Глава 7. Вскрытие личного дела.

«Сердце твоё двулико,

сверху оно набито мягкой травой,

а снизу — каменное дно»

«Чёрная луна» — Агата Кристи.

Таня откинулась на спинку сиденья и уставилась в окно. Город скользил мимо — быстро, равнодушно, как будто ничего не произошло. Мысли в голове двигались так же: рвано, обрывисто, не хотели собираться во что-то цельное. Машинально грызла ноготь на большом пальце, пока не почувствовала вкус крови, поморщилась и остановилась. В машине было слишком тихо. Даже привычное радио молчало. Андрей обычно всегда ставил что-то на фон, сейчас ехал в полном безмолвии. Это давило, лезло под кожу. Пальцы сами собой сжались в кулак, ногти неприятно вонзились в кожу. Непонимание проедало мозг, медленно, но верно перерастало в глухую, еле сдерживаемую злость. — Андрей... — голос прозвучал хрипло. Водитель бросил на неё взгляд через зеркало заднего вида, задержал чуть дольше в немом вопросе. Таня резко дёрнула подбородком, волосы чуть упали на лоб. Взгляд стал холодным, цепким, почти незнакомым. — Ты знал, чем занимается мой отец? Повисла пауза.  Андрей не ответил сразу — только сильнее сжал руль и перевёл взгляд обратно на дорогу, будто там было что-то важнее её вопроса. — Он был непростым человеком. Таня сухо и безрадостно усмехнулась. — Это я уже поняла. Ковалёв слегка провёл рукой по лицу, будто устало стирая что-то невидимое. — Тань.... — осёкся. Она дёрнулась, будто от удара, и строго посмотрела на него. Зрачки сузились. — Не надо. Андрей кивнул, будто бы сам себе и сразу отступил: — Татьяна Георгиевна... — поправился, осторожно продолжая. — Ваш отец... он просто делал свою работу. Время сейчас такое. Не всё делается... чисто. Он говорил ровно, но пальцы на руле выдали его — напряжённо сжались, побелев на костяшках. Слова звучали правильно, даже логично, но не отвечали ни на один вопрос. Таня снова отвернулась к окну, сжав губы в плотную полоску. В груди неприятно тянуло.  «Мне нужны ответы. Сейчас». Мысль вспыхнула резко, как щелчок затвора. И тут она вспомнила. Мельников. Рука сама потянулась к сумке, выуживая сложенный, помятый листок, на котором нервным почерком был записан номер. Несколько секунд смотрела на расплывшиеся цифры, сомневаясь. Всё-таки набрала.  Негромкие гудки резали по ушам. — Слушаю. — Дядя Лёнь, здравствуйте... это я, Таня. Ковалёв едва заметно покосился на неё в зеркало, но промолчал, дёрнув щекой. На той стороне на секунду повисла тишина. — Да, Танечка, — голос сразу же стал мягче. — Как ты? — Нормально, — коротко. — Я хотела с вами встретиться... сегодня.  — Конечно, — сразу же отозвался он. — Я как раз недалеко от центра. Подъезжай, запиши адрес. Мельников продиктовал ей место — небольшое кафе на одной из тихих улочек недалеко от Садового. — Хорошо, — коротко ответила и сбросила вызов. Кафе оказалось небольшим и полупустым. Приглушённый, тёплый, желтоватый свет мягко ложился на столы. Лёгкий запах кофе и сладкой выпечки висел в воздухе. Где-то тихо играла музыка — едва различимая. Уютно, но слишком спокойно.  Таня остановилась у входа, оглядываясь. Взгляд быстро зацепился за его фигуру. Мельников сидел у дальнего столика, спиной к окну. Перед ним стояла маленькая чашка эспрессо. Завидев девушку, он сразу поднялся, расплываясь в тёплой улыбке. Взгляд задержался на ней чуть дольше, чем нужно. Даже слишком. Таня подошла и села напротив. Официантка почти сразу оказалась рядом — она машинально заказала капучино, даже не глядя в меню. — Здравствуй, Танечка, — мягко сказал Мельников, чуть поддаваясь в перёд. — Что-то случилось? — Нет... — на секунду запнулась. — Точнее, да. Пальцы сами собой потянулись к рукавам пиджака, нервно теребя ткань. — Я сегодня получила завещание. Мельников кивнул ровно, без тени удивления, будто и так всё знал. — И? — Там очень много всего, — она подняла глаза. — Слишком много, дядя Лёнь. Леонид Борисович сделал небольшой глоток кофе. — Твой отец много работал, чтобы ты ни в чём не