Четвёртая глава

Я очнулся. Тело будто окаменело. Я лежал и смотрел прямо в потолок. Первое, что я услышал, — это крики родителей. — Мы должны отвезти его в больницу! — Это кричала мама. — И что мы там скажем?! Ты хочешь, чтобы Ваньку посадили? — А это уже папа. — Он наш сын! А твой ублюдок его изно... — Она не договорила. Я услышал громкий стук. Кажется, папа ударил её. — Не смей, сука! Слышишь меня?! Он и так по твоей милости пропустил три дня в этой ёбаной шараге. Ого. Прошло три дня. Видимо, я всё это время спал. Тело до сих пор болит. — Тебе он важнее сына? Какой же ты урод. За кого я вышла? Снова грохот. Видимо, отец повалил её на пол. Я, не двигаясь, осмотрел комнату. Солнце пробивалось сквозь старую зелёную штору. Похоже, сейчас утро. Я привстал. Больно. Но надо. Кое-как сев, я почувствовал, как сзади всё болит. Руки и ноги подрагивали. Я осмотрел себя. Кто-то переодел и помыл меня. Думаю, это была мама. Вместо драной одежды я увидел свою голубую майку и серые спортивные штаны. Подняв руку, я провёл по волосам. Они чистые! Вау. Такого давно не было. Крики вновь продолжились. Но мне не было страшно. Я ничего не чувствовал. Вообще. Будто меня выключили. — Ты, ёбаная мразь! Ненавижу! Портишь жизнь всем вокруг! — Звон стекла. Отец кинул бутылку в маму. Надеюсь, он не попал. — Да ты шалава. Кто кроме меня с тобой будет? Ты мне ноги целовать должна, что я тебя с прицепом не бросил. Я сложил руки для молитвы. — Отче наш, сущий на небесах... — Ещё одна бутылка. — Да святится имя твоё... — Грохот. Мама кричала. — Да приидет Царствие Твоё... — Что-то упало. Кажется, это был стул. — Да будет воля Твоя, на земле, как и на небе... — Грохот. Он стал ближе. — Хлеб наш насущный дай нам на сей день... — Шаги. Нет. — И прости нам грехи наши, как и мы прощаем должникам нашим... — Скрип двери. Я зажмурил глаза и быстро продолжил. — Но не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого... — Продолжить я не смог. Папа схватил меня за волосы и резко кинул на пол. Больно. Как же больно! Слёзы выступили у меня на глазах. — Ах ты шавка. Уже в восемь лет блядишь. Яблоко от яблоньки. — Он сильнее сжал мои волосы. Кажется, что он сейчас вырвет их с кожей. — Что мать шлюха, что сыночек. Так ты ещё и педераст. Кого я вырастил... — Он резко ударил меня головой об угол кровати. Больно. Глаза папы были синие. Но сейчас они были больше похожи на что-то красное. Будто там горел огонь. Снова об кровать. Он отпустил мои волосы и стянул с себя ремень. — Сейчас я научу тебя, как быть хорошим сыном, а не псиной выебанной. Папа бьёт прямо пряжкой. Она металлическая, со звездой. Этот ремень с армии. Папа, кажется, был лейтенантом. Потом пить начал. Поэтому его попросили уйти со службы, чтобы честь советской армии не позорить. Первый удар был по голове. Второй — по шее. Третий — по рукам. Четвёртый — по левому плечу. Пятый — в живот. Шестой — по ногам. Я упал. Я лежал на полу, а отец продолжал избивать меня. За что? Я ведь не виноват... так ведь? Я же сопротивлялся. Седьмой удар по лицу. Звезда, кажется, меня поцарапала. Восьмой — по правому плечу. Девятый — снова туда. Ещё пять ударов по ногам. Перед пятнадцатым он развернул меня и положил животом на пол. Сейчас будет очень больно. Он поднял майку и схватил скакалку. Она всегда просто лежала у меня под кроватью. Мне нельзя было на ней прыгать. Я не сопротивлялся. Сил попросту не было. Теперь он бил меня скакалкой по спине. Я чувствовал, как горит моя кожа. На пол капала кровь. Видимо, ремень попал по носу. Двадцать шестой удар. Он больнее прошлых. Ещё удар. