Глава 1. Четырнадцать.

«Я думала, что если стану меньше, меня станут больше любить. Я не знала, что любовь не измеряется в килограммах. А если бы знала — все равно бы не поверила».

***

Год прошел как-то незаметно. Как будто кто-то нажал на перемотку, и все дни слиплись в один длинный, серый, безликий ком. Лате теперь четырнадцать. Она почти не выросла — всего один сантиметр за год, смешной, незаметный. Одноклассницы вытягивались, становились выше, тоньше, взрослее, а Лата оставалась низкой — 150 сантиметров, — круглолицей, с руками, которые казались ей слишком полными, и бедрами, которые никак не хотели становиться уже. Весы в ванной показывали пятьдесят один килограмм. На два меньше, чем год назад. Норма. Врачи сказали бы, что для ее роста это идеальный вес. Но Лата не доверяла врачам. Она доверяла только зеркалу, а зеркало врало. Оно показывало ту же девочку — с мягкими щеками, круглыми плечами, животом, который выпирал, когда она садилась. Иногда, когда она поворачивалась боком, втягивала живот, поднимала руки, она видела что-то другое. Тень девочки, которой она хотела быть. Тонкой. Острой. Легкой. А потом она опускала руки, выдыхала, и тень исчезала, оставляя только ее — низкую, неудобную, слишком заметную. Она все еще слышала то слово. Оно не звучало вслух — никто больше не называл ее так, Саша Кузнецов пересел на другой ряд и вообще перестал с ней разговаривать, — но оно звучало внутри. Каждое утро, когда она вставала на весы. Каждый вечер, когда считала, сколько съела за день. Каждый раз, когда смотрела в зеркало. Поэтому она просто не ела. Не голодала — она научилась это делать аккуратно. Маленькие хитрости, которые она вычитала где-то в интернете или придумала сама: завтрак — только чай, в школе — яблоко, которое можно жевать полурока, дома — сказать, что поела у подруги. Мама не проверяла. Мама была занята — работа, счета, вечная усталость, из-за которой она говорила вещи, о которых потом, может быть, жалела. Главное — это работало. Весы ползли вниз. Пятьдесят один. Пятьдесят. Сорок девять и восемьсот. И каждый раз, когда стрелка замирала на новой цифре, внутри разливалось что-то теплое, сладкое, похожее на то чувство, которое она испытывала раньше, когда мама хвалила ее за пятерки. Контроль. Она контролировала это. Свое тело, которое раньше жило само по себе, теперь слушалось. Сжималось. Уменьшалось. «Корова» — это про большое. А она будет маленькой. Тонкой. Невидимой.

***

Осень в Москве пришла рано. В сентябре уже лил дождь, и листья прилипали к асфальту мокрыми желтыми пятнами. Лата шла в школу, натянув капюшон толстовки на голову, и чувствовала, как вода просачивается сквозь ткань, холодными пальцами касается шеи. Она любила это время. В толстовке было легче прятаться. Весной придется снимать слои, показывать руки, ноги, талию. А пока можно было носить мешковатое, свободное, то, что скрывает, то, что не облегает. В школе было шумно, как всегда. Одноклассники столпились у доски — учительница еще не пришла, и все пользовались этим. Лата прошла к своей парте — второй ряд, третья, у окна. Села, достала тетрадь, ручку. — Привет! Настя плюхнулась на соседний стул, пахнущая яблочным шампунем и жвачкой. Она была красивая — Лата знала это, все знали это. Высокая — почти на голову выше Латы, — стройная, с длинными русыми волосами, которые вились крупными кольцами, и зелеными глазами, которые делали ее центром всеобщего внимания. Лата любила ее. И завидовала ей. И ненавидела себя за эту зависть. — Привет, — ответила Лата, убирая капюшон. — Ты какая-то бледная, — Настя наклонилась, вглядываясь в ее лицо. — Не болеешь? — Не сплю нормально, — соврала Лата. Это была полуправда. Она действительно плохо спала — но не потому, что мешал шум или свет. Просто ночью, когда все засыпали, голод становился громче. Он шептал, уговаривал, требовал. А потом приходила утренняя эйфория от того, что она выдержала, не сорвалась, и это было лучше любого сна. — Смотри, — Настя дернула ее за рукав и кивнула в сторону двери. — К пришел. Лата подняла глаза. К. стоял в дверях, стряхивая капли дождя с куртки. Он был высокий — намного выше Латы, наверное, уже под метр семьдесят пять, и все еще рос. Темно-русые кудри, мокрые от дождя, падали на лоб, закрывая глаза. Он оглядел класс, улыбнулся кому-то, прошел к своему месту — на первый ряд, через два стола от Латы. Он не смотрел на нее. Он вообще редко на нее смотрел. Лата знала это. Знала, что он смотрит на Настю. Знала, что Настя нравится ему с прошлого года. Знала, что он не видел Лату — не как Настю, не как тех девчонок, которые красились и носили короткие юбки. Он видел в ней «хорошего друга», «отличницу», «ту, с которой можно списать домашку». Иногда Лата ловила себя на мысли, что если бы она была такой, как Настя — высокой, стройной, уверенной, — может быть, он посмотрел бы и на нее. Может быть, он сказал бы не «привет, как дела», а «пойдем после школы погуляем». Поэтому она продолжала. Пятьдесят. Сорок девять и восемьсот. Сорок девять и пятьсот. Сорок девять. Цифры падали, и вместе с ними падала надежда, что это что-то изменит. Но Лата не замечала этого. Она замечала только цифры.

