это не вы. Фугаку замолкает. Он думает. О том, что глава клана Учиха, один из сильнейших ниндзя своего поколения, человек, перед которым трепещет совет старейшин, будет забивать гвозди на крыше дома с прохудившейся крышей, потому что семнадцатилетняя девчонка с вертикальными зрачками решила, что он должен отработать свою благодарность. Это унизительно. Это нагло. Это абсолютно в её духе. И именно поэтому он уважает её больше, чем любого из старейшин, которые кланяются ему в пояс и плетут интриги за его спиной. — Она там одна? — спрашивает Фугаку. — Да. Кот ещё. Сидит на крыльце, смотрит на меня так, будто я должен ему рыбу. — Шисуи качает головой, и в этом жесте — смесь удивления и чего-то, похожего на восхищение. — Фугаку-сама, я видел много странного. Но чтобы кот смотрел на Учиха как на прислугу... Фугаку почти улыбается. Почти. Уголки губ дрогнули, и этого достаточно. Шисуи замечает — и его лицо становится чуть спокойнее. — Во сколько она встает? — Я спросил. Сказала: «Когда встану. Доски можете привозить к девяти, раньше не открою». — А если я приду в восемь? Шисуи пожимает плечами. — Думаю, она не откроет. Или откроет и скажет что-нибудь такое, после чего вы пожалеете, что пришли в восемь. — Пауза. — Она не из тех, кто меняет правила ради удобства других. Фугаку кивает. Он знает. Йен не терпит, когда кто-то пытается диктовать ей условия. Даже если этот кто-то — глава клана Учиха. Особенно если. Для неё титулы — это шелуха, которую сдувает первый же ветер. Остаётся только человек. И она оценивает человека не по имени, а по поступкам. — Передай Микото, что ужин отменяется, — говорит он. — И найди мне... — он задумывается. Доски — это просто. Но если уж делать, то делать так, как она не сможет отказаться. — Найди доски. Хорошие. Сосну, не ель. Сухую, без сучков. И инструмент. Полный набор. — Вы действительно собираетесь... — Она права, — перебивает Фугаку. Голос его тверд, хотя внутри всё ещё идет борьба — гордость клана против чего-то более древнего, более человеческого. — Я у неё в долгу. Не только за вчерашнее. За Танака. За Инудзуки. За все, что она сделала для квартала, пока мы делали вид, что она просто странная соседка. — Он поднимает взгляд на Шисуи. В этих глазах — то, что молодой Учиха видит нечасто: не гордость, не холодный расчет, а что-то живое, настоящее. — И если она хочет, чтобы я забивал гвозди, значит, я буду забивать гвозди. Шисуи смотрит на него долгую секунду. Потом кивает и выходит. В дверях он останавливается. Фугаку видит, как напряжены его плечи, как он подбирает слова, взвешивая каждое. — Фугаку-сама. — Да? — Она... она знает, что вы будете чинить крышу. Она знала, что вы согласитесь. Она с самого начала не собиралась приходить на ужин. Она хотела, чтобы вы пришли к ней. Фугаку молчит. Внутри что-то щёлкает, встаёт на место. Падающая костяшка домино, которая меняет всю картину. — И я думаю, — добавляет Шисуи, и голос его становится тише, почти не слышным за шумом дождя за окном, — что ей это нужно не меньше, чем нам. Просто она не умеет просить иначе. Не умеет принимать помощь, не превратив её в сделку. Может быть, это единственный язык, которому её научили. Он уходит, оставляя Фугаку одного с этой мыслью. --- В девять утра Фугаку стоит у дома номер семнадцать. Дождь, который лил всю ночь, прекратился к рассвету, оставив после себя запах мокрой земли и сырого дерева. Небо серое, тяжелое, но пока держится. Этого достаточно. На нем простая одежда — темно-синяя куртка, которую он надевает для тренировок, штаны, заправленные в голенища, рукавицы с обрезанными