Часть 13

Первое, что почувствовала Маомао, было невыносимое давление в висках, словно кто-то забил в её голову сотню гвоздей. Затем — сухость во рту, такая, что язык прилип к нёбу. Она застонала, пытаясь пошевелиться, но каждый мускул отзывался ноющей болью. Открыв глаза, она увидела, что комната залита ярким солнечным светом, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Этот свет был слишком агрессивным, слишком навязчивым для её истерзанного сознания. Она попыталась вспомнить, что произошло. Обрывки воспоминаний вспыхивали в голове: абсент, горький вкус, смех Шисуй, сочувствующий взгляд Сяолань. И слова. Слова, которые она выкрикивала, слова, которые жгли её сейчас стыдом. «Джинши — баран», «Рикусон — сволочь». И самое главное — «В его футболке». Она посмотрела на себя. На ней была та самая футболка Рикусона, которую она надела вчера. Её тайная броня, её последнее утешение, теперь была на ней, когда она проснулась в своей собственной кровати. Как она здесь оказалась? Последнее, что она помнила, — это шум бара, заплетающийся язык и чьи-то сильные руки, подхватившие её. Чьё-то знакомое лицо и голос. Рикусон? Нет, он не мог. Джинши? Неужели он? Неужели он видел её в таком состоянии? Стыд обжег её щеки. Она медленно поднялась, голова закружилась, и ей пришлось опереться о стену. Прошла на кухню, надеясь найти хоть каплю воды. Она открыла холодильник, ожидая увидеть привычную пустоту, но вместо этого обнаружила полки, забитые свежими продуктами: овощи, фрукты, молоко, йогурты. И кастрюля с чем-то, что пахло куриным бульоном, стояла на плите. Кто это сделал? В этот момент она услышала шорох из гостиной. Её сердце замерло. Она осторожно выглянула. На диване, свернувшись калачиком, спал Джинши. Его обычно безупречные волосы были растрепаны, пиджак небрежно брошен на пол, а рубашка помята. Он выглядел уставшим, но в его лице не было той ярости, которую она ожидала. Он выглядел... уязвимым. Маомао замерла. Что ей делать? Разбудить его? Притвориться, что его здесь нет? Она чувствовала себя пойманной в ловушку. Он проснулся, его глаза медленно открылись, сфокусировались на ней. В них не было ни упрека, ни злорадства. Только усталость и... что-то ещё, что она не могла определить. — Доброе утро, — сказал он хриплым голосом, пытаясь сесть. — Как ты себя чувствуешь? — Ужасно, — честно ответила Маомао, её голос был сиплым. — Что ты здесь делаешь? — Привёз тебя, — он кивнул на кухню. — И купил еды. Там куриный суп на плите. Должен помочь. Маомао смотрела на него, пытаясь понять. Он не кричал, не обвинял, не насмехался. Он просто... заботился. Это было так неожиданно, так не похоже на него, что она потеряла дар речи. — Я... — она запнулась. — Я не просила. — Знаю, — он встал, потянулся, разминая затекшие мышцы. — Но кто-то должен был. Ты была... в плохом состоянии. Стыд снова обжег её. Она опустила глаза, теребя край футболки Рикусона. Он это заметил. Его взгляд скользнул по ткани, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль, но он тут же взял себя в руки. — Я пойду, — сказал он, направляясь к двери. — Тебе нужно отдохнуть. И поесть. — Джинши, — она остановила его. — Розы... Он обернулся. Его лицо было непроницаемым. — Я видел, — ответил он. — В мусорке. С кофейной гущей. Это... красноречиво. Маомао сжала губы. Она ожидала ярости, упреков, чего угодно, но не этого спокойного принятия. Это выбивало её из колеи больше, чем любой скандал. — Я... — она снова запнулась. — Спасибо. Он кивнул, его взгляд задержался на ней ещё на секунду, потом он вышел, закрыв за собой дверь. Маомао осталась одна в своей квартире. Чистой, с полным холодильником и запахом куриного супа. И с футболкой Рикусона на себе. Она подошла к окну. Машина Джинши отъезжала от подъезда. Он уехал, оставив её одну. Но теперь