нуждалась. — Да, но... — Таня нахмурилась, упираясь глазами в стол. — Это всё странно. Секунду помолчав, продолжила: — Скажите, чем он занимался на самом деле? Вопрос прозвучал тише, чем хотелось бы, но жёстче. Мельников чуть отвёл взгляд, будто подбирая слова. — Танечка, — вздохнул. — Я не буду тебе врать. Гоша... он делал то, что считал необходимым. И не всегда это получалось правильно. Сказал так, будто оправдывал не только его. Таня сжала кулаки так, что побелели костяшки. Пальцы дрогнули, но она не разжала. — И что это значит? — Это значит, что тебе не стоит в это лезть, — улыбнулся нежно, почти по-отечески. Но в глазах этой улыбки не было. Слова прозвучали нарочито мягко, но в них прослеживалось предупреждение. Таня замолчала, отвела взгляд, делая вид, что просто обдумывает. Про то, что в её квартире вчера были чужие люди, она решила не говорить. Леонид Борисович ещё что-то говорил, рассказывал, подбирая слова, будто аккуратно раскладывая их перед ней рядами: про время, про ответственность, которая слишком рано и стремительно на неё взвалилась, про то, что сейчас главное — не спешить с выводами. Шафранова слушала, кивала, даже что-то отвечала, но ловила себя на том, что смысл ускользает. Слова проносились мимо, не цепляясь и не цепляя. Внутри стало тише. Не легче — именно тише. Как во время штиля, спокойного, безветренного. Но штиль — всегда предвестник шторма. — Ты держись, — ласково сказал он напоследок, плавно подаваясь вперёд и взяв её за руку, аккуратно. — Я всегда рядом, если что. Таня перевела взгляд на его руку, только сейчас заметила на его пальце перстень с небольшим жёлтым камнем.  Цитрин мягко переливался на свету — почти завораживающе. Прикосновение вдруг напомнило об отце, сердце болезненно сжалось. Стало горько, но и отчего-то некомфортно. — Спасибо, — коротко ответив, улыбнулась устало, но даже как-то искренне.  Капучино давно остыл. Таня всё равно сделала глоток, скривив губы от горького, неприятного вкуса. Забыла про сахар или просто не захотела. Поставила чашку и как-то неосознанно старалась не смотреть Мельникову в глаза. Разговор закончился как будто сам собой. Они вышли из кафе вместе. На улице плавно стало темнеть, вечер плавно перетекал в ночь. Воздух стал прохладнее, дневная духота сошла на нет. Машины проносились мимо, люди спешили по своим делам, не замечая друг друга. Мельников остановился рядом. — Тебя подвезти?  — Нет, — быстро ответила она, качнув головой в сторону «Лексуса». — Я с водителем. Он кивнул, всё так же тёпло улыбаясь, переводя взгляд на машину, где сидел Ковалёв, отчего-то хмуро наблюдая за ними. — Тогда хорошей дороги. Они попрощались. И Шафранова, не оборачиваясь, прошла к машине быстрым шагом. Уже на пути домой Таня устало приложилась головой к окну. Андрей чуть сбавил скорость, чтобы не создавать лишнюю тряску.  В голове стало пусто. Непривычно тихо: ни паники, ни тревожности, ни даже слёз — абсолютно ничего. И это было странно. Поддержка Мельникова должна была успокоить. Возможно, так и было, но где-то на поверхности сознания.  Но глубже... Глубже оставался всё тот же вопрос.  И он никуда не делся. Лексус плавно припарковался у дома. Таня, чуть задремав, даже не заметила этого. Ковалёв вышел, открывая заднюю дверь, выпуская девушку.  Он чуть дольше обычного смотрел на неё, бегая в задумчивости взглядом по лицу, а затем, вздохнув, выпрямился, заговорив: — Вы, если что, звоните, — в голосе едва уловимо скользнуло что-то тревожное, но тон оставался невозмутимым.  Она молча кивнула и пошла к подъезду. Андрей подождал, пока та скроется за дверью, и только потом, осмотревшись по сторонам, вернулся в машину и уехал. Подъезд встретил девушку тишиной.  Глухой, спертый воздух неприятно щекотал нос. Лампочка под потолком моргнула, на несколько секунд погружая пространство во мрак, затем замигала мерзким белым светом — холодным, больничным.  Таня подошла к лифту, несколько раз нервно нажала на кнопку.  