Архитектура распада

Нажав красную кнопку и оборвав звонок, Гютаро вышел из своей темной норы. В этой комнате, пропахшей сыростью и дешевым табаком, жалюзи на окне больше напоминали половую тряпку, сквозь которую едва пробивался серый свет окраин. Он подошел к старому, дребезжащему холодильнику, достал пару банок пива и тяжело разлегся на продавленный диван. ​По телику крутили экстренные новости. На экране мелькало лицо Кенджи Сато — еще вчера великого архитектора, а сегодня — загнанного зверя. Ведущий взахлеб рассказывал про его финансовые махинации, крупный обман инвесторов и подлог документов. В самом низу экрана жирной красной строкой горела надпись: «Психически неуравновешен, представляет крайнюю опасность для граждан». ​— Вот и раскрыли твое настоящее лицо, ублюдок, — с мрачным удовлетворением процедил Гютаро, вскрывая жестянку. Горькое пиво обожгло горло. — Но я всё еще помню, что ты сделал с Даки. Ты еще у меня попляшешь. Я не из тех, кто прощает. ​Он поднялся, одним движением смял железную банку в кулаке и швырнул ее в ведро. — Искупить свою вину ты сможешь только умерев. И я лично подарю тебе эту смерть. ​Гютаро щелкнул выключателем, погружая комнату в темноту, и спустился в подвал. ​Лестница вела вниз, в сырой бетонный мешок. Единственным источником света здесь была маленькая, тусклая лампа, одиноко качающаяся на оголенном проводе под потолком. В круге этого желтоватого света, намертво привязанный к несущему столбу, сидел Энму. Его голова бессильно упала на грудь, грязные волосы слиплись от пота, а одежда превратилась в багровые лохмотья. Со стороны он казался трупом, но Гютаро был слишком искусен в пытках. Он знал анатомию страдания и не позволил бы пленнику умереть быстро. ​— Жалкое зрелище, Энма, — холодно произнес Гютаро, шагнув из темноты. — Похож на щенка. Воняющего, грязного, умоляющего о пощаде. ​Гютаро присел на корточки и резко, до хруста, дернул Энму за волосы, заставляя того посмотреть себе в глаза. Взгляд Гютаро, дикий и асимметричный, въедался в лицо пленника. — Разве я не прав? ​— Пошел к чёрту... предатель, — Энму наконец заговорил. Голос хрипел, из разбитых губ сочилась сукровица, но в его глазах, вопреки логике, не было страха. Лишь фанатичный, безумный блеск. — Не тебе здесь рассуждать об этом... Сам же не лучше. Прячешься в этой норе, как канализационная крыса, питаясь дерьмом. Предал Господина из-за какой-то там сестры... Знал ведь, что семья — это слабость. ​Слово «сестра» подействовало на Гютаро как детонатор. Короткий, страшный удар в челюсть заставил Энму захлебнуться собственным криком. Не дав ему обвиснуть на веревках, Гютаро мертвой хваткой вцепился в его горло, прижимая к столбу и заставляя приподняться. ​— Еще раз услышу это слово из твоей грязной пасти — пожалеешь, что вообще родился, — прорычал Гютаро, сдавливая шею сильнее, чувствуя, как под пальцами бьется испуганная артерия. — Твоя «преданность» — это просто трусость, завернутая в красивую обертку. Ты скулишь, поджав хвост, перед тем, кто даже не вспомнит твое имя, когда тебя закопают в этих доках. Ты думаешь, он придет и спасет тебя? Для него ты — не более чем игрушка, которую легко заменить. ​Гютаро разжал пальцы и наотмашь пнул Энму в бок. Рана на животе пленника открылась, и на бетон хлынула свежая кровь. ​— Я служил Мудзану дольше, чем ты вообще дышишь, червяк. Я знаю вкус этой верности. Она горькая, как деготь, и пустая, как твоя башка. Знаешь, почему я ушел? Потому что верность имеет ценность только тогда, когда ты отдаешь её тому, кто заплатит тебе той же монетой. А Мудзан... он заберет у тебя всё, а потом заставит благодарить за то, что разрешил сдохнуть. Не мучай себя. Расскажи всё, что знаешь. Твой Господин не придет. ​Энму судорожно прокашлялся, сплевывая сгустки крови на ботинки палача. Он медленно поднял взгляд. ​— Плевать я хотел на твои слова. Не хватало еще крысу слушать, — он снова опустил голову, утыкаясь подбородком в грудь. — Делай что хочешь. Хрен я тебе что-то скажу. Лучше умру, чем сдам и предам Господина. ​Гютаро молча постоял мгновение, разглядывая это абсолютное, тупое самопожертвование. Затем брезгливо плюнул Энму на голову и повернулся к лестнице. ​— Удачи гнить здесь и умереть мучительной смертью. Больше я тебя не побеспокою.

