Глава 9. Прогулки по лесу

Слухи просачиваются в квартал Учиха, как сырость сквозь старую кладку: медленно, бесшумно, неотвратимо. Сначала — невнятный шёпот у колодца, который легко принять за обычную бабью брехню. Потом — обрывки фраз на рынке, оброненные вполголоса и тут же прикрытые громким торгом. Потом — тишина. Особая, плотная тишина, какая наступает, когда все уже знают, но никто не решается заговорить первым. Фугаку узнаёт от Ясухиро. Старик является вечером, когда солнце уже скатилось за крыши, а в доме ещё не зажгли света. Он стоит на пороге кабинета, вцепившись в навершие трости, и его лицо — лицо человека, прошедшего три войны и похоронившего двоих сыновей, — выражает странную смесь тревоги и мрачного, почти неприличного удовлетворения. — Слышал? — спрашивает он вместо приветствия. Фугаку откладывает свиток. День был долгим: совещания, донесения, бесконечные бумаги, плодящиеся быстрее, чем он успевает их читать. В висках гудит, веки налиты свинцом. Ему хочется только одного — лечь на футон, закрыть глаза и ни о чём не думать. Но он знает: ляжет — не уснёт. Он не спит с того утра, когда проснулся рядом с тёплым телом жены, а она уже не дышала. — О чём? — голос Фугаку ровен, но внутри уже шевелится знакомое, безошибочное чувство: то, что говорит ему «слушай, смотри, думай». — О Корне. — Ясухиро проходит в кабинет, опускается на стул без приглашения. Раньше он такого не позволял. Раньше он был старейшиной, чтившим субординацию. Теперь он просто глубокий старик, потерявший жену двадцать лет назад, видящий, как клан трещит по швам, и уже ничего не боящийся. — В Анбу Корня неспокойно. Патрули возвращаются не теми, кем ушли. Фугаку молчит. Ждёт. — Трое за последнюю неделю, — продолжает Ясухиро. — Двоих нашли у восточной границы, в кустах, без сознания. Третий приполз на пост сам, но кто он и откуда — не помнит. Спрашивают — молчит. Глаза пустые, рыбьи. Данзо в ярости. Его люди прочёсывают лес, но не находят ни следа. — Что с патрульными? — Ничего. Живы, целы. Ни царапины. Только пустые изнутри, будто из них вынули всё содержимое и забыли положить обратно. — Ясухиро делает паузу, и его пальцы выбивают по навершию трости нервную, прерывистую дробь. — В квартале болтают… — Что болтают? — Фугаку подаётся вперёд. Свет за окном уже почти погас, и лицо старейшины тонет в сумерках, но Фугаку видит его глаза — острые, цепкие, совсем не стариковские. — Болтают, что это она. Фугаку не переспрашивает. В квартале только одна «она». Та, о ком говорят шёпотом, когда не хотят быть услышанными. Та, чьё имя произносят, когда требуется объяснить необъяснимое. Та, что живёт в доме номер семнадцать с прохудившейся крышей, которую он чинил собственными руками, и заваривает чай с имбирём и мёдом так, как она любит, а он научился. — Слухи, — говорит Фугаку. — В квартале вечно плодятся слухи. — Слухи, — соглашается Ясухиро. — Но первых двоих нашли в трёх километрах от Сумерек. Там, где она собирает травы. Третий приполз по тропе, ведущей прямиком к её дому. И никто из них ничего не помнит. Как сквозь землю провалились. Как ветром сдуло. Фугаку молчит. Тишина в кабинете становится вязкой, осязаемой. Ясухиро смотрит на него — не требует, не давит. Просто ждёт. — Я разберусь, — говорит наконец Фугаку. — Спасибо, что сказал. Ясухиро кивает, поднимается, опираясь на трость. У двери оборачивается. — Фугаку-сама, — произносит он, и в его голосе прорезается то, чего Фугаку раньше не слышал. Не осторожность. Не совет. Что-то, похожее на надежду. — Если это правда… если она может делать такое с Корнем… может, мы не так безнадёжны, как кажется. Он уходит. Фугаку остаётся в темноте. Смотрит в окно, за которым чернеет лес — огромный, древний, чужой, — и думает. Он не идёт к ней сразу. Ждёт ещё три дня. Слухи не стихают — напротив, набирают плоть, обрастают подробностями. Ещё двое из Корня теряются в лесу, и находят их бродящими между деревьями, с остекленевшими глазами, неспособными вспомнить, зачем они покинули маршрут и что видели. Данзо, передают, лично допрашивает каждого. Результатов нет. Фугаку наблюдает. Смотрит, как Йен ходит по кварталу — всё та же тёмная одежда, всё та же корзина с травами, всё та же прямая, чуть насмешливая осанка. Она