пальцами. Никаких опознавательных знаков клана. Никаких регалий. Никакого намёка на то, кто он. Микото хотела отправить с ним корзину с едой — он отказался. Йен сказала «доски», значит, доски. Всё остальное будет выглядеть как попытка купить её расположение, а она — не продаётся. Доски сложены у крыльца. Шисуи привез их час назад — ровные, сухие, пахнущие смолой, отобранные лично, лучшие, что нашлись на складах клана. Рядом — ведро с гвоздями, молоток с рукоятью из крепкого дуба, ножовка с мелким зубом, уровень, отвес. Фугаку смотрит на этот набор и думает, что в последний раз он держал молоток в руках двадцать лет назад, когда строил сарай для Микотиных припасов. Тогда всё было проще. Тогда он знал, кто он, и мир не рассыпался на осколки каждый раз, когда он открывал утреннюю сводку. Дверь открывается, не дожидаясь стука. Йен стоит на пороге. Она в длинной темной рубахе, подвязанной веревкой, волосы собраны в пучок на затылке, лицо бледное, под глазами синяки — не спала, понял Фугаку. Не спала после вчерашнего. Или спала плохо. На щеке — след от подушки, но это не то, что привлекает его внимание. Он замечает её руки — пальцы перевязаны, на костяшках содрана кожа, под ногтями черная земля, въевшаяся так глубоко, что не отмыть. — Доски привезли, — говорит она вместо приветствия. Голос сухой, без той хрипотцы, что была вчера — будто она специально прочистила горло, чтобы говорить чётче. — Инструмент на крыльце. — Я вижу. — Крыша течет в трех местах. Над кухней, над спальней и в углу, где я сушу травы. Если не заделаете все, к следующему дождю у меня в доме будет болото. — Я понял. Она кивает. Смотрит на него секунду — оценивающе, как смотрят на инструмент, который собираются использовать. Проверяют, не затупился ли, не сломается ли в самый неподходящий момент. Потом отступает вглубь дома, оставляя дверь открытой. — Лестница сбоку. Чай будет через час. И исчезает. Её шаги — быстрые, легкие, но Фугаку слышит, как скрипят половицы под её весом. Дом старый. Дому нужны не только доски на крыше. Фугаку стоит на пороге. Ему не предложили войти. Его не поблагодарили. Ему даже не сказали «здравствуйте». Ему просто указали, что делать, и оставили за дверью, как... как наемного работника. Как того, чьё присутствие терпят, но не приветствуют. Он снимает куртку, вешает на перила крыльца. Берет молоток. Взвешивает его в руке — тяжесть привычная, но непривычная в этом контексте. Молоток для боёвки, молоток для гвоздей — разница больше, чем кажется. Через десять минут он уже на крыше. --- Работа — простая, грубая, не имеющая ничего общего с ниндзюцу или политикой — оказывается странно успокаивающей. Гвозди входят в дерево с глухим стуком, и этот звук — ритмичный, монотонный — заглушает всё, что накопилось в голове за последние полгода. Доски ложатся ровно, и в этом есть что-то правильное, что-то, что не требует анализа, не требует просчета на десять ходов вперед. Старые, прогнившие куски он отрывает и сбрасывает вниз, и каждый такой сброс — будто избавляется от чего-то лишнего, накопившегося, застоявшегося. Полгода. Сто восемьдесят три дня. Сто восемьдесят три дня он просыпается с мыслью о сыне, который выбрал врага вместо отца. Сто восемьдесят три дня он смотрит в лицо Микото и видит там боль, которую не может унять. Сто восемьдесят три дня он наблюдает, как клан, который его предки строили веками, рассыпается, как трухлявое дерево. Он думает о Саске. О том, как тот смотрел на него в последний раз — с вызовом, с обидой, с чем-то еще, что Фугаку не успел разглядеть. Может быть, страхом. Может