Глава 3. Кровь на пороге

«Капелька крови и щепотка соли

И две слезы большого горя».

«Комендантский час» — Электрофорез.

«Женщина с волосами цвета вороньего крыла лежит на белом кафеле. Не шевелясясь, а под ней медленно, но ощутимо растекается лужа чего-то бордового и густого. Издалека девочке кажется, что это вишнёвое варенье. Но, ступая маленькими ножками по холодному полу и подбираясь ближе, чувствуя неприятный металлический и солоноватый запах, она чуть морщит носик-кнопочку. Смотрит на женщину, которая в ответ не отрывает от девочки застекленевших мертвенных глаз. Присматриваясь, девочка понимает, что лужа не из варенья окружает бездыханную, а кровь. Самая настоящая, ощутимая и вонючая, а из разреза на худощавом теле торчит окровавленный нож. Лезвие зарывается под рёбра, разрывает плоть, словно клыки дикого зверя — острые, жадные, ненасытные. У девочки в глазах стоит растерянность, застёгнутая ужасом, она не в силах отвернуться. Лицо женщины вмиг искажается, становится уродливым, нереальным, словно кривое отражение в разбитом зеркале. Где-то в темноте слышится шёпот, пропитанный болью и гневом. Девочка хочет закричать, но крик застревает в горле. Глаза заполняются крупными слезами, сползают по щекам и подбородку, тихо падая в бордовую лужу. Кап... кап... кап... — звук, словно стучит в её сердце, унося девочку в бездну страха. А к ней со спины уже тянутся чьи-то чёрные руки, с длинными когтями, готовые разорвать на куски.» Таня с криком подорвалась с дивана. Выпученные глаза метались из угла в угол, а резкая и нестерпимая боль в окаменевшей правой голени заставила ее прийти в чувства. Внезапная судорога от порывистого подъёма буквально заставляла девушку закусывать внутреннюю сторону щеки в мучениях, нервно массируя ногу и моля всех богов, которых знала, чтобы этот ад на земле поскорее закончился. Когда болезнненость наконец-то перестала быть такой ощутимой и отзывалась лишь неприятным покалыванием в икроножной мышце, Таня осмотрелась по сторонам. Из неприкрытого плотными шторами окна отражался свет уличного фонаря, освещая собой просторнуюю комнату, а лёгкий, но холодный из-за времени суток ветерок заставлял кожу покрываться мелкими мурашками и ежиться, как от озноба. Сознание быстро приходило в норму. Девушка поняла, что заснула в гостиной, решившись дождаться отца. На настенных часах, чьё тихое тиканье стрелок нарушало тишину квартиры, показывалось без пятнадцати три. — Вот же чёрт! Таня схватила руками волосы, не сильно сжимая их у корней, начинала вспоминать кошмар, приснившийся ей. Сердце заставляло кровь циркулировать быстрее по венам, от тревоги и какого-то липкого страха сильно сушило горло. В попытке успокоиться, начала раскачиваться из стороны в сторону, словно убаюкивая саму себя. Но особого толку не было. Она медленно опустилась на серый шерстяной ковёр с ровным геометрическим узором. Прислушивалась к звукам, параллельно заглядывая в комнаты. Отца не было ни в его спальне, ни в кабинете, в который Таня тихо, как мышка, заглянула. Тяжело вздохнув, прошла на кухню за стаканом воды и вернулась уже в свою комнату, решив, что отца сегодня точно не дождётся. Взглянула на себя в зеркало: лицо бледное, осунувшееся, с синяками под глазами, которые утром она, в своём обыкновение плотно замажет тональником. Волосы чёрные-чёрные, взърошанные и торчащие в разные стороны от ее ночных метаний по подушке. Взяв с тумбочки блистер с таблетками антидепрессантов, недолго думая, закинула в себя ещё и таблетку снотворного, чтобы точно проспать до утра, как убитая, без мыслей, отягощающих существование. Голова раскалывалась, веки были тяжёлыми, но Таня приехала в офис раньше обычного. Фоновая тревожность, то ли от ночного кошмара, то ли непонятно ещё от чего взявшаяся, склизкими щупальцами обнимала нутро, словно пытаясь задушить и утянуть с собой во мрак. Таня сразу решила, что зайдёт поговорить с отцом, а потом приступит к делам. Ловя на себе непонимающие взгляды немногочисленных коллег, которые только подтягивались на рабочее место, поднялась по лестнице, подошла к уже законной своей стойке регистратуры, положив вещи. И через каких-то минут пять стояла у кабинета отца с аккуратным серебряным подносом, с двумя фарфоровыми чашечками с ароматным кофе, поднимающими пар к потолку. Смотрела не моргая на прибитую на дверь белую табличку с должностью и инициалами «Директор Шафранов Георгий Васильевич». Сделав глубокий вдох, Таня, одной рукой придерживая поднос, второй легонько постучала костяшками пальцев. Ответа не последовало, она, насупив брови, тихонько приоткрыла дверь, заглядывая в щёлку, словно маленькая девочка, подглядывая. Георгий мирно спал в кресле, грудь его