раскланивается с соседями, торгуется с рыночными менялами, возится с детьми, которые больше не швыряют в неё камни, а бегут навстречу. Ни тени беспокойства. Ни следа той, кто могла бы выбросить из леса элитных убийц, как нашкодивших котят. На четвёртый день он приходит. Солнце уже клонится к закату, когда Фугаку минует калитку дома номер семнадцать. Йен сидит на крыльце, кутаясь в старый плащ, с кружкой чая в ладонях. Кот лежит у её ног — дремлет, но ухо поворачивается на звук шагов, ловя малейший шорох. — Фугаку-сан, — говорит она, не поднимая головы. — Чай ещё есть. Заходите. Он садится рядом, на то же место, которое за месяцы стало почти его собственным. Дерево ещё хранит дневное тепло. Она протягивает ему кружку — горячую, пахнущую имбирём и мёдом. Он принимает, не глядя. Пальцы касаются пальцев — её кожа прохладная, чуть шершавая от земли и трав. — В лесу неспокойно, — говорит он. — В лесу всегда неспокойно. — Она пьёт маленькими глотками, глядя, как гаснет закат. — Лес живой. Живое не может быть спокойным. — Трое из Корня пропали. Нашлись в лесу. Ничего не помнят. — Слышала. — Она кивает, и в голосе ни тени волнения. — Бабка Уеда рассказывала. Говорит, Данзо бесится. — Ещё двое. Сегодня. Она ставит кружку на перила. Оборачивается к нему, и её глаза — вертикальные, жёлтые, сейчас в упор, без ускользания — смотрят прямо. Спокойно. Почти невинно. — Фугаку-сан, — произносит она, — вы что-то хотите у меня спросить? Он вглядывается в её лицо: бледное, острое, с тонкими губами, на которых сейчас проступает лёгкая, едва уловимая улыбка. Она не боится. Она не напряжена. Она сидит на крыльце, пьёт чай и смотрит на него так, будто они обсуждают цены на рис. — Что ты сделала? — спрашивает он. И она делает большие глаза. Те самые. Которые он уже видел — когда в саду Ясухиро вдруг сами собой переставились камни, когда Кендзи обнаружил на своём пороге дохлую ворону, когда Рина проснулась с синяками в виде кошачьих следов. Глаза невинные, честные, детские. Глаза человека, которого спрашивают, кто разбил вазу, а он разбил, но никогда не признается. — Гуляла, — говорит она. Голос — мягкий, даже ласковый. — Увидела травы... редкие. Иду собирать, смотрю — а там зверье мешается... странное. — Зверьё? — переспрашивает Фугаку. Он знает, что она не о лесных зверях. Он уже выучил: «зверьём» она называет тех, кто не ведает границ. Тех, кто лезет в её лес без спроса. — Ну да. — Она кивает, и лицо её делается ещё простодушнее. — Странное такое. В лесу им не место, а они лезут. Шумят, топают, ветки ломают. Травы топчут. Ну я и прогнала. — Прогнала? — Фугаку чувствует, как бровь ползёт вверх помимо его воли. Он сам не знает, что поражает его больше — суть истории или та интонация, с какой она её подаёт. Интонация человека, жалующегося на соседских собак, которые повадились в огород. — Ага. — Она берёт кружку, делает глоток. — Чтобы не мешались. Фугаку смотрит на неё. На эти большие, бездонно-невинные глаза, в которых сейчас плещется что-то, с невинностью совершенно несовместимое. На лёгкую улыбку, затаившуюся в уголках губ. На её пальцы, обхватившие кружку — расслабленно, спокойно, будто она только что не призналась, что выставила элитных оперативников Корня за дверь, как расшумевшихся гостей. — Йен, — говорит он, и в голосе прорезается то, что его подчинённые называют «тоном главы клана». — Ты прогнала пятерых обученных убийц. Из спецподразделения. Которые не помнят, что с ними случилось. — Правда? — она хлопает глазами. — Пятерых? Я думала, троих. Или четырёх. Не считала. — Пауза. Лёгкая задумчивость. — Темно было. Лес. Травы… Я отвлеклась. — Ты отвлеклась, — повторяет Фугаку. В левом глазу начинает дёргаться жилка. Точно так же дёргалась, когда Кендзи, заикаясь, рассказывал о блуждающих камнях в саду Ясухиро. Или когда Рина прибежала жаловаться на синяки, но, наткнувшись взглядом на Йен, немедленно передумала. — На пятерых обученных убийц. — Ну… — она пожимает плечами. — Они не хотели уходить. Пришлось убедить. — Убедить. — Словами. Они смотрят друг на друга. В её глазах — то же выражение, что было, когда она рассказывала о бабке Уеде, о рецептах отвара, о том, как правильно сушить мяту, чтобы не горчила. Невинное. Честное. Бессовестное. — Словами, — повторяет