***

​В главном штабе мафии шаги отдавались глухим эхом. Один из младших исполнителей шел по длинному коридору к кабинету Мудзана Кибуцуджи. Его тело мелко дрожало, ладони были мокрыми от пота. Он прекрасно понимал правила: из этого кабинета выходят либо с новым приказом, либо вперед ногами. ​Подойдя к массивной лакированной двери, он слабо постучал. Услышав короткое, ледяное «Войди», мужчина переступил порог и тут же упал на колени, упершись лбом в дорогой паркет. ​Мудзан сидел в глубоком кресле спиной к столу, лицом к панорамному окну. Над его плечом отчетливо вился тонкий сизый дымок дорогой сигареты. Аура, исходившая от этого человека, буквально давила на плечи, заставляя задыхаться. ​— Говори, если это важно. Если нет — готовься умереть, — голос Мудзана был тихим, но в нем звенела сталь. ​— Господин... Энму пропал. Не отвечает на вызовы уже сутки. Его дом пуст, следов борьбы нет, — заикаясь, доложил подчиненный. ​Мудзан сделал глубокую затяжку. Дымок медленно растаял в полумраке кабинета. — Это ничтожество? Найдите его и сообщите Гёкко. Мне плевать, сдох он или еще хрипит. Найдите. — наступила секундная, удушливая пауза. — Можешь идти. ​— Будет исполнено, Господин, — мужчина быстро поднялся и, не разворачиваясь спиной к боссу, выскочил за дверь, едва сдерживая облегченный вздох.

***

​Кенджи сидел на роскошном черном кожаном диване в месте, которое не мог опознать. Это была глухая, полуподвальная комната без окон. Его взгляд был прикован к собственным туфлям, руки сжимали лоб, а капли холодного пота мерно падали с подбородка на ковер. Он остался один. Хакуджи вежливо, но непреклонно сопроводили до выхода, бросив ему короткое: «Жди указаний». ​Сама мысль о том, что его превратили в банальную наживку, бросала в дрожь. Его отправляли на верную смерть, и он это понимал. ​Спустя пару минут тяжелая дверь со скрежетом отворилась. В комнату бесшумно вошли четверо мужчин. На них были одинаковые строгие костюмы, глухие черные маски, перчатки и солнцезащитные очки, полностью скрывающие лица. Они синхронно встали вдоль стены, скрестив ладони на животе. ​Вслед за ними, опираясь на массивную деревянную трость, вошел сгорбленный человек. По глубоким, как траншеи, морщинам и редким седым волосам было понятно, что он старик. Но его глаза... в них не было старческой немощи. Только бездонная, жуткая пустота. ​— Здравствуй, Кенджи, — произнес старик. Его голос был странным — плавным, гладким, молодым, совершенно не соответствующим его дряхлому телу. — Звать меня Хантенгу. Ты не знаешь меня, зато я знаю о тебе всё. ​Хантенгу резко стукнул тростью об пол. Звук вышел на удивление громким и сухим. В ту же секунду четверка в масках пришла в движение, мгновенно окружив диван и отрезая Кенджи любые пути к бегству. ​— Я буду краток, — продолжил старик, криво усмехаясь. — Ты приманишь к нам Гютаро. Умрешь ты при этом или останешься жить — нас не интересует. Твоя судьба — это сопутствующий ущерб. ​Хантенгу развернулся к выходу. Уже на пороге он еще раз коротко стукнул тростью об косяк двери и скрылся в коридоре. Кенджи не успел даже вдохнуть, как один из четверых мужчин мертвой хваткой зафиксировал его голову, а второй точным, безжалостным движением вогнал иглу шприца прямо в его шею. ​— Что это значит?! — от неожиданности и вспышки паники крикнул Кенджи, пытаясь вырваться и встать с дивана. — Какого хрена... ​Договорить он не успел. Мощный армейский транквилизатор подействовал моментально. Нервная система отключилась, и Кенджи беззвучно рухнул обратно на подушки, превратившись в безжизненную куклу. Четверка в масках слаженно подхватила его обмякшее тело под руки и понесла к выходу, где уже ждал минивэн с заведенным двигателем. То, как именно мафия собиралась разыграть эту карту против Гютаро, оставалось скрыто в их извращенных планах.