вздымалась ровно, но брови были нахмурены, между ними пролегла глубокая мимическая морщина. Словно он даже во сне был чем-то недоволен. Таня прошла в кабинет, поставила поднос на читальный столик и приблизилась к отцу. Сердце защимило, губы были плотно сжаты, в глазах читалась жалость вперемешку с грустью. Её сильно печалил тот факт, что отец настолько заработался, что уснул прямо так, за столом, на котором лежали различные незакрытые папки с документами. Она легонько, едва касаясь, потрясла мужчину за плечо, даже были мысли, что не стоит его будить. Но Георгий Васильевич явно за это спасибо не скажет: он трудоголик до мозга костей и будет недоволен лишним часом, пусть и лечебного, для человека в возрасте, сна. Шафранов приоткрыл отяжелевшие веки, каких-то пару секунд смотря перед собой, часто моргая, пытаясь вернуть связь с реальностью. Перевёл взгляд на дочь. Та с тёплой улыбкой поприветствовала отца. — Доброе утро, пап, я тут кофе нам сделала. Мужчина благодарно посмотрел на неё, по-отечески сжав маленькую ладошку в своей. Они прошли на диванчик. Георгий Васильевич отпил из своей чашечки, сказав: — У тебя как всегда самый вкусный кофе, спасибо, Танечка. — Каков учитель, такой и ученик, — девушка лукаво улыбнулась похвале, делая комплимент и отцу. Именно он научил её варить кофе, как и многому другому из того, что она знала и умела. Взглянув сначала на отца, а затем на стол с кучей макулутуры, спросила: — Много работы? — Много. За документами засиделся, — мужчина слегка хмыкнул. — И не заметил, как заснул, да? Нельзя так, пап, здоровье побереги. — На здоровье вроде не жалуюсь, дочь. — Это пока не жалуештся, — Таня по-детски надула губки. Какое-то время они просто сидели в тишине. Спокойной и умиротворяющей. Таня думала, как двинуть диалог в интересующее её русло, при этом не выглядя дотошной. Решила, что правильнее будет как-то невзначай спросить, при этом делая вид, что волнуется и совсем немного интересуется. — Кстати, пап! — Воскликнула девушка, переводя на Георгия взгляд. — А кто это вчера приходил? — Да так, по работе были, — Шафранов даже бровью не повёл. — А что за работа? — Для чего интересуешся? Строгость и нежелание отвечать сквозило в его вопросе, и девушка это сразу же поняла, но решила идти до конца. — Ну, я немного испугалась, выглядели как бандиты какие-то! Георгий Васильевич как-то непонятно даже для себя улыбнулся, слушая дочку внимательно. — Вот и интересно стало... Ты же меня сразу домой отправил, да и сам потом не появился, я переживала. Таня невинно хлопала ресничками, говоря очень спокойно, ласково, чтобы попытаться разговорить отца. — Всё в порядке. Невозмутимый ответ Шафранова словно твердил: «Этот разговор окончен». Таня тяжело вздохнув, сурово посмотрела на отца, чуть повысив голос, проговорила: — Нет, не в порядке! Я не верю тебе! Расскажи, кто это был и зачем они приходили? Идиллия закончилась. Тут уже была очередь Георгия закипать. Поставив чашку на столик, он вернулся к своему рабочему месту, усаживаясь в кресло, и как-то странно покосившись на окно в раздражении проговорил: — Таня, мои дела тебя не касаются, я не обязан перед тобой отчитываться. Она тоже поднявшись уже не скрывала своей злобы. — Да что ты говоришь! То есть ты сам принуждаешь меня работать на себя, потом к тебе заявляются бандосы как к себе домой, и меня это не касается, да? — Я всё тебе уже сказал! Разговор окончен, иди работать! Таня презрительно сверкнула глазами в сторону отца, сжимая кулаки, так сильно, что на ладонях остались следы полумесяцев. Вышла из кабинета, громко хлопнув дверью, и бухнулась на своё место. Вцепилась руками в волосы, облокотившись локтями на стол. Тяжело дышала, пытаясь хоть немного подавить накатившую злость. Злость на отца, отказыващегося рассказывать правду, злость на себя за беспомощность, злость на весь этот прогнивший, мир, в конце концов. В этот момент услышав громкий звук, похожий на выстрел, и звук разбитого стекла. Замерла. Взвинченный мозг пытался понять, что произошло. Обернулась через плечо: окно позади неё было цело. И тут что-то щёлкнуло. Таня вскочила и вбежала в кабинет. И тут снова, с трясущимися руками, замерла. Глаза округлились от шока и парализующего страха. Она отказывалась верить, что это реально. Будто в тумане, оселала на пол. От собственного громкого крика зазвенело в ушах. Окно было разбито. Георгий Васильевич всё так же сидел в своём кресле. Не двигался. Будто ничего не произошло. Голубые глаза застекленели и смотрели не моргая в стену. Лицо было странно спокойным, даже неизменно нахмуренные брови словно испарились. В то же время из его накрахмаленной белой рубашки в области сердца растекалось яркое кровавое пятно.