быть, отчаянием. Может быть, надеждой, которую он, отец, не оправдал. Он думает о том, что Йен сказала тогда, в гостиной: «Он ушел потому, что ему нечего было здесь оставлять». Он думает, права ли она. Он думает, что сделал не так. Где свернул не туда. Почему его сын предпочел предателя — отцу. Почему его старший сын, Итачи, стоит у окна и молчит, и это молчание тяжелее любых обвинений. Гвоздь гнется под неудачным ударом. Фугаку выдергивает его, отбрасывает в сторону. Смотрит на свои руки — они не дрожат, но он чувствует в них ту самую неправильную силу, которая гнет металл, когда мысли мешают сосредоточиться. Берет новый. Вбивает. Ровно. Спокойно. — Сильнее не надо. Ровнее надо. Голос снизу. Йен стоит внизу, задрав голову, и смотрит на его работу. В руках — две кружки. Дымок поднимается от одной, завиваясь в сыром воздухе. Кот сидит у её ног, умывается, и его желтые глаза то и дело стреляют вверх, следя за каждым движением Фугаку. — Слезай, чай готов. Фугаку спускается. Крыша наполовину готова — два протекающих места заделаны, осталось третье, самое сложное, в углу над кладовкой с травами. Он чувствует запах этих трав даже отсюда — горьковатый, терпкий, чужой. Запах леса, который она приносит с собой каждый раз, когда возвращается из Сумерек. Они садятся на крыльце. Йен протягивает ему кружку. Чай темный, густой, пахнет чем-то незнакомым — травами, которых нет на рынке, или есть, но в других пропорциях, в другом порядке, с другой мыслью. Фугаку смотрит на пар, поднимающийся над кружкой, и замечает, что её пальцы — перевязанные, содранные — дрожат. Едва заметно. Но он видит. — Это не яд, — говорит она, заметив его паузу. Голос сухой, но в нём проскальзывает что-то, похожее на усмешку. — Если вы об этом. — Я не об этом. — Тогда о чем? Фугаку делает глоток. Горько. Терпко. На языке остается привкус чего-то сладкого, чего он не может определить. Мёд? Нет. Что-то другое. Что-то, что растёт там, где никто не ходит. Чай хороший. Лучше, чем у Микото. И эта мысль кажется ему предательством, но он не может её отогнать. — О том, почему ты не сказала, что нуждаешься в помощи, — говорит он. — Раньше. Йен смотрит в свою кружку. Молчит долго. Так долго, что Фугаку начинает думать, она не ответит. Кот запрыгивает ей на колени, сворачивается клубком, и её пальцы — дрожащие, перевязанные — погружаются в черную шерсть. — Потому что никто не предлагал, — говорит она наконец. Голос тихий, почти безжизненный. — Потому что если ты просишь помощи, ты становишься должником. А я не люблю быть должником. — Но сейчас ты готова быть должником мне? Она усмехается. Коротко, без веселья. Усмешка человека, который слишком хорошо знает цену словам. — Я не должник. Я дала вам кое-что вчера. Вы отдаете долг. Простая сделка. — Ты думаешь, я пришел сюда только из-за вчерашнего? Она поднимает на него глаза. Вертикальные зрачки сужаются на сером свете, превращаясь в тонкие щелочки. В них — защита. Высокая стена, которую она строит годами, и в которой нет ни одной трещины. — А почему еще? Фугаку ставит кружку на перила. Поворачивается к ней. Сидит так, чтобы видеть её лицо — бледное, острое, с этими нечеловеческими глазами и губами, которые всегда готовы к насмешке, но сейчас сжаты в тонкую линию. Он смотрит на неё и видит не дочь Орочимару, не подозрительную соседку, не ведьму из леса. Он видит девчонку, которая четыре года назад пришла в квартал с одним мешком и котом на плече, и с тех пор ни разу ни у кого ничего не попросила. — Потому что ты вытащила старуху Инудзуки из огня, когда мои люди стояли и смотрели. Потому что ты защитила