это одиночество было другим. Оно было наполнено не горечью, а странным, непонятным чувством. Чувством, что кто-то заботится о ней, даже когда она этого не просит. И это было... тревожно. Маомао сидела на кухне, глядя на кастрюлю с супом. Он пах невероятно аппетитно, но её это только раздражало. «Почему он не может просто быть плохим?» — эта мысль сверлила мозг. Если бы он кричал, ругался, обвинял, это было бы понятно. Привычно. Но эта забота, это незваное вторжение в её жизнь, этот чертов куриный бульон, который, она была уверена, окажется идеальным, — всё это выбивало её из колеи. Она взяла ложку, осторожно зачерпнула и поднесла ложку ко рту, горячий, наваристый, с тонким ароматом трав наполнил её теплотой изнутри. Она закрыла глаза, пытаясь подавить подступающую тошноту. Не от супа, а от осознания того, что Джинши, этот самовлюбленный баран, способен на такую нежность. В этот момент телефон завибрировал на столе. Посыпался шквал сообщений от Шисуй. «Ты жива?» «Джинши тебя не съел?» «Ты в порядке?! Он тебя не обидел? Рассказывай немедленно!» «Мы с Сяолань чуть с ума не сошли!» Маомао вздохнула. Она набрала короткое сообщение: «Жива. Он уехал. Сварил суп». Ответ пришел мгновенно: «СУП?!» «Джинши?!» «Маомао, ты точно в порядке?!» Она отложила телефон. У неё не было сил объяснять, не было сил думать. Она просто хотела, чтобы всё это закончилось. Чтобы Рикусон не уезжал. Чтобы Джинши оставил её в покое. Чтобы она могла вернуться к своим травам и ядам, где всё было просто и понятно. *** Джинши сидел в своей машине, припаркованной в нескольких кварталах от дома Маомао. Он смотрел на свои руки, которыми всего несколько часов назад нес её. Чувство собственничества боролось с чувством вины. Он был зол. На неё, на Рикусона, на себя. Но больше всего — на себя, за то, что довел её до такого состояния. И за то, что не смог удержать. Её слова в баре, её крик во сне — «Не уезжай». Он знал, что это было не о нем. Это было о Рикусоне. И это осознание жгло его изнутри. Он всегда привык побеждать. Всегда получал то, что хотел. Но здесь, с Маомао, его методы давали сбой. Его подарки выбрасывались в мусорку, его настойчивость вызывала отторжение, его забота — раздражение. Как конкурировать с человеком, который уехал, но оставил после себя такую пустоту в сердце Маомао? С человеком, который, как он понял, был для неё не просто любовником, а опорой, убежищем, тем самым спокойствием, которого ей так не хватало. *** Лахань сидел в своем кабинете, глядя на экран монитора, но цифры и графики не задерживались в его сознании. Шум аэропорта всё ещё стоял в ушах, а слова Рикусона эхом отдавались в голове: «Присмотри за ней». Он знал, что это не просьба, а приказ. И он знал, что Рикусон не стал бы доверять ему Маомао, если бы не был уверен в его способностях. Он достал телефон. Пролистал контакты. Джинши? Нет. Слишком прямолинейно. Слишком эмоционально. Маомао? Тоже нет. Она сейчас как сжатая пружина, любое давление вызовет взрыв. Ей нужно пространство. Ей нужен кто-то, кто поймет её без слов, кто не будет задавать лишних вопросов. Его взгляд остановился на имени: «Дедушка Лоумень». Идеально. Старый травник, мудрый, проницательный, и, самое главное, единственный, кому Маомао сейчас доверяла безоговорочно. Он набрал номер. — Дедушка Лоумень, — голос Лаханя был спокойным, как всегда, но в нём проскользнула едва уловимая нотка беспокойства. — Это Лахань. Как вы? — Старый, как всегда, — прохрипел дедушка в трубку. — А ты, внучок, чего звонишь? Неужто за травами? — Нет, дедушка. Я по поводу Маомао, — Лахань не стал ходить вокруг да около. — Рикусон улетел. Она сейчас... не в лучшем состоянии. На том конце провода повисла пауза. Дедушка Лоумень не был человеком, который легко поддавался панике, но он знал свою внучку. И он