Он в очередной раз не работал. — Да вы издеваетесь, — пробормотала сквозь зубы. Раздражённо цокнув, развернулась и пошла к лестнице, на ходу шаря в сумке. Ключи не находились. Пальцы цеплялись за всё подряд, только не за них.  Шаги глухо отбивались от бетона. Было что-то странное во всем этом: ни приглушенных голосов за дверями, ни встречных людей на лестничной клетке, никакого фонового шума. Только её дыхание — чуть сбившееся — и цоканье собственных каблуков. Первый этаж. Второй.   И вдруг... Сзади. Едва различимый звук шагов. Тяжёлых, неторопливых, будто кто-то шёл следом. Таня замерла на секунду, потом пошла быстрее. Третий этаж. Теперь шаги сверху, но голосов не было. Она резко наклонилась, выглянула через перила, волосы упали на лицо. Нервно поправляя их, посмотрела сначала вниз, затем наверх.  Пусто. Никого. Только лестничные пролёты. — Опять кажется... — выдохнула. Но легче не стало. Оставшиеся два этажа почти проскочила. Дыхание сбилось — уже не понятно, от чего: то ли от нервов, то ли от подъёма. Ключ не хотел вставляться с первого раза. Трясущиеся пальцы только с третьей попытки попали в замок. Раздался щелчок. Вошла в квартиру. И сразу почувствовала, что что-то не так. Тишина всё та же, но плотнее. Будто в ней что-то скрывалось. Медленно прошла по коридору. Не осознанно, по привычке, позвав. — Пап? Голос прозвучал глухо. Слишком одиноко. Ответа не было.  Остановилась. — Пап... Ещё тише, почти в себя. — Ну да... точно. И тут её накрыло. Не истерикой, не слезами. Губы слегка задрожали. Внутри образовалась тяжесть. Пустота стала глубже — холоднее. Как будто что-то окончательно опустилось вниз. Дверь за спиной бесшумно открылась.  Она не слышала. — Его нет. Таня резко обернулась. Ноги едва не подкосились. Не от неожиданности даже — от слов. Он стоял в прихожей. Спокойный, задумчивый. Взгляд скользнул по ней — быстро, цепко — и сразу ушёл дальше, вглубь квартиры. В глазах мелькнул тот самый недоверчивый прищур, в котором не было ни тревоги, ни сомнений — только привычная настороженность человека, который не верит ни пространству, ни обстоятельствам.  Пчёлкин уже не с ней разговаривал — проверял. Привычным движением достал пистолет из кобуры за спиной. Уверенно, будто делал это сотни раз. Подошёл чуть ли не вплотную, не глядя на неё, тихо, почти вполголоса бросил:  — Здесь стой. И прошёл дальше, вглубь квартиры. Таня стояла неподвижно ещё несколько секунд, будто не до конца осознавая происходящее. Из глубины квартиры доносились приглушённые звуки: скрип половиц, едва слышный стук, движение мебели. Он не суетился, не метался в поисках, а действовал спокойно и уверенно, словно точно знал, что делает и где искать. Она не выдержала и пошла за ним. Пчёлкин находился в её комнате. Дверь была приоткрыта, и Таня остановилась на пороге, не решаясь сразу войти. Всё внутри вдруг показалось чужим — слишком правильным, слишком светлым. Нежно-розовые стены, аккуратно разложенные вещи, привычный порядок — всё это резко контрастировало с его присутствием. Он будто выбивался из этой реальности, нарушал её. Пчёлкин стоял у тумбы, держа в руках фотографию — ту самую. Несколько секунд рассматривал снимок — без эмоций, без выражения, просто фиксируя. Затем так же аккуратно поставил её на место и, не сказав ни слова, прошёл мимо. Таня сжала зубы, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Ты что делаешь? Страх, который был вчера, исчез. Или, скорее, спрятался куда-то глубоко, уступив место глухому напряжению. Пчёлкин не ответил, уже направляясь в кабинет. Она пошла следом. — Я тебе вопрос задала, — голос стал жёстче. — Какого хера ты здесь шаришься? — Ищу, — коротко ответил, даже не оборачиваясь. — Что? Он уже стоял у стола, быстро перебирая бумаги, выдвигая ящики, просматривая содержимое. — То, что тебе не покажут. На секунду остановился, огляделся внимательнее, чем раньше, и провёл ладонью по поверхности стола, словно проверяя. — Кто-то уже лазил, — сказал тихо, почти без эмоций. Таня