***

На уроке литературы они читали «Евгения Онегина». Учительница, Ирина Викторовна, женщина с тихим голосом и запахом старых книг, объясняла, что такое «бал», что такое «свет», почему Татьяна страдает. Лата слушала вполуха, вырисовывая на полях тетради узоры. — Лата, — позвала учительница. — Как ты думаешь, почему Татьяна отказала Онегину? Лата подняла голову. Весь класс смотрел на нее. К. тоже смотрел — мельком, равнодушно, как смотрят на доску, когда ждут, когда ответят и можно будет отвлечься. — Потому что она знала, что он не любит ее по-настоящему, — сказала Лата. — Он просто… захотел то, что не мог получить. А когда получил бы — перестал бы хотеть. Ирина Викторовна удивленно подняла брови. — Интересный взгляд. А ты считаешь, Татьяна не хотела быть с ним? — Хотела, — Лата опустила глаза в тетрадь. — Но она хотела быть любимой по-настоящему. А не просто желанной. — Молодец, — сказала учительница. — Садись. Лата села, чувствуя, как горят щеки. Она не знала, откуда взялись эти слова. Может быть, из книг, которые она читала по ночам, когда не могла уснуть. Может быть, из фильмов, которые смотрела, свернувшись на диване, пока мама была на работе. Может быть, из глупых подростковых романов, где любовь всегда побеждает, а героини красивые и стройные, и их любят, потому что они — это они. А не потому, что они маленькие. Не потому, что они круглые. Не потому, что они коровы.

***

На большой перемене Лата сидела в столовой с подносом, на котором лежало яблоко. Она уже научилась это делать — брать еду, чтобы никто не спрашивал, почему она не ест, а потом незаметно выбрасывать или отдавать. Сегодня яблоко должно было отправиться в мусорку, как и вчера, и позавчера, и всю прошлую неделю. — Ты опять яблоко? — спросила Настя, жуя пирожок. — С ума сошла, у тебя же энергия должна откуда-то браться. — Аппетита нет, — ответила Лата. — А ты ешь через силу, — посоветовала Настя. — Я так всегда делаю, когда не хочу. Организму же нужно. Организму нужно, — повторила про себя Лата. А что нужно организму, который неправильный? Который слишком большой? Который не хочет становиться маленьким, сколько его ни мори? — Настя, — сказала она, чтобы сменить тему. — А К. тебе нравится? Настя поперхнулась чаем. — Ты чего? — она закашлялась, вытирая губы. — С чего вдруг? — Просто спросила, — Лата смотрела на яблоко. — Он на тебя смотрит постоянно. — Ну, — Настя покраснела, и это был тот румянец, который Лата хотела бы видеть на своем лице, если бы К. смотрел на нее. — Немного. А что? — Ничего. Просто интересно. Настя посмотрела на нее внимательно, и Лата испугалась, что подруга увидит что-то в ее лице — тоску, зависть, пустоту. Но Настя, кажется, ничего не заметила. Она улыбнулась, толкнула Лату локтем. — А у тебя есть кто-то? — Нет, — слишком быстро ответила Лата. — Ну и зря, — Настя допила чай. — Лето же скоро, надо кем-то хвастаться. Она засмеялась, и Лата улыбнулась в ответ. Дежурная улыбка, которую она носила, как маску. Улыбка, которая говорила: со мной все хорошо, я нормальная, я такая же, как вы. Но она не была такой же. Она была девочкой, которая смотрела на яблоко и чувствовала, как пустота в желудке становится привычной, как дыхание. Которая считала ребра под толстовкой и радовалась, когда их становилось больше. Которая каждое утро вставала на весы и каждое утро давала себе обещание: сегодня я буду меньше.