знал, что её спокойствие — это лишь тонкая корка льда над глубокой водой. — Я знаю, — наконец сказал дедушка. — Она сейчас у меня в лавке, прячется за травами. Лахань усмехнулся. — Вы всегда всё знаете, дедушка. — Старость, внучок. Она не только морщины приносит, но и зрение обостряет, — дедушка хмыкнул. — Я вижу, что ей плохо, она молчит, расскажи хоть ты, что стряслось. — Просто присмотрите за ней, дедушка. Не давите. Просто будьте рядом. И... не позволяйте Джинши приближаться к ней слишком близко. По крайней мере, пока. — Джинши? — в голосе дедушки проскользнула сталь. — Он вчера заходил к нам в лавку, очень переживал о ней. — Она вчера сильно напилась и он отвёз её домой, я не знаю было между ними что-то или нет, но он не отступит. — Понял, — голос дедушки стал твердым. — Не беспокойся, внучок. Моя лавка — это не проходной двор. И яды я умею нейтрализовать. Даже такие, как этот парень. Лахань почувствовал облегчение. Он знал, что дедушка Лоумень — это не просто старый травник, а настоящий стратег. И теперь Маомао была под его защитой. *** Джинши ехал в машине по делам, когда телефон зазвонил. — Джинши, — голос Лаханя был холоден и ровен, как всегда. — Мы можем поговорить? — О чем? — голос Джинши был хриплым. — О Маомао. И о том, что ты делаешь. Игра зашла слишком далеко, не находишь? Джинши сжал руль. Он знал, что Лахань прав. Он знал, что перешел черту. Но отступить? Отступить означало проиграть. А проигрывать он не умел. — Я не играю, Лахань, — ответил Джинши, и в его голосе прозвучала такая боль, что даже бесстрастный Лахань на мгновение замолчал. — Я просто... не знаю, что делать дальше. — Давай через час встретимся, это нужно обсудить лично. — Хорошо, скидывай адрес После разговора с Лаханем по телефону, он знал, что его ждет. И он не ошибся. Лахань ждал его в кабинете, сидя в кресле для посетителей, скрестив ноги и с невозмутимым выражением лица. На столе перед ним лежала папка с документами, но Джинши знал, что это лишь отвлекающий маневр. Настоящие документы были у Лаханя в голове. — Привет, Джинши, — голос Лаханя был ровным, как всегда, но в нём чувствовалась сталь. — Неплохо выглядишь для человека, который, кажется, не спал последние двое суток. Джинши прошел к столу, и упал на кресло напротив Лаханя. — Это не твоё дело. — Моё, — Лахань поднял взгляд. — Когда это касается моей сестры, это становится моим делом. И твоим тоже. Ты перешел черту, Джинши. — Я заботился о ней, — Джинши сжал кулаки. — Она была пьяна. Одна. Кто-то должен был. — Забота? — Лахань усмехнулся. — Твоя забота — это яд, Джинши. Ты давишь на неё. Ты пытаешься контролировать её. Ты думаешь, что если будешь достаточно настойчивым, она сломается и примет твои правила игры. Но Маомао не такая. Она не сломается. Она просто отравится. — Я не понимаю, о чем ты, — Джинши попытался сохранить невозмутимость, но его голос дрогнул. — Понимаешь, — Лахань отложил папку. — Это вторжение, Джинши. Это попытка занять её пространство, когда она наиболее уязвима. Джинши молчал. Слова Лаханя били точно в цель. Он видел, как Маомао отреагировала на розы. Он видел, как она отшатнулась от него в баре. Он слышал её крик во сне, который был не о нём. — Рикусон уехал, — продолжил Лахань. — И это оставило в ней огромную дыру. Ты пытаешься заполнить её собой. Но ты не Рикусон. И ты никогда им не будешь. Он дал ей свободу, а ты пытаешься её отнять. — Я люблю её, — вырвалось у Джинши. Это было признание, которое он не планировал делать, особенно Лаханю. Лахань посмотрел на него долгим, проницательным взглядом. — Возможно. Но твоя любовь — это удушающая лоза. Она не дает дышать. Маомао нужна не лоза, а крепкое дерево, которое даст тень и опору. И это дерево сейчас далеко. — Что ты предлагаешь? — голос Джинши был глухим. — Оставь её в покое, — Лахань