детей Танака, хотя могла пройти мимо. Потому что ты четыре года живешь в квартале, который вся деревня презирает, и ни разу не пожаловалась, не попросила, не ударила в спину, хотя имела на это полное право. Она смотрит на него. Молчит. Пальцы замирают в шерсти кота. Тот недовольно мурлычет, но не уходит. — Я пришел сюда, — продолжает Фугаку, и в голосе его появляется что-то, чего он сам не ожидал — не приказ, не угроза, а что-то более простое, более человеческое, — потому что я должен был прийти раньше. Не как глава клана, который проверяет подозрительную соседку. Как сосед, у которого протекает крыша у соседки. Йен отводит взгляд. Первая. Фугаку замечает это — как дергается её подбородок, как пальцы сжимаются на кружке сильнее, чем нужно, как кот поднимает голову и смотрит на неё с тем странным вниманием, которое бывает только у животных, чувствующих настроение хозяина. — Крыша не моя, — говорит она тихо. — Дом казенный. Я просто живу здесь. — Но ты здесь живешь. И дождь идет на твои травы. И ты не просила о помощи. — Я не умею просить. — Я заметил. Она допивает чай одним глотком. Ставит кружку на доски. Кот спрыгивает с колен и исчезает в кустах, недовольный тем, что его погладили недостаточно. — Мне нужно в лес, — говорит она, вставая. Движения резкие, но в них нет обычной плавности — она устала, понял Фугаку. Устала больше, чем показывает. — К вечеру вернусь. Крышу закончите — забирайте инструмент. Оставлять не надо — украдут. — Йен. Она останавливается. Не оборачивается. Спина прямая, плечи расправлены, но Фугаку видит, как напряжены мышцы шеи, как пальцы сжаты в кулаки. — Ты не обязана все делать одна. Это я хотел сказать. Она стоит на пороге своего дома — худая, темная, с косой, которая выбилась из пучка и упала на плечо, с руками, которые она прячет в рукава, будто стыдится их. Кот выныривает из кустов, трется о её ноги, и этот жест — единственное тепло, которое она позволяет себе. — Я не одна, — говорит она. Голос её звучит глухо, будто она говорит не ему, а себе. — У меня есть кот. И закрывает дверь. Фугаку остается на крыльце с двумя пустыми кружками и наполовину починенной крышей. Ветер доносит запах леса — сырой, тяжелый, обещающий дождь к ночи. Он смотрит на дверь, за которой тишина, и думает о том, что Йен умеет строить стены не хуже любого ниндзя. Только её стены — не из камня и чакры. Из молчания. Из гордости. Из той странной, почти звериной независимости, которая не позволяет ей даже принять помощь без того, чтобы не превратить её в сделку. Он сидит так минуту. Потом встает, берет молоток и лезет на крышу доделывать третье место — то, над кладовкой с травами. Работа спорится. Гвозди ложатся ровно. Доски не скрипят. Он работает быстро, потому что это — единственное, что он может сделать сейчас. Не найти Саске. Не защитить клан. Не вернуть то, что упустил. Но он может сделать так, чтобы крыша над её травами не протекала. Чтобы её лекарства не портились. Чтобы у неё было хоть что-то, что не требует защиты. Он думает о том, что Йен права в одном: она не одна. У нее есть кот. У нее есть лес. И, кажется, отныне у нее есть он. Потому что, чиня чужую крышу, ты берешь на себя ответственность за то, что под ней. Фугаку забивает последний гвоздь. Проверяет уровень. Всё ровно. Садится на конек крыши, смотрит на лес, который чернеет на горизонте, и ждет, когда она вернется. Не чтобы отчитаться. Не чтобы проверить. Просто чтобы убедиться, что она дошла. --- Она возвращается в сумерках. Выходит из леса, как всегда, бесшумно — сначала тень, потом фигура. В руках — узел с