***

После уроков Лата пошла домой одна. Настя осталась на факультатив, и дорога опустела, стала длиннее, тише. Дождь кончился, но ветер был холодным, и Лата натянула капюшон поглубже. Она думала о К. Не о том, как он улыбается или как говорит — о том, как он смотрит. На Настю. На других девчонок. На нее — равнодушно, как на стену. И о том, что если бы она была другой — выше, тоньше, красивее, — может быть, он посмотрел бы иначе. Может быть, он сказал бы то, что она хотела услышать. Не «фу, я не буду с этой коровой встречаться». А что-то другое. Что-то, что сделало бы ее настоящей. Видимой. Она зашла в подъезд, поднялась на пятый этаж. Квартира пахла мамиными духами и жареной картошкой — мама готовила ужин. Лата скинула рюкзак, прошла на кухню. — Ты чего такая бледная? — спросила мама, поворачиваясь от плиты. — Опять не ела? — Ела, — соврала Лата. — В школе. — Ну и хорошо, — мама выключила газ. — А то я смотрю, ты совсем исхудала. Это хорошо, конечно, но не переусердствуй. А то будешь как спичка — кому такая нужна? Лата замерла. Исхудала — это хорошо. Не переусердствуй — будешь как спичка — кому такая нужна. Она смотрела на маму, на ее руки, которые накладывали картошку в тарелки, на ее лицо — усталое, с мелкими морщинками вокруг глаз — и не понимала, как эти слова могут выходить из одного рта. Как можно одновременно хвалить ее за худобу и пугать тем, что она будет слишком худой. Как можно говорить «хорошо» и «не надо» в одном предложении. — Садись есть, — сказала мама, ставя тарелку на стол. Лата села. Взяла вилку. Посмотрела на картошку — золотистую, маслянистую, аппетитную. И почувствовала, как внутри поднимается знакомое, липкое, отвратительное чувство. Если я съем это, я стану больше. Если я стану больше, я снова стану коровой. Если я снова стану коровой, никто никогда не посмотрит на меня. Никогда не полюбит. Никогда не скажет, что я красивая. Она поднесла вилку ко рту, заставила себя проглотить. Картошка была вкусной — горячей, соленой, с хрустящей корочкой. Но вкус тонул в горечи, которая жила в горле уже год. — Мам, — сказала Лата, откладывая вилку. — Я больше не могу. — Что случилось? — мама подняла голову от своей тарелки. — Ничего, — Лата встала. — Я просто… я в туалет. Она вышла из-за стола, прошла в ванную, закрыла дверь на щеколду. Села на край ванны, сжимая пальцы. В горле стоял ком. Она чувствовала картошку в желудке — тяжелую, горячую, чужую. Чужую еду, которая делала ее чужой. Она слышала об этом. В интернете, в фильмах, в разговорах, которые не предназначались для ее ушей. Значит, так делают. Значит, так можно. Значит, если съела, можно… Она встала на колени перед унитазом. Руки дрожали. Она не знала, как это делается. Она знала только, что должна. Должна избавиться от этого, пока еда не стала частью ее, пока не превратилась в жир, в мягкость, в то, что делает ее большой, видимой, смешной. Она засунула два пальца в рот. Ничего не произошло. Только рвотный рефлекс дернулся где-то глубоко, и Лата отдернула руку, испуганная, мокрая, дрожащая. Она попробовала снова. Глубже. Сильнее. Тело сжалось, выгнулось, и еда пошла обратно — горячая, кислая, чужая. Лата смотрела в унитаз, чувствуя, как слезы текут по щекам, смешиваясь с потом и слюной. Она плакала от облегчения, от ужаса, от того, что она только что сделала. Я сделала это. Она спустила воду, умылась, посмотрела в зеркало. Девочка в отражении была бледной, с красными глазами, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Но она была пустой. Легкой. Чистой. Лата вытерла лицо полотенцем и вышла из ванной. — Ты чего так долго? — спросила мама, убирая со стола. — Живот прихватило, — ответила Лата. — Наверное, яблоко было не очень. — Яблоко? — мама удивилась. — А картошка? — Не хочется уже, — Лата прошла в свою комнату, закрыла дверь. Она легла на кровать, свернулась калачиком, обхватила колени руками. Живот был пустым, и это было правильно. Это было хорошо. Это был контроль. Она закрыла глаза и представила, что засыпает в пустоте. В тишине. В чистоте. Сегодня она выиграла.