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Я сбился со счёта. Больно... Как же мне больно! Слёзы текут по щекам и падают на пол. Они смешиваются с кровью. Нанеся самый сильный удар, отец бросил скакалку. — Ещё хоть раз, шлюха ты малолетняя, я узнаю... Убью. — Он ушёл и хлопнул дверью. Громко, у меня зазвенело в ушах. Раздражает. Я встал и на трясущихся ногах подошёл к зеркалу. Оно было заляпанным, но в полный рост. Я смог осмотреть себя. Светло-русые волосы больше напоминали гнездо, прямо как говорила Татьяна Сергеевна. Они отросли и были почти по плечи. Чёлка слегка опускалась на глаза. В серых глазах была пустота. Они стали такими блёклыми. Только слёзы всё ещё текли. Я немного приблизился к зеркалу и смог рассмотреть лопнувшие сосуды в них. На лбу была большая царапина от ремня. Из носа текла кровь. Я дотронулся. Кажется, он не сломан. Это хорошо. Губа немного зажила. Хотя всё ещё была разорвана. Майка в крови. Только штаны чистые. Я снял майку и оглядел тело спереди. Было несколько пятен, которые потом превратятся в синяки. Местами кровоподтёки. Больно. Я повернулся спиной так, чтобы можно было её увидеть. Поверх белых шрамов красовалось множество красных, распухших полос. Из некоторых бежала кровь. Вся спина, и даже плечи, были покрыты красно-розовым цветом. Всё горело. Больно... Я вспомнил, что не домолился. Опустив майку, я подошёл к красному углу. Там висело лишь три иконы: Богородица, Архангел Михаил и Николай Чудотворец. — Ибо Твоё есть Царство и сила, и слава, во веки веков. — Тремя пальцами, как учила бабушка, я перекрестился. — Во имя Отца — Я дотронулся до лба. — И Сына — Грудь. Я заметил, что от пальцев осталось небольшое пятнышко крови. Со лба, похоже, ещё течёт. — И Святого Духа — Правое плечо. — Аминь. — Левое. Я вздохнул. Ещё раз глянул в зеркало и решил, что нужно помолиться Николаю, чтобы быстрее зажило. Я взял молитвенник, что лежал на полке. Ещё один подарок от бабушки. Пролистал на молитву Чудотворцу. «О святителю Николае, угодниче Божий! Ты, будучи милостивым и щедрым заступником всех, взывающих к Тебе, услышь и меня, грешного. Молю тебя о помощи в час испытания, даруй защиту и исцеление. Аминь». Я прочёл и вновь перекрестился. *** Я вышел из комнаты. Отца не было. Хорошо, что он ушёл. Я прошёл на кухню. Мама лежала на полу, на правом боку. Возле головы была лужа крови. Я испугался, она ведь не может умереть, так? — Мама! — Я подскочил к ней и стал трясти за плечо. — Мамочка! Мама, пожалуйста, очнись! Мама, открой глаза! Голос мой стал столь жалостливым, что на секунду стало жаль себя. Я быстро отмахнулся от этой мысли. Как я вообще могу думать о себе? Моя мама умирает. — Мама! Пожалуйста... — С моих глаз на её лицо капали слёзы. — Нет, мама! — Меня захватила истерика. Я рыдал очень громко. Я звал маму. С каждой минутой моё тело ослабевало. Я чувствовал, как проваливаюсь во тьму. *** Не знаю, сколько прошло времени, но я снова уснул. Проснулся от звука множества шагов. Я огляделся. Вокруг было три полицейских. Папа сидел на стуле. Руки были закованы в наручники. Что было дальше, я плохо помню. Вопросы. Вопросы. Вопросы. Маму увезла труповозка. Она умерла. Её убил папа. Нет, отец. Отца забрали в полицию. Меня оставили. Не решили, что со мной делать. Лишь бы не в детдом. Пожалуйста, Боже. Я сидел в своей комнате и молился за упокой моей мамочки. Молился, чтобы у неё всё там было хорошо. Надеюсь, что теперь она в раю. Она заслужила этого. Заслужила счастья и покоя. Интересно, она стала моим ангелом-хранителем? Закончив первую молитву, я перешёл ко второй. Я помнил их ещё со смерти бабушки. Отец мой в Бога не верил. Мама была верующей. Благодаря ей и бабушке меня крестили. Я помолился ещё три раза. Надеюсь, Боженька услышал мои молитвы и с мамой там всё будет хорошо. *** Прошло два дня. Меня решили сослать к тёте Тамаре, сестре отца. Она добрая, но они с отцом не общаются. Я узнал, что его посадят. Восемь лет. Ему дали восемь лет. Тётя сказала, что это из-за меня. Мол, я смягчающее обстоятельство. А я не хочу им быть. Я же человек. Какое я обстоятельство? Почему меня считают как какую-то вещь?