нахмурилась. — В смысле? — Бумаги не так лежат, — коротко. — И пыль сбита. Сказано это было спокойно. Таня скривилась. — Это мой дом. — Был, — так же спокойно поправил он и, кивнув в сторону сейфа, добавил: — Код знаешь? Она замерла. Внутри что-то неприятно сжалось. — С чего я должна говорить? Пчёлкин наконец посмотрел на неё. Взгляд стал внимательнее, жёстче. — Хочешь сама разбираться — разбирайся. Я тогда пошёл. Сделал шаг в сторону выхода. — Стой, — Таня сжала пальцы, будто сдерживая себя. — …Знаю. Шафранова назвала код тихо, почти шёпотом, словно произносила что-то слишком личное. Он открыл сейф, быстро осмотрел содержимое: деньги, папки, документы. Всё не то. — И всё? — сдержанно спросила Таня, скрестив руки на груди. Пчёлкин не ответил сразу. На секунду задержался, будто что-то сопоставляя. — В офисе тоже пусто было, — бросил негромко, будто фиксируя. Склонился над столом, постучал по поверхности. Звук был глухим, непривычным. Прислушался, постучал ещё раз, затем медленно провёл ладонью по нижнему краю стола, сосредоточенно, словно что-то нащупывая. Раздался тихий щелчок. Панель поддалась. Таня невольно сделала шаг ближе. Пчёлкин достал из тайника папку, открыл, быстро пробежался глазами по страницам. На мгновение его брови едва заметно нахмурились. Затем он перевёл взгляд на Шафранову — внимательно, пристально, будто увидел в ней что-то новое. Закрыв папку, отложил её в сторону и продолжил разбирать остальные документы, откладывая нужные и убирая остальные обратно. Таня смотрела, не до конца понимая происходящее, но уже ощущая, как внутри начинает стягиваться неприятное напряжение. — Ты… — запнулась. — Ты это забираешь? — Это — да, — коротко ответил.  Закончив, он убрал найденное, закрыл тайник и выпрямился.  На секунду остановился рядом с ней и, кивнув на папку, оставшуюся на столе, негромко сказал: — Почитаешь. Затем, уже с лёгкой, почти привычной иронией, добавил: — Дверь за мной закрой и замки поменяй. Он вышел, не дожидаясь ответа. Таня какое-то время стояла на месте, в мыслях пронеслось:  «Значит, он не первый». Затем резко развернулась и вышла за ним в подъезд. — Стой… — сама не была уверена, зачем его окликнула. — Как тебя зовут? Пчёлкин остановился, обернулся, коротко усмехнулся и, подмигнув, ничего не ответил. Просто развернулся и пошёл дальше. Его шаги глухо отдавались по бетонной лестнице. Таня раздражённо прикусила губу, развернулась и вернулась в квартиру, плотно закрыв дверь и провернув замки. Пройдя в кабинет, опустилась в кресло отца. Пальцы машинально провели по кожаным подлокотникам. Взгляд сам собой вернулся к папке, лежавшей на краю стола. Таня протянула руку, открыла её и начала читать. Сначала — скучающе, потом внимательнее.  Имя.  Фамилия.  Дата. Руки дрогнули, она продолжила: «Восемь ножевых ранений… колото-резаные повреждения… гематомы... Ребёнок находился дома... Преступник не установлен». Дыхание сбилось резко, словно воздух перестал поступать. Таня уставилась в текст, перечитывая строки снова и снова, будто надеялась, что смысл изменится.  Не изменился. Папка выскользнула из рук и упала на пол. Она схватилась за голову и медленно сползла вниз, на холодный пол, сжимаясь, как от боли. Слёз не было, но внутри всё сжималось, выворачивалось. К горлу подступила тошнота, в висках загудело, сердце билось слишком быстро. По телу прошла холодная волна — почти физическая, как будто происходящее касалось её самой. Таня не знала, сколько так просидела. Потом, медленно, с усилием, поднялась и вернулась в кресло. Дышала глубже, стараясь успокоиться. Взгляд снова упал на папку — открытую. «Преступник не установлен». Эта фраза застряла в голове. Паника постепенно отступала. На её место приходило что-то другое. Тихое. Холодное. Ясное. Закрыла папку, кинув в ящик, понимала одно: то, что было раньше, и то, что происходит сейчас — связано. И от этого становилось только хуже. Потому что вопросов становилось больше. А ответов — по-прежнему не было.