Фугаку. — Ты убедила пятерых бойцов Корня убраться из леса. Словами. — Ну-у… — она поправляет выбившуюся прядь, заправляет её за ухо. Жест почти девчоночий, простодушный. — Может, не совсем словами. Но я не била. Честно. — Не била? — Травы собирала. — Она наклоняется и поднимает с пола корзину. Внутри — пучки каких-то растений, корешки, соцветия. Фугаку не разбирается в травах. Он вообще мало в чём разбирается за пределами тактики, политики и войны. — Редкие. В прошлый раз не нашла, а сегодня — смотрите, какие красивые. Она протягивает ему пучок. Фугаку берёт. Трава пахнет лесом. И ещё чем-то — терпким, незнакомым, отчего на мгновение кружится голова. — Красивые, — соглашается он. Отдаёт обратно. Она убирает травы в корзину — бережно, как ребёнка. Потом снова поднимает на него глаза, и в них мелькает что-то, чего он не в силах прочесть. Не вызов. Не насмешка. Скорее — проверка. — Фугаку-сан, — говорит она, — вы сердитесь? Он смотрит на неё. На бледное лицо, на вертикальные зрачки, сузившиеся в закатном свете в две тонкие щёлочки, на губы, сжавшиеся в нитку. Она не боится. Она просто спрашивает. Потому что ей не всё равно. Он вздыхает. Тяжело, всей грудью. Так, как вздыхают отцы, вдруг осознавшие, что дети выросли и больше не нуждаются в советах. Так, как вздыхают мужчины, понявшие, что мир устроен совсем не так, как им объясняли в академии, и что иногда дикая кошка охраняет лес лучше любого патруля. — Нет, — говорит он. — Не сержусь. — Правда? — она снова хлопает глазами. — Правда. — Он делает глоток. Чай почти остыл, приобрёл горчинку, но он пьёт. — Однако в следующий раз… когда будешь «гулять» и собирать «травы»… может, оставишь одного-двух? Чтобы они помнили: сюда ходить не надо. Она задумывается. По-настоящему, всерьёз. Поджимает губы, хмурит брови, смотрит в сторону леса. — Могу попробовать, — говорит она наконец. — Но не обещаю. Уж очень они шумные. А я, когда собираю травы, люблю тишину. И от них… — она морщит нос, — от них пахнет железом. И страхом. Фугаку-сан, от них разит страхом. Это портит травы. Фугаку качает головой. Перед ним сидит девчонка, живущая в доме с прохудившейся крышей, которую он латал своими руками, заваривающая чай по рецепту его покойной жены и собирающая травы в лесу, где рыщут убийцы. Девчонка, которая говорит об этих убийцах как о надоедливых насекомых. Которая выпроводила пятерых оперативников Корня и даже не запыхалась. — Ты необычная, — говорит он. — Знаю. — Она улыбается — криво, по-своему, но искренне. — Вы мне уже говорили. — Говорил. Они сидят на крыльце, пьют остывший чай, смотрят, как закат догорает, уступая место сумеркам. Кот просыпается, потягивается, прыгает к Йен на колени. Она гладит его, и он заводит своё мурлыканье — громкое, довольное. — Фугаку-сан, — произносит она, не глядя на него. — А вы… не боитесь меня? После всего, что узнали? Он смотрит на её руки, гладящие кота. На острый, хищный профиль, каким рисуют ведьм в старых книгах. На её глаза, устремлённые сейчас к лесу — туда, где кончается квартал и начинаются её владения. — Нет, — говорит он. — Не боюсь. — Почему? — она поворачивается. В её взгляде — искреннее, неподдельное удивление. — Потому что ты — наша. — Он делает паузу, подбирая слова. — Потому что ты чинишь заборы старикам, лечишь кошек, возишься с детьми. Потому что, когда я не могу спать, я прихожу сюда, и ты наливаешь мне чай. Потому что… — он запинается, — потому что ты напоминаешь мне, что мир больше, чем клан, деревня, война. Что есть что-то, не подчиняющееся никакой системе. И иногда это «что-то» — на нашей стороне. Она смотрит на него долго, очень долго. Так, что он начинает чувствовать себя неловко. Потом отворачивается. Прячет лицо. Но он замечает, как дёргиваются уголки её губ — не от улыбки, от чего-то другого. — Глупый, — говорит она тихо. — Глупый вы, Фугаку-сан. Я не на вашей стороне. И не на их. Я на стороне леса. И тех, кто в нём живёт. — Учиха живут в квартале. Квартал граничит с лесом. — Знаю. — Она вздыхает. — Поэтому и приходится разбираться с этими… шумными. Фугаку усмехается. Смех выходит хриплым, непривычным — он не смеялся с того утра, когда проснулся рядом с женой, а она уже не дышала. Но сейчас смех прорывается сам, помимо