встал. — Дай ей время. Дай ей пространство. Пусть она сама решит, что ей нужно. И если ты действительно её любишь, ты поймешь, что иногда лучший способ заботиться — это отпустить. Лахань вышел, оставив Джинши одного в кабинете. Слова Лаханя эхом отдавались в его голове. «Удушающая лоза». «Оставь её в покое». Он посмотрел на свой телефон. Хотел позвонить Маомао. Но рука замерла. Возможно, Лахань прав. Возможно, сейчас ему нужно просто... исчезнуть. *** После разговора с Джинши Лахань направился в лавку дедушки Лоуменя. Он знал, что Маомао будет там. И он знал, что ей сейчас нужна не лекция, а простое, тихое присутствие. Он вошел в лавку. Колокольчик над дверью тихо звякнул. Маомао сидела за прилавком, перебирая сушеные травы. Дедушка Лоумень спал в своем кресле, тихонько похрапывая. — Привет, — сказал Лахань, подходя. — Как дела? Маомао подняла голову. Её глаза были красными, но в них уже не было той безысходности, что раньше. — Привет. Нормально. Ты что здесь делаешь? — Зашел проведать, — Лахань поставил на прилавок небольшой пакет. — И привез тебе кое-что. Редкие семена. Из Южной Америки. Говорят, обладают уникальными свойствами. Думаю, тебе будет интересно. Маомао взяла пакет. Её пальцы осторожно развязали узелок. Внутри лежали крошечные, почти невесомые семена. Её глаза загорелись. Это был тот самый язык, который она понимала. Язык науки, язык открытий. — Спасибо, — сказала она, и в её голосе прозвучала искренняя благодарность. — Это... очень кстати. Лахань кивнул. Он не стал спрашивать о Джинши. Не стал спрашивать о Рикусоне. Он просто сел рядом, достал из кармана книгу и начал читать. Тишина в лавке была наполнена запахом трав, тихим храпом дедушки и едва слышным шелестом страниц. И в этой тишине Маомао почувствовала, что она не одна. Что у неё есть опора. И что, возможно, она справится. *** Тишина в квартире Маомао была почти осязаемой. После ухода Джинши и его «идеального» супа, она чувствовала себя так, словно её выпотрошили и набили ватой. Она сидела на диване, подтянув колени к подбородку, всё в той же футболке Рикусона, которая теперь пахла не только им, но и горьким разочарованием. Внезапный шквал звуков у входной двери заставил её вздрогнуть. Громкий смех, звон каблуков и отчетливый запах дорогих благовоний, смешанный с ароматом элитного табака и мускуса. Маомао не успела даже встать, как замок щелкнул (у них всегда были дубликаты ключей на экстренный случай), и в прихожую ворвался вихрь из шелка, меха и дерзости. — О боги, здесь пахнет как в больнице! — раздался капризный, но невероятно мелодичный голос. В гостиную вплыла Пайрин. Она была ослепительна: облегающее платье цвета спелой вишни с разрезом до самого бедра, на плечах — легкая меховая накидка, несмотря на весну. Её глаза хищно блеснули, когда она увидела Маомао. Следом вошла Мэймэй, элегантная в своей нежно голубой кофте с глубоким вырезом и нежно синей шёлковое юбке по щиколотки. Она несла несколько коробок с горячей пиццей и пакеты, из которых подозрительно позвякивало стекло. Её взгляд был мягким, но в нём читалось: «Мы всё знаем, и мы здесь, чтобы это исправить». Замыкала шествие Джока. Она выглядела как всегда отстраненно: строгий черный жакет поверх белой блузки, волосы собраны в безупречный узел. В руках она держала огромный пакет со сладостями, который поставила на стол с таким видом, будто это была бомба замедленного действия. — Сестры... — выдохнула Маомао, чувствуя, как комок в горле начинает таять. — Не «сестры», а твои спасительницы, — Пайрин бесцеремонно плюхнулась на диван рядом с Маомао, обдав её ароматом жасмина. — Мы узнали от Лаханя, что ты здесь умираешь от похмелья и мужского идиотизма. Мы решили, что это непорядок. — Мы привезли еду, — Мэймэй уже вовсю хозяйничала на кухне, выставляя на