травами, перевязанный лыком. На плече — кот, мокрый, недовольный. Волосы растрепаны, на щеке — свежая царапина, рукав рубахи порван от плеча до локтя, и сквозь прореху видна бледная, худая рука, на которой проступают синяки. Увидев его на крыльце, останавливается. Замирает, как лесной зверь, почуявший чужого. Кот спрыгивает с плеча, скрывается в доме через щель в стене, которую Фугаку не заметил раньше. — Вы еще здесь, — говорит она. Не вопрос. — Крыша готова. Хотел показать. Она подходит ближе. Смотрит вверх, щурясь в сумерках. Фугаку видит, как её глаза пробегают по новой обрешетке, по свежим доскам, по ровным рядам гвоздей, по тому, как аккуратно выведены углы, как подогнаны стыки. Она молчит долго. Потом кивает. — Хорошо, — говорит она. — Спасибо. Это «спасибо» стоит ей видимых усилий. Фугаку видит, как сжимаются её пальцы на узле с травами, как дергается уголок рта, будто она проглотила что-то горькое. Она не привыкла благодарить. Не привыкла признавать, что кто-то сделал для неё что-то, чего она не может вернуть. — Завтра дождь, — говорит он. — Я проверил сводку. — Я знаю. — Если что-то еще протечет — скажи. Приду, поправлю. Она смотрит на него. Долго. Так, что Фугаку чувствует этот взгляд каждой клеткой. В нем нет благодарности. Нет подозрения. Есть что-то другое — что-то, чего он не может определить, но что заставляет его оставаться на месте, не отводить глаз. — Вы странный, Фугаку-сан, — говорит она наконец. — Глава клана Учиха чинит крышу дочери Орочимару. Что скажут люди? — Люди скажут, что у дочери Орочимару хорошая крыша. Она смеется. Фугаку слышит её смех впервые — короткий, хриплый, похожий на кашель, но в нем есть что-то настоящее, не притворное. Смех человека, который забыл, как это делается, и теперь удивлен, что ещё умеет. — Идите домой, Фугаку-сан, — говорит она, открывая дверь. — Ваша жена, наверное, волнуется. — Микото знает, где я. — Знает, что вы чините крышу отшельнице? — Знает, что я чиню крышу женщине, которая спасла наш квартал. И передала вам уху. Я сказал, что вы не придете, так что она оставила горшок у входа. Йен смотрит на крыльцо. Там, у самой стены, стоит глиняный горшок, накрытый тканью, перевязанный бечевкой. Она не заметила его, когда шла — глаза привыкли к темноте леса, а здесь, в сумерках, горшок сливался с землей. Она подходит, наклоняется, откидывает ткань. Пар идет — уха еще теплая. Запах — укроп, рыба, что-то ещё, что Микото кладет в свой фирменный суп, рецепт которого хранит в секрете даже от мужа. Йен смотрит на горшок. Потом на Фугаку. — Передайте Микото-сан, — говорит она, и голос её звучит иначе — тише, мягче, без обычной колючести, — что я... что это очень... — Она замолкает, не находя слов. Или не желая их произносить. Её пальцы гладят край горшка, и Фугаку замечает, что они перестали дрожать. — Передам, — кивает Фугаку. — Спокойной ночи, Йен. — Спокойной ночи, Фугаку-сан. Она заходит в дом. Кот, соскочивший с плеча, трется о горшок, явно намекая, что пора бы и поесть. Йен наклоняется, подхватывает горшок одной рукой — легко, будто он ничего не весит — и исчезает в темноте прихожей. Дверь закрывается. В окне зажигается свет. --- Фугаку идет к выходу из квартала. Ноги несут его по знакомой дороге мимо домов, в которых уже зажглись огни, мимо колодца, где старуха Инудзуки все еще стоит с ведром, хотя вода давно набрана, мимо лавки пекаря, который гасит печь и считает дневную выручку. На углу его нагоняет Шисуи. — Ну? — спрашивает молодой Учиха. Он выглядит уставшим — весь день провел в патрулях, но глаза горят тем самым любопытством, которое