воли. — Знаешь, — говорит он, отсмеявшись, — иногда мне кажется, что мы с Орочимару поменялись детьми. Он получил моего сына — упрямого, несносного, вечно лезущего на рожон. А я получил тебя. — И кто в выигрыше? — она скалится в своей кривой улыбке, и в глазах пляшут искры. — Не знаю. — Он качает головой. — Но, кажется, я не жалуюсь. Она смеётся — тихо, хрипло, но на этот раз без стеснения. Кот, разбуженный смехом, поднимает голову и смотрит на неё с укоризной. — Идите домой, Фугаку-сан, — говорит она. — Темнеет. Юна, наверное, ждёт. — Юна спит. — Тогда идите. — Она встаёт, ставит кружку на перила. Кот спрыгивает и бежит к двери. — Завтра у вас куча дел. А мне завтра опять в лес. Травы собирать. — Опять? — Опять. — Она улыбается. — Сезон. Травы не ждут. Фугаку поднимается. Смотрит на неё — на эту странную, колючую, нечеловеческую девчонку, которая вышвыривает спецназ из леса, потому что он мешает собирать травы. Которая чинит заборы старикам и лечит кошек. Которая — единственная — может налить ему чаю в три часа ночи и не спросить, почему он не спит. — Не попадайся, — говорит он. — Не попадусь. — Она берёт корзину. — Я не попадаюсь. Это они попадаются. А я просто гуляю. Он идёт к калитке. Уже взявшись за щеколду, оборачивается. — Йен. — Да? — Травы, которые ты собираешь… они правда настолько редкие? Она смотрит на него. В её глазах — тот самый взгляд, который он видел, когда она говорила: «Я не умею врать. Только молчать». Но сейчас она не молчит. — Некоторые, — говорит она. — Очень редкие. Растут только там, где тихо. Где никто не топчет. Где помнят, что лес — это не просто деревья. Фугаку кивает. Не спрашивает больше. Поворачивается и уходит в сумерки. За его спиной Йен стоит на крыльце, прижимая к груди кота, и смотрит вслед. В её глазах — нежность, которой она не умеет дать выхода. Благодарность, для которой у неё нет слов. И что-то ещё, безымянное, тёплое, что делает её почти человеком. — Глупый, — шепчет она коту. — Глупый Фугаку. Чинит мне крышу, пьёт мой чай, не боится. А потом говорит, что я на его стороне. Кот мурчит, не соглашаясь и не споря. — Идиот, — добавляет она. Но голос звучит мягко, и в этом «идиот» — всё, что она не произнесла бы вслух, даже если бы он мог слышать. Она заходит в дом. Затворяет дверь. Зажигает свечу, ставит на стол, и взгляд её падает на детский рисунок, приколотый к стене: кривой домик, дерево, солнце с лучами-палочками. «Йен от Юны». Она смотрит на него и чувствует, как внутри что-то отпускает. — Я на его стороне, — произносит она в пустоту. — Представляешь? Я — на стороне Учиха. Кто бы мог подумать. Кот прыгает на стол, усаживается рядом с рисунком и глядит на неё жёлтыми, всё понимающими глазами. В его взгляде — удовольствие. Она доставляет ему удовольствие. Своей глупостью, своей неловкостью, тем, что она — хозяйка леса — сидит в маленьком доме, пьёт чай и думает о том, как сделать, чтобы старый ниндзя мог спать по ночам. — Ладно, — говорит она и принимается перебирать травы. — Завтра опять в лес. Проверить, не вернулись ли эти… шумные. Если вернулись — прогнать. Если нет — собрать то, что не успела. Она работает. Пальцы перебирают стебли, отделяют листья от корней, раскладывают по пучкам. Кот смотрит. За окном ухает сова. В доме Фугаку не горит свет. А Йен сидит за столом, перебирает травы и думает о завтрашнем дне. Она не знает, как долго продлится эта тишина. Не знает, что предпримет Данзо, когда осознает, что его люди возвращаются пустыми. Не знает, справится ли с тем, кто придёт следом — более опасный, более умный, более настойчивый. Но это — завтра. А сегодня она просто гладит кота, слушает лес за окном и позволяет себе крошечную, почти невесомую мысль: она нужна. Она важна. Она часть чего-то большего, чем лес, чем клан, чем война. Лес шумит тихо, спокойно, одобрительно. — Я тоже, — шепчет она. — Я тоже довольно. Свеча догорает. За окном сгущается тьма. Йен закрывает глаза и слушает, как дышит лес. Как корни движутся под землёй. Как где-то далеко, на границе Сумерек, старый дуб качает ветвями, провожая уходящий день. Она улыбается. Засыпает. И снится ей лес — огромный, древний, живой. И она в нём — не гостья, не хозяйка. Просто часть. Часть того, что было, есть и будет.