***

​В это же время в частной клинике Кайгаку в спешке перерывал верхние полки закрытого медицинского шкафа. Его пальцы лихорадочно отбрасывали коробки с антибиотиками и физраствором. Он искал конкретную ампулу. Экспериментальный стимулятор, который производился в секретных лабораториях мафии в строго ограниченных количествах. Его производство закрыли из-за чудовищного риска для здоровья пациентов, но эффект... эффект был почти в три раза мощнее любых известных военных аналогов. Кайгаку успел присвоить себе два экземпляра перед закрытием проекта и спрятал их в самый дальний угол. В надежде, что этот черный день никогда не настанет. ​— Нашел, — выдохнул он, выуживая маленькую ампулу из темного стекла без каких-либо опознавательных знаков. ​Буквально разорвав стерильную бумагу упаковки шприца, Кайгаку вогнал иглу в горлышко и до упора оттянул поршень, вбирая в пластиковый цилиндр маслянистую, желтоватую жидкость. С этим заряженным оружием против смерти он быстрым шагом направился в палату, где находилась Шинобу. ​Дверь распахнулась с глухим ударом. Кайгаку стремительно подошел к кровати, где лежал бледный, окутанный проводами Гию. ​— Сколько это будет действовать? — спросила Шинобу. Она стояла у кровати, качая на руках тихо сопящего Акио. В её голосе звенело напряжение. — И безопасно ли это для него? ​— Как я уже сказал, предположительно час. Может, меньше, — Кайгаку уже протирал спиртовой салфеткой сгиб локтя Томиоки. — А насчет безопасности... Я не могу гарантировать ничего, Шинобу. Этот состав не проходил клинических испытаний на людях. Только на лабораторных крысах. Но у нас нет выбора. Либо он встает сейчас, либо вы оба трупы. ​Кайгаку нащупал вену и аккуратно, плавно ввел иглу под кожу. Параллельно он бросил быстрый взгляд на монитор показателей. ​Жидкость ушла в кровь Гию. Кайгаку отбросил пустой шприц и тут же взял со стола второй — поменьше, наполненный прозрачным раствором. ​— Как только его пульс подскочит, я введу этот блокатор, — хмуро пояснил врач, следя за приборами. — Он немного снизит колоссальную нагрузку на сердце. Если повезет, Томиока после окончания эффекта не упадет в глубокую кому. ​Монитор запищал чаще. Линия пульса взмыла вверх. Кайгаку резко вогнал второй укол. Звук прибора выровнялся, став частым, но стабильным. Глаза Гию судорожно распахнулись. Он сделал резкий, глубокий вдох, словно ему не хватало воздуха, и попытался пошевелить пальцами. ​— А куда мы сейчас пойдем? — тихо спросила Шинобу, качая на руках зашевелившегося Акио. — Адрес есть, но я совершенно не знаю этот район. ​— На подземной парковке вас ждет машина. Люди Гютаро всё подготовят и объяснят, — Кайгаку перевел тяжелый взгляд на маленького Акио, завернутого в плед. — Но помни одну вещь, Шинобу. Когда приедете на место... ребенка придется оставить там. Его спрячут люди Гютаро. Это ради его же безопасности. С вами ему не выжить. ​Шинобу замерла. На секунду ей показалось, что сердце перестало биться, но в глубине души она понимала, что врач прав. Кенджи и мафия перевернут город в их поисках. Оставить сына с чужими людьми — это самое страшное, что ей приходилось делать, но это был единственный способ спасти ему жизнь. ​Она посмотрела на Гию. Он превозмогая слабость, уже медленно садился на кровати, срывая с груди липучки датчиков. Стимулятор начал действовать: его движения были резкими, а взгляд — неестественно сфокусированным. ​— Идем, — хрипло произнес Гию, протягивая ей руку. ​Шинобу крепче прижала к себе спящего сына, сделала глубокий вдох и вложила свою ладонь в его руку. Время пошло. У них был ровно один час, чтобы сбежать.