Фугаку помнит у себя в молодости. — Крыша готова, — отвечает Фугаку. — Иди домой, Шисуи. — Фугаку-сама... — Иди домой, — повторяет он. — И завтра с утра принеси ей дров. Сказала, что сама колет, но руки у нее... — он замолкает, вспоминая царапины, грязь под ногтями, худые запястья, которые видны сквозь прореху рукава. — Руки у нее не для топора. Шисуи кивает. Уходит. Его шаги тонут в шуме ветра, который приносит первые капли дождя. Фугаку стоит на границе квартала, смотрит на дом номер семнадцать, в котором горит свет. Он видит тень на занавеске — Йен ходит по комнате, что-то переставляет, гремит посудой. Кот, наверное, трется у ног, выпрашивая рыбу из ухи. Он думает о том, что сегодня, кажется, произошло что-то важное. Что-то, что нельзя измерить в досках и гвоздях. Что-то, что не вписывается в отчеты и рапорты, что не будет отражено ни в одном донесении Анбу. Он думает о том, что Йен, дочь Орочимару, гражданская без чакры, которую все считают просто странной девчонкой, сегодня впустила его на порог. Не в дом — на порог. Но это больше, чем она позволяла кому-либо за четыре года. Он думает о том, что это только начало. И что, возможно, именно здесь, у прохудившейся крыши и горшка с ухой, начинается что-то, что изменит всё. Не для клана. Не для деревни. Для него. Но это он подумает завтра. Сегодня он просто идет домой, к Микото, которая ждет его с ужином и, наверное, с сотней вопросов. И он ответит на них. Не все, но достаточно. Расскажет, что крыша теперь не течет. Что Йен поблагодарила. Что уха понравилась. Что кот — черный, тощий, с желтыми глазами — смотрит на всех, как на прислугу, и это, кажется, нормально. А завтра — дождь. И новая крыша над головой той, кто умеет отводить глаза от чужих домов, но не умеет просить о помощи для своей. --- В доме номер семнадцать Йен сидит на кухне, перед ней — горшок с ухой, от которой идет пар. Кот устроился на столе, что обычно запрещено, но сегодня она не прогоняет. Она ест медленно, маленькими кусочками, и каждый глоток отдает теплом, которое расходится от желудка по всему телу, отогревая что-то, что замерзло так давно, что она забыла, каково это — быть теплой. На столе, рядом с горшком, лежит кусок ткани, которой был накрыт горшок. Микото завязала его бантом — ровным, аккуратным, как всё, что делает жена главы Учиха. Йен смотрит на этот бант и не может заставить себя его развязать. — Дура, — шепчет она коту. — Старая дура. Не надо было. Кот мурлычет. Не соглашается и не спорит. Он только смотрит на неё желтыми глазами, в которых отражается масляный свет лампы, и ждет, когда она доест, чтобы получить свою долю. Йен гладит его по голове. Пальцы её больше не дрожат. За окном начинается дождь. Сначала редкие капли, потом плотная стена, которая бьет по новой крыше, проверяя, выдержит ли. Крыша выдерживает. В доме сухо. Впервые за четыре года. Йен закрывает глаза и слушает, как дождь стучит по доскам, которые привез и прибил глава клана Учиха. Она думает о том, что Фугаку, наверное, уже дома. Что Микото наливает ему чай и спрашивает, как прошёл день. Что он отвечает — не всё, но достаточно. Она думает о том, что завтра принесут дрова. И что, может быть, это не так страшно — позволить кому-то помочь. Может быть. Кот тычется носом ей в ладонь, требуя внимания. Йен открывает глаза, берет кусок рыбы и кладет перед ним. — Ешь, — говорит она. — Заслужил. Кот ест. Дождь льет. Крыша не течет. Впервые за долгое время Йен засыпает не под шум капель, падающих на пол, а под ровный, глухой стук воды по новому дереву. И ей кажется, что это самый лучший звук в мире.