стол пиццу, острые крылышки и несколько бутылок дорогого вина. — И никаких возражений. Сегодня ночь девочек. Маомао смотрела на них, и впервые за последние дни ей захотелось улыбнуться. Эти женщины были её семьей. Они вырастили её в «Медяном доме» вместе с Лоуменем, он научили её отличать яд от лекарства, а они мужскую ложь от правды. — Что на тебе надето? — Джока подошла ближе, брезгливо коснувшись пальцем ткани футболки Рикусона. — Это мужская вещь. Причем не Джинши. — Это Рикусона, — тихо ответила Маомао. — Он улетел. — Слава богам, одним меньше, — отрезала Джока, присаживаясь на край кресла. — Мужчины — это как плесень. Стоит дать им немного тепла, и они разрастаются по всей твоей жизни. — Ой, замолчи, Джока, — Пайрин уже откупорила бутылку и разлила вино по бокалам. — Не все они плесень. Некоторые — очень даже приятный десерт. Главное — вовремя выплюнуть косточку. Вечер потек плавно, под аккомпанемент хруста пиццы и откровенных рассказов. Сестры не жалели эпитетов. Мэймэй сочувственно слушала про отъезд Рикусона, мягко поглаживая Маомао по плечу. — Он вернется, маленькая аптекарша, — шептала она. — Такие мужчины, как он, всегда возвращаются, если оставили здесь что-то ценное. А ты для него — самое ценное. Пайрин же, захмелев быстрее всех, переключилась на Джинши. — Так, подожди. Этот красавчик с лицом ангела и повадками танка... он реально сварил тебе суп? — она покатилась со смеху. — О, он пропал! Когда мужчина такого уровня начинает кашеварить для женщины, это значит, что его мозг окончательно отключился и передал управление... другим органам. — Он невыносим, — буркнула Маомао, прихлебывая вино. — Конечно, невыносим! — Пайрин игриво толкнула её локтем. — Он хищник. Но ты, дорогая моя, — она прищурилась, — ты для него как редкий яд. Он знает, что умрет, если выпьет слишком много, но не может остановиться. В какой-то момент Пайрин выхватила телефон Маомао. — Ну-ка, покажи мне этих твоих «баранов». Должен же там быть кто-то стоящий. Маомао нехотя открыла галерею и показала фото с той самой вечеринки, которые Лишу любезно скинула на днях в их группу. Пайрин долго листала, пропуская Джинши («слишком идеальный, скучно») и Тянью («слишком зеленый»). Внезапно её палец замер на фото, где Ли Бо, смеясь, что-то доказывал Басену. Его мощная фигура, широкие плечи и открытая, чуть грубоватая улыбка явно зацепили «суккуба». — О-о-о... — Пайрин прикусила губу, её глаза хищно сузились. — А это кто? Выглядит так, будто может поднять грузовик одной рукой. И, судя по часам, кошелек у него тоже не из пустых. — Это Ли Бо, — ответила Маомао. — Он... ну, он сильный. И добрый. — Сильный и добрый? — Пайрин расхохоталасть, её голос стал грудным и вибрирующим. — Идеальное сочетание для того, чтобы я его немного... испортила. Познакомишь? Маомао посмотрела на Пайрин, представив бедного Ли Бо в её когтях, и не смогла сдержать смешок. — Боюсь, он не переживет знакомства с тобой, Пайрин. — О, дорогая, он будет умолять о добавке, — подмигнула та. К полуночи в квартире стало по-настоящему уютно. Запах пиццы перебил запах супа Джинши, а смех сестер вытеснил тишину. Маомао сидела в окружении этих сильных, красивых и по-своему надломленных женщин и понимала: она никогда не была одна. У неё есть её «броня» под свитером, её дедушка в лавке, её брат и эти три принцессы, готовые разорвать любого, кто её обидит. — За нас, — сказала Мэймэй, поднимая стакан. — За женщин, которые сами выбирают свою судьбу. — И своих мужчин, — добавила Пайрин, всё ещё не сводя глаз с фото Ли Бо. — И за то, чтобы завтра утром у тебя не болела голова, — Джока впервые за вечер улыбнулась. Маомао выпила до дна. Завтра будет новый день. Завтра будет Джинши, работа и ожидание вестей из-за океана. Но сегодня